Массовое историческое сознание и историческая наука в СССР 1980-х – начала 1990-х годов («казачье возрождение» на Дону в контексте социально-политических трансформаций эпохи)

Массовое историческое сознание и историческая наука в СССР 1980-х – начала 1990-х годов («казачье возрождение» на Дону в контексте социально-политических трансформаций эпохи)

Вопросы развития исторического сознания и исторической памяти на сегодняшний день – актуальная проблема социологических исследований. Однако, при всей основательности, разработки социологов обнаруживают некоторую замкнутость и теоретическую ограниченность, связанную со спецификой их источниковой базы[1]. Упрощенно-схематичные формулировки опросов не позволяют достоверно и подробно восстановить картину массового сознания и в большей степени отражают стереотипы сознания самих социологов. Следует отметить небезуспешные попытки выйти за границы данного источникового поля, связанные прежде всего со статистическим анализом периодической печати[2]. Естественной особенностью подобных социологических исследований является их слабая степень привязки к конкретным хронологическим и географическим рамкам; безусловно доминируют сквозные исследования, в которых иллюстративным материалом служат данные разных стран и эпох[3].

Иная традиция обнаруживается в исторической науке. Исследования массового исторического сознания оказываются контекстуально связаны с историографической проблематикой. Период второй половины 1980-х годов в этом смысле долгое время был зоной рефлексии, сознание историков искало оправдательные модели собственного участия в трансформациях перестройки[4]. Рассмотрение проблем массового сознания в этой связи оказывалось подчинено рассуждениям по поводу политизации истории и собственной беспомощности историков в кризисных условиях.

Задачи настоящего исследования предопределены необходимостью комплексного рассмотрения вопросов общественного функционирования исторического знания. Работа проводится на стыке истории, социологии и политологии. В задачи работы входит выяснение политических условий существования исторического сознания, мутаций профессионального исторического сообщества во второй половине 1980-х годов, исследование влияния масс-медиа и произведений искусства на исторические представления людей и сдвиги в массовом историческом сознании. При этом в методологическом отношении исследование последнего базируется в первую очередь не на статистических выкладках социологии, а на культурно-антропологическом подходе, который позволяет перейти от приблизительных количественных характеристик к выяснению смысловой наполненности социо-культурных стереотипов. Хронологические рамки исследования – 1985–1991 гг.

Связаны с поставленными задачами группы задействованных источников. Исследование партийно-политического воздействия на историческое сознание ведется на основе изучения партийных и государственных документов. Метаморфозы исторического сообщества реконструируются на базе профессиональной исторической периодики и мемуарной литературы. При изучении массовых исторических представлений были задействованы материалы социологических исследований и источники личного происхождения (письма, личные свидетельства). Во всех направлениях исследования и в особенности применительно к проблемам медийной детерменированности исторического сознания привлекались материалы популярной периодической печати. Наконец, с целью изучить направленное воздействие художественной интеллигенции на массовое историческое сознание были исследованы произведения литературы и кинематографа.

Перестройка в СССР второй половины 1980-х – начала 1990-х годов стала широкомасштабным политическим проектом. Одним из важнейших элементов перестройки стало использование манипуляций массовым сознанием для осуществления политической модернизации и обеспечения выживаемости в политической борьбе. При этом эффективным рычагом изменения политических ориентаций населения стала апелляция к историческим представлениям, традиционно составляющим основу политического мифотворчества.

Уже в первый период перестройки (до 1987 г.) обнаружилось повышенное внимание власти к вопросам истории. Важной задачей было создание привлекательного идеала, мобилизующего массы на поддержку реформ. Генсек и его окружение по-прежнему нуждались в обосновании своей позиции через исторические мифы, утверждающие ее преемственность с наиболее позитивно воспринимаемыми периодами истории. Для этого было принято решение усилить внимание к опыту Октябрьской революции и Ленину как главному авторитету и примеру для подражания. Так возник главный исторический символ перестройки и ее лозунг: «Назад к Ленину!». Прославление революционного прошлого дополнялось призывами более активно изучать современное общество, раскрывать связи исторического наследия с современной политической практикой, добиваться подлинно научного понимания истории. Через воспитательную функцию истории такое понимание должно было стать достоянием всего народа.

C 1987 г. методика обращения с историческими символами меняется. Новой задачей, решение которой подготавливало поступательное движение реформ, было проведение критической компании, раскрывающей ошибки и недостатки предшествующих периодов. Главной новацией Горбачева стало использование марксизма в целях критики самого советского общества. Работа с историческими символами становится более диалектичной: позитивный опыт Октября противопоставляется искажениям, деформациям, допущенным в последующие периоды. Были выдвинуты основные объекты исторической критики: культ личности Сталина и брежневский застой.

Оба этих аспекта отчетливо прослеживаются в конкретных шагах власти в рамках ее идеологической политики. При этом можно выделить несколько методов управления историческим сознанием, которые пыталась реализовать власть. С одной стороны, были отработаны модели прямого воздействия на общество. Узловыми точками, определявшими официальное отношение к историческому наследию, были выступления партийных лидеров, приуроченные к тем или иным знаменательным датам в жизни страны[5]. Между этими ориентирующими докладами оценки прошлого и его связь с текущим моментом транслировались со страниц официальной периодики. Кроме этого, важными для формирования исторического сознания являлись запущенные властью процессы пересмотра решений предшествующего руководства: реабилитация репрессированных, отмена постановлений по переименованию некоторых объектов, названных в честь критикуемых исторических деятелей и т. д.

Однако главными и наиболее эффективными оставались механизмы опосредованного воздействия. Передаточным ремнем служила интеллигенция. Применительно к трансляции исторических представлений можно выделить несколько таких механизмов. Во-первых, стимулирование научной интеллигенции к ведению разработок и публикации материалов по заданным направлениям. Во-вторых, ослабление цензуры в отношении художественных произведений и выступлений публицистов.

придавал исключительное значение академическим учреждениям, поскольку именно ученые, по его убеждению, были призваны помочь в разработке модели реформ. В адрес историков зазвучали настоятельные призывы «перестраиваться».

Однако ситуация, сложившаяся в исторической науке к середине 1980-х годов, не способствовала быстрому усвоению историческим сообществом новых импульсов. Начавшиеся было после смерти Сталина подвижки в сторону переосмысления некоторых явлений советской истории и модернизации общей концепции социалистического развития были пресечены. Стоит упомянуть травлю редакции журнала «Вопросы истории» в 1956–1957 гг.; кампании в адрес , , ; разгром редакций «Военно-исторического журнала» (1967 г.) и «Нового мира» (1969–1970 гг.). Немало сил было положено на дискредитацию «нового направления» в исторической науке, связанного с развитием некоторых идей Маркса, теорией многоукладности, концепцией азиатского способа производства. Печально известное всесоюзное инструктивное совещание на Старой площади (сектор истории Отдела науки ЦК КПСС) в марте 1973 г. было посвящено разоблачению историков-«ревизионистов». Эта победа на «идеологическом фронте» была закреплена мощной кампанией в печати и кадровыми перестановками.

Несколько нелицеприятных кампаний было организовано непосредственно перед началом перестройки. По заказу международного отдела ЦК в № 4 журнала «Вопросы истории» за 1984 г. была напечатана статья , содержащая прецедент положительной оценки деятельности [6]. По сигналу более высоких инстанций журнал «Коммунист» напечатал разгромную рецензию [7], за которым последовало покаянное письмо главного редактора «Вопросов истории».

Эти тенденции последних десятилетий предопределили реакцию историков на первые импульсы перестройки. Призыв «перестраиваться», развертывать «научные дискуссии», который последовал из того же сектора истории отдела науки ЦК, был воспринят с недоверием. Для реализации новых задач привлекались старые кадры, приученные к тоталитарному управлению и незаинтересованные в новациях. В связи с этим первые шаги были связаны с сугубо формальными мероприятиями, не связанными с реальным оживлением научной жизни.

Программные документы, статьи, выступления начального периода перестройки – как властей предержащих, так и представителей науки – пронизаны специфическими мифологизированными представлениями о роли науки в социальном прогрессе. Их можно охарактеризовать как крайний технократизм, упрощающий общественную реальность до однонаправленных субъектно-объектных взаимодействий, где верный научный подход способен реализовать социальную инженерию любой сложности. И если естественные науки объявлялись ответственными за ускорение экономического развития, то в сфере политической и социальной главная роль отводилась гуманитариям, в том числе историкам.

Вместе с тем, первоначальный план мероприятий действительно предельно формализовал реализацию «перестроечных» начинаний. Добиться реальных сдвигов пробовали считанные единицы. Среди них – , опубликовавший в журнале «Коммунист» статью «Прошлое и мы»[8]. Этой статьей Афанасьев начинает развивать идею о важности «уроков истории» для настоящего, оставаясь пока что на позициях «марксистско-ленинского историзма». При всей сохраняющейся ортодоксальности стиля, статья явила собой новый взгляд на обращение с прошлым. Афанасьев предлагает отказаться от одноцветно-позитивной картины исторического опыта страны: «Непристойны, а подчас и небезобидны попытки идеализации истории, сюсюканье, “гармонизация” минувшего, которое всегда было сложным, неоднозначным, противоречивым, драматическим». Так начинает свое распространение критическая парадигма исторического сознания, ярко проявившаяся впоследствии в «перестроечной» публицистике. Немалый резонанс вызвала критика Афанасьевым перспективных комплексных программ: «В них слабо просматривается нацеленность на новое в науке, они нуждаются, видимо, в дополнительной проработке и с точки зрения их комплексности». Вслед за данной публикацией последовал ответ консервативных сил: статья главы Отделения истории АН СССР , затем уход Афанасьева из журнала «Коммунист» (даже несмотря на сменившееся руководство).

Тем не менее, маховик перемен в науке медленно начал раскручиваться. Залогом необратимости и эффективности изменений являлись кадровые сдвиги и смена самих механизмов управления. В декабре 1986 г. тот же был назначен на должность ректора Московского государственного историко-архивного института. Свой институт Афанасьев превратил в легальную базу пропаганды критического взгляда на сталинистскую официальную историографию, организовав (с середины марта 1987 г.) для публики чтения «Социальная память человечества». На них выступали с лекциями профессора и .

Немаловажным моментом в перестройке науки стали попытки демократизировать систему управления. Так возникли проекты реорганизации Академии наук, в том числе, внедрения системы альтернативных демократических выборов ee руководства. Однако вся иерархическая структура, бюрократизированная, как и прочие советские учреждения, с трудом подвергалась изменениям.

Поставленные властью задачи привели в движение систему исторической науки. Однако первым следствием стало нарастание методологического кризиса и потеря однозначных ориентиров и критериев оценки прошлого и настоящего. Стали реформироваться теоретические подходы к истории, целые направления исторических исследований. Так, при активном участии произошла активизация клиометрических исследований и разработок проблем альтернативной истории. Состоялись дискуссии по разнообразным проблемам советской истории, на которых вырабатывались и новые методики рассмотрения советского общества. Интересной и продуктивной стала дискуссия по вопросам периодизации советской истории[9]. Происходил осторожный поиск новых методологических оснований, хотя и на базе исторического материализма. Так, предложил свою концепцию многофакторности исторического развития[10]. Однако для этих поисков было характерно то, что они, как правило, отставали от попыток осмысления тех же тем на уровне публицистики. Так, лишь в самом конце 1988 г. в журнале «Вопросы истории» появился дискуссионный материал по проблемам сталинского правления и исторических альтернатив после смерти Ленина[11]. Ряд ученых выступили с достаточно радикальной критикой методов управления в 1930-е годы[12], хотя эти выводы так или иначе уже не раз звучали в публицистике. Симптоматично, что, скажем, построил свое выступление, отталкиваясь от комментариев к статье в журнале «Новый мир»[13].

Марксистская критика оказалась не самым эффективным инструментом идеологической борьбы. Обращаясь к наиболее показательным публикациям в исторических журналах, нетрудно заметить, в какую растерянность и методологическую неразбериху оказались погружены советские обществоведы. Надежды власти на то, что простое приложение марксистско-ленинской теории к советской истории даст ответы на все вопросы и покажет пути выхода, оказались несбыточными. Потребности мифологизаторства требовали создания однозначного «черно-белого» облика советской истории. Революция и нэп – периоды управленческой мудрости и народного героизма. Сталинщина и застой – черные годы репрессий и деформации социализма. Однако при попытках концептуального обоснования подобных мифов выяснялось, что вырывать из истории одни периоды и воспевать другие невозможно без ущерба для научности и принципа историзма, который декларировался как один из краеугольных принципов исторической науки. Так, главным препятствием историков конца 1980-х стало противоречие двух главных принципов – историзма и партийности. Выйти из этого противоречия без потерь было невозможно.

Историческое сообщество обнаружило свою беспомощность перед лицом резко ускоряющихся политических изменений. Ученые в основном лишь повторяли партийные постановления о необходимости «ускорения». Своеобразным тормозом послужила высокоразвитая рефлексия, глубокое понимание противоречий и недостатков советской системы науки.

Следует заметить, что историческое сообщество в условиях ослабления идеологического контроля проявило свою неоднородность. В оценке проблем реформирования науки выделилось несколько позиций. Высший эшелон функционеров высказывался о недостаточной теоретической подготовке, неразработанности программы реформирования. Иными словами, имел место тот же технократизм и принципиальная установка на управляемость социального развития. Между тем основная масса историков понимала, что сдвинуть процесс с мертвой точки поможет лишь активная поисковая работа, выдвижение новых идей и оригинальных творческих подходов.

Важно упомянуть деятельность таких историков, как и , активно выступавших в печати с критикой институциональной системы советской исторической науки, конкретных ее руководителей (Ваганова, Трапезникова). В этом контексте необходимо отметить работу по подготовке нового учебника по истории КПСС. Наиболее действенный и глубинный путь влияния на массовое историческое сознание предполагает использование ресурсов школьного и вузовского преподавания истории. Не случайно перестройка педагогической деятельности стала одной из приоритетных задач, поставленных перед историческим сообществом. И здесь дело было даже не столько в том, чтобы действительно создать учебник, исправляющий недостатки прежних вузовских учебников, отражающий новые подходы и обслуживающий новый политический заказ. В условиях столь быстро менявшейся политической конъюнктуры эта попытка вряд ли могла быть удачной. Существенно более важным оказался тот факт, что создание учебника стало объектом широкой дискуссии, в которую оказались вовлечены вместе с маститыми учеными педагоги вузов, школьные учителя. Таким образом расширялось поле поиска, активизировались творческие элементы на низовых ступенях педагогического сообщества, которые, собственно, и определяют массовые стереотипы восприятия истории, закладывающиеся в школе. Начался обмен мнениями по вопросам периодизации истории КПСС и соответствующему структурированию учебного материала, о том, насколько правомерен полемический и вариативный принципы изложения в учебнике, какие выводы допустимы, как освещать те или иные конкретные этапы и явления.

Историки постепенно двигались в русле тех перемен, которые захватили и научное сообщество, и массовое сознание советского общества. Однако в условиях напряженной внутренней работы, колебаний, переосмыслений, принципиальных дискуссий от историков-профессионалов не приходилось ждать мгновенного появления новых текстов, доступно перетолковывающих историю для массового читателя. Аппарат официальной науки с жесткой цензурой в профессиональных изданиях также не был приспособлен для быстрого и оперативного реагирования на нужды массового исторического сознания и даже на те цели, которые отчетливо видели и ставили перед собой сами историки.

Учитывая это, можно понять, почему в качестве другого рычага воздействия на массовое сознание называл творческую интеллигенцию. Характерно и то, что практически в самом начале перестройки заметно смягчились цензурные ограничения в выпуске художественных произведений. Эмансипация художественной интеллигенции началась со съездов творческих организаций, состоявшихся в 1986–1987 гг. Интеллигенция с жаром обсуждала сложившиеся в советском искусстве отношения: систему редактуры, цензуры, художественной критики. Однако это практически не отразилось на реальном творчестве. Культурный ландшафт страны стремительно менялся, но в основном за счет доступа к ранее запрещенным произведениям, а не через актуальный художественный процесс, который оказался периферийной сферой деятельности интеллигенции. Значительное место в информационном пространстве перестройки заняли произведения литературы и кинематографа, посвященные различным периодам советской и российской истории.

Третьим звеном в реализации политики «гласности» (кроме научной и художественной интеллигенции), самым активным и деятельным, стала журнальная и газетная публицистика. Выделяется группа периодических изданий, начинающих собственными средствами открывать народу правду о прошлом. С одной стороны, это несколько газет: «Советская культура», «Московские новости», «Литературная Россия». С другой – так называемые «толстые» журналы, включая «Знамя», «Новый мир», «Октябрь». Особое положение занимал журнал «Огонек».

Были найдены и использованы следующие журналистские приемы:

1) Разоблачение исторических фальсификаций, открытие “белых пятен”, страниц, персонажей. Учитывая, что история советского времени включала пласт исторических фальсификаций, замалчиваний, довольно легко было привлечь внимание читателя, объявив, что именно данная статья открывает, наконец, всю правду.

2) Оценка исторических событий по современной шкале нравственности. Практически во всех работах присутствует нравственный пафос, обличительная или, напротив, восторженно-некритическая оценка различных событий. Апеллируя к простым человеческим чувствам, авторам удавалось создать у читателя эмоциональную сопричастность истории.

3) Исторические аналогии и попытка связать проблемы и перспективы современного общества с теми или иными этапами истории. Постоянно подчеркивалось, что история актуальна и злободневна, правильное ее понимание откроет светлые перспективы.

Умело сочетая различные приемы, публицисты легко овладели общественным мнением и повели его за собой.

Содержательный анализ исторического мифотворчества позволяет выявить несколько «узлов памяти», наиболее эффективно задействованных в политическом пространстве. Изначально важным для команды Горбачёва было придание нового, актуального звучания событиям Октябрьской революции: параллели с Октябрем использовались для легитимации нового политического курса. Следующей по значимости была масштабная кампания, имевшая целью отторжение «сталинизма» массовым сознанием. У обоих «узлов» были менее значимые спутники: хрущевская «оттепель» как первая попытка восстановления верного курса Октября и брежневский «застой» как реакционная попытка ресталинизации. На следующем этапе, когда общественное сознание стало вырабатывать нешаблонные модели восприятия прошлого, стали актуальными кризисные, переломные моменты истории как источник возможных альтернатив исторического развития. Ключевым в этом плане стал период после смерти Ленина.

На протяжении 1988–1989 гг. кристаллизуются «почвенная» и «либеральная» мифоисторические модели. Первая апеллирует к ценностям самодержавной России, отрицая революционный этап и терпимо относясь к сталинскому прошлому. Вторая в основном отказывает в позитивном содержании российскому и советскому историческому опыту (делая лишь некоторые исключения для февральской демократии), ориентируется на демонтаж патриотических идеологем и призывает перенимать опыт стран Запада.

Политический, художественный, журналистский истеблишмент, как было показано, активно включился в разработку проблем исторической науки, оказавшись впереди профессиональной историографии. Специфика этого явления в рамках политического процесса перестройки заключалась в том, что пересмотр исторических представлений, расширение введенного в оборот фактографического материала и сдвиг оценок имели в качестве четко осознанной цели влияние на массовое сознание, изменение политических ориентаций населения и формирование общественной поддержки реформ.

Помимо воздействия «сверху», массовое историческое сознание формировалось и питалось инициативами «снизу». Наряду с возросшим вниманием к историческим публикациям, политика «гласности» породила еще один эффект: в связи c общим ростом политической ангажированности общества возникает стремление высказываться у «простых советских людей». Неотъемлемым спутником публицистического бума стало появление так называемой «читательской публицистики»: на редакции периодических изданий обрушивается шквал писем с комментариями, мнениями, изложением собственного опыта читателей. Часть этих материалов публиковались на страницах самих этих изданий. Данный феномен позволяет диагностировать явления взаимодействия и влияния интеллигенции на массовое сознание, те деформации, которые претерпевала журнальная пропаганда на уровне массового сознания.

С другой стороны, массовое сознание порождало собственные импульсы, и соответствовавшие, и противоположные сдвигам, инициированным властью и интеллигенцией. Зачастую эти импульсы служили основой для самоорганизации общества «снизу», возникновения «неформальных» движений.

Политика власти по активизации массового сознания оказалась достаточно успешной. Начиная с 1987 г. наблюдался резкий всплеск интереса к темам и персоналиям, которые оказывались в фокусе актуальной исторической публицистики. Стал оформляться новый тип исторического сознания, в чем-то унаследовавший традиции 1960-х годов – ориентированный на критическое восприятие исторического опыта и поиск «всей правды о прошлом». При этом сохранялись инерционные структуры в массовом историческом сознании, носители которых были склонны к ортодоксально-апологетическому отношению к советской истории. До конца 1989 г. продолжало доминировать позитивное восприятие основных исторических ценностей, декларировавшихся официальной властью во главе с . С 1990 г. в массовом историческом сознании наблюдается инверсия исторических символов, происходит отторжение советского прошлого; основной сегмент массового сознания оказался захвачен либерально-западническими моделями восприятия истории. На противоположном полюсе консолидировалось консервативное сознание нового типа, в какой-то мере дистанцировавшееся от традиционной советской ортодоксии. Цементирующим составом для него стали державное прошлое, антисемитизм, вера в конспирологические теории.

Начиная с 1991 г. имели место сокращение массовой политической активности, спад революционной веры, определенное разочарование во вновь обретенных ценностях, дезориентация и нравственные сомнения в правильности произошедших переоценок.

политическая активность общества привела к бурному росту неформальной активности населения. Достаточно часто узловыми идеями, вокруг которых происходила его самоорганизация, становились инициативы по возвращению обществу памяти о тех или иных исторических событиях. Наиболее интересными феноменами такого рода стали общество «Память», «Мемориал», движение «казачьего возрождения». Подобные инициативные группы сами стали субъектами формирования массового исторического сознания.

Особенную эффективность историческое мифотворчество проявило на региональном уровне, для придания политического веса национальным движениям. Историческая аргументация стала для них главным козырем. На основе программных и идеологических документов этих движений можно выделить несколько основных задач, которые выполняла историческая мифология в политическом пространстве этносепаратизма:

1) Создание образов народов-мучеников. Этой цели служила прежде всего информация из истории ХХ в.: депортации предвоенного, военного и послевоенного периодов, сталинские репрессии, перекосы в национальной политике советского государства.

2) Создание мифов о героическом прошлом народов. Для этого актуализировались события древней и средневековой истории, вспоминались в идеализированном виде те периоды, когда народ имел суверенное государство.

3) Обоснование принадлежности этноса к иной цивилизации, не совместимой с советско-российской, с целью пропаганды отделения и полного исключения из сферы геополитического влияния Москвы.

Богатый материал для анализа исторического мифотворчества дает Кубань, республики Северного Кавказа, в меньшей степени – Ставрополье. На Дону этот процесс проявился в движении «казачьего возрождения». Уже в его самоназвании раскрывается ретроспективно-утопический характер движения, ищущего в прошлом политический идеал для настоящего. Возникают многочисленные местные организации, декларирующие культурно-исторические цели своей деятельности. В подавляющем большинстве приоритет отдан «историческому и духовному возрождению казачества» (Донецк, Белая Калитва, Ростов, Каменский район), «изучению, возрождению и пропаганде многовековых истории, культуры, традиций и обычаев» (Новошахтинск, Донецк, Волгодонск), «патриотическому воспитанию молодежи». Достаточно часты мотивы восстановления исторической справедливости в отношении казачества и его заслуг перед отечеством[1].

«Казачье возрождение» начинается в 1987 г. как движение по восстановлению (при поддержке местных комитетов КПСС) былой славы «красного» казачества и движется сначала в русле общего очищения революционных идеалов. В идеологии «казачьего возрождения» появляется сильный националистический элемент, который принимает форму антисемитизма. Широко муссируется теория сионо-масонского заговора, согласно которой революционеры еврейской национальности извратили ленинский курс и устроили геноцид казачества, «расказачивание». Для этого привлекаются открывшиеся документы и, в частности, секретное циркулярное письмо ЦК РКП(б) об отношении к казакам, подписанное . Происходит активное возвращение в массовое историческое сознание имен казаков – героев войн и революций. Учредительные документы и материалы конференций уже на первом этапе «казачьего возрождения» достаточно четко обрисовали круг положительных и отрицательных исторических личностей. В число первых попали Думенко, Миронов и Платов, в отношении которых тут же начались бурные, поддержанные властью кампании по реабилитации и «возвращению добрых имен». Второй эшелон героев составили многочисленные лидеры казачьих выступлений в царской России. Среди антигероев оказались Троцкий, Свердлов и прочие «извратители» революционных идей. Так, в программе историко-культурного общества «Донской казачий круг» особым пунктом значилось: «переименовать в городах и станицах Дона названия улиц, площадей, связанных со Свердловым – главным инициатором расказачивания – в имена донских казаков-героев»[1]. Белые казаки на первых порах оставались по умолчанию за границами казачьего мифа.

Особенно актуальными в массовом сознании стали новочеркасские события 1962 г. Летом 1989 г. эта тема широко обсуждалась в центральной прессе[1], что вызвало волну откликов у населения региона. По словам , доцента кафедры философии Новочеркасского политехнического института, «“возня” вокруг события, случившегося в Новочеркасске 27 лет тому назад» нужна «лишь тем, кто пытается возродить партию конституционных демократов (кадетов)»[1]. Пример альтернативного взгляда демонстрирует отзыв Н. Земченко, доцента кафедры истории КПСС того же института: «Публикация статьи… своевременна и полезна, потому что она отбрасывает всевозможные сплетни и догадки. И еще потому, что во времена гласности люди должны знать правду, уметь извлекать уроки из прошлого, какими бы горькими они не были»[1]. Оба отзыва, направленные в Областной комитет КПСС, иллюстрируют противоборство двух типов исторического сознания, носители каждого из которых в тот период апеллировали к официальной власти.

Следующей стадией в перемене образа казачества в историческом сознании стали попытки морального уравнения белого и красного казачества. На собрании «Казачьего круга Дона» 13 мая 1990 г. эту идею выразил , предложивший «прекратить деление казачества на “красных” и “белых”, так как трагедия общая»[1].

Вскоре промежуточный тип исторической идентификации уступает место «белоказачьей» идее. В качестве «золотого века» казачьего Дона стал выступать период 1918–1919 гг., т. е. время существования независимого Всевеликого Войска Донского в атаманство генерала . Был восстановлен флаг и герб Войска, гимн «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон». Стала активно восстанавливаться и заново разрабатываться символика казачества. Таким образом, «казачье возрождение» обнаруживало черты сходства с другими национальными движениями: выбирался идеальный образ в прошлом, создавался в массовом сознании ореол мученичества, восстанавливалась историческая символика. Однако были и принципиальные отличия. Казакам пришлось доказывать этнический характер своей общности. В историографии достаточно прочно утвердилась традиция считать казачество сословием, а не национальностью, поэтому его идеологам еще нужно было обосновать право казачества на самоопределение. Здесь мы обнаруживаем массу примеров разнообразных исторических интерпретаций. В ход шли самые разные теории, например, идеи , призывавшего искать начало истории казаков во временах этрусков и Троянской войны[1].

Возникали новые исторические мифы, в том числе такие экзотические, как миф об уничтожении казачьей республики в Альпах в 1945 г.[1] Активизировалось внимание к православию и наследию белого движения, вплоть до организации мемориального похода 20 марта 1991 г. в память о Ледовом походе[1]. Все эти проявления новой исторической идентичности находились в русле общей десакрализации советского прошлого, бурно развернувшейся в органах центральной печати в 1990–1991 гг.

Важным источником, проливающим свет на связь между активностью политиков и неформальных организаций с массовым сознанием, дают результаты социологических исследований. Опросы, проведенные в конце 1990 г., свидетельствуют, что большинство населения региона (65%) в основном положительно оценивало процессы, связанные с возрождением казачества. Почти каждый второй (47% опрошенных) считал, что он связан своим происхождением, воспитанием или каким-либо еще образом с донским казачеством (хотя по данным социологов в области проживало 10–12% казаков). 35% полагало, что основной целью казачьих движений являлось «восстановление культуры, традиций, обычаев»; 16% – «создание силы, выражающей интересы казачества»; 10% – «восстановление полной и правдивой истории казачества»; 8% – «восстановление исторической справедливости»; 8% – «восстановление самостоятельности или автономии»; 6% – «возрождение всего уклада жизни донских казаков». Каждый четвертый из опрошенных считал казачье движение чисто политическим, а еще 33% определяли его как сочетающее элементы и историко-культурного, и политического движения[20]. Более детальный анализ общественного мнения по возрастным группам обнаруживает бóльшую долю положительно относящихся к казачеству среди молодежи[21].

Феномен массовой поддержки «казачьего возрождения» особенно любопытен в свете той политической позиции, которую занимали казачьи организации в этот ключевой период политической борьбы. Безусловно, движение было политически неоднородно, однако намечалась тенденция: от поддержки и сотрудничества с советской властью оно переходило к демонстративному дистанцированию ото всех политических сил. Подчеркивая свое неприятие как коммунистов, так и радикал-демократов, казаки настаивали на собственном, как правило, православно-монархическом политическом пути, либо хотели поставить себя вне политики. Население региона в конечном счете поддержало либерально-демократическую альтернативу, сохранив свое сочувственное отношение к казачьему движению. Дело здесь, как нам видится, в том, что культурно-исторический резонанс «казачьего возрождения» значительно превышал политический вес казачьих организаций. Это напрямую связано с происходившим выправлением деформированных коммунистической идеологией сегментов социальной памяти.

В массовом историческом сознании можно выделить элементы, связанные с историческим мифотворчеством и исторической памятью. Первое в значительной мере соприкасается с политической конъюнктурой (по этому принципу происходила трансформация отношения к советскому прошлому в целом и отдельным его этапам). Вторая является производной от индивидуального и семейного исторического опыта. Она значительно сильнее на локальном уровне. Поэтому казачье возрождение оказало столь стойкое влияние на общественное сознание: оно затронуло проблему генеалогических корней и семейной преемственности. Охваченная революционным подъемом масса постоянно подвергалась влияниям, имела непостоянную политическую идентичность, однако обстоятельства личного прошлого затрагивали приватное пространство, были жизненно важны уже для индивидуального, а не массового сознания.

Таким образом, политические трансформации второй половины 1980-х – начала 1990-х годов в СССР стали рычагом глобальных ментальных сдвигов в сознании целого народа. В этот период осуществлялась порой целенаправленная, порой спонтанная политика социально-психологических манипуляций. Необычайно рельефно данные процессы высветились на уровне массового исторического сознания.

Официальное руководство страны обнаружило способность к отказу от традиционных, отработанных десятилетиями методов контроля над массовым сознанием, оценило эти методы как непригодные для решения модернизационных задач. Политическая практика показала эффективность такого социального манипулирования, основным рычагом которого являлись средства массовой информации. В процессе перестройки руководство осуществляло перебор инструментов, реализуя возможности наиболее действенных из них: публицистики и художественного творчества.

Обеспечение общественной поддержки реформирования с самого начала выстраивалось на обширной базе политического мифотворчества. Обеспечить иллюзию силы и состоятельности помогали историко-генетические мифы, обоснование реформаторских инициатив шло с использованием исторической критики. Это предопределило активное втягивание исторической информации в актуальное политическое пространство.

Изменение политического климата, смягчение цензуры, сдвиги в содержании и направленности печатных СМИ вызвали эмоциональный подъем в обществе, всплеск интереса к широкому кругу проблем общественного развития. В отношении к истории наблюдался переход от доминировавшего прежде патерналистски-авторитарного исторического сознания, основанного на полном доверии и оправдании деятельности власти, к альтернативным его типам, включающим элементы критического отношения к прошлому, представления о вариативности исторического пути.

Шаги по смягчению политического режима и частичной демократизации привели ёва к необходимости отстаивать свои позиции в политической борьбе. Его промежуточная между радикал-демократами и коммунистами-ортодоксами позиция оказалась невыигрышной. Инициатива, сперва в периодической печати, а затем и в открытом политическом противостоянии, перешла к более радикальным силам. Стремительное размежевание и структурирование политического пространства на плюралистической основе начиная с 1988 г. привело к распространению альтернативных моделей историко-политического мифотворчества: почвенной и либерально-рыночной. Соответствующее разделение произошло и в массовом историческом сознании, где неактивные прежде консервативные настроения актуализировались «почвенниками». Предельно упрощенная гиперкритическая модель либералов более соответствовала массовым настроениям на период 1990–1991 гг., когда общество насытилось информацией и ожидало реальных политических сдвигов.

Политические предпочтения людей напрямую влияли на их отношение к прошлому страны. В связи с этим 1990–1991 гг. стали временем стремительной инверсии исторических символов, отторжения советского прошлого, что было следствием роста политической популярности лидеров либерального лагеря. Однако анализ локального исторического сознания, отношения к событиям, связанным с личной и семейной историей, национальным и духовным традициям показывает, что за конъюнктурным пластом легко меняющихся взглядов лежали более устойчивые структуры, связанные с исторической памятью.

 

[1] Так, ученые занимались интерпретацией данных, собранных в ходе нескольких масштабных проектов (1989, 1990, 2001 и 2003 гг.). О результатах данных исследований см.: Тощенко сознание и историческая память. Анализ современного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4; , Полетаев представления о прошлом: источники и репрезентации. М., 2005.

[2] 1917 год в «толстых» журналах 1985–1994 гг. Опыт историко-социологического исследования // Социологические исследования. 2003. № 3; Он же. Опыт количественного анализа массовых информационных источников: Монография. Н. Новгород, 2004.

[3] , Знания о прошлом: теория и история. В двух томах. Т. 1. Конструирование прошлого. СПб, 2003, Т. 2. Образы прошлого. СПб., 2006; "Цепь времен": Проблемы исторического сознания. М., 2005 и др.

[4] Кризис исторической науки или наука в условиях общественного кризиса: отечественная историография второй половины 80-х – начала 90-х // Советская историография. М., 1996; Наше непредсказуемое прошлое. Полемические заметки. М., 1995.

[5] См., например: Стратегия ускорения – ленинизм в действии. Доклад товарища на торжественном заседании, посвященном 116 годовщине со дня рождения // Правда. 19апр.; Курсом Октября, в духе революционного творчества.  Лигачёва на торжественном собрании, посвященном 69-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции, в Кремлевском Дворце съездов 6 ноября 1986 года // Правда. 1986. 7 ноя.; С. Октябрь и перестройка: революция продолжается. М., 1987; Слово о Ленине Президента СССР, Генерального секретаря ЦК КПСС на Торжественном собрании, посвященном 120-й годовщине со дня рождения , 20 апр. 1990 г. М., 1990.

[6] Амбарцумов причин кризиса 1921 г. и путей выхода из него // Вопросы истории. 1984. № 4.

[7] Бугаев позиция // Коммунист. 1984. № 14.

 

[8] Прошлое и мы // Коммунист. 1985. № 14.

[9] Дискуссия о периодизации истории советского общества // История СССР. 1988. № 3.

[10] Исторический процесс многомерен // Вопросы истории КПСС. 1988. № 9

.

[11] «Круглый стол»: Советский Союз в 30-е годы // Вопросы истории. 1988. № 12.

[12] См., например, выступление : «В 30-е годы мы пробежали большой путь, но без репрессий, без страшных потерь могли бы сделать значительно больше» (Вопросы истории. 1988. № 12).

[13] Истоки // Новый мир. 1988. № 5.

[14] ЦДНИРО. Ф. 9. Оп. 102. Д. 597.

[15] ЦДНИРО. Ф. 9. Оп. 102. Д. 349. Л. 43.

[16] ЦДНИРО. Ф. 9. Оп. 101. Д. 176. Л. 3.

[17] Там же. Л. 4.

[18] Там же. Оп. 102. Д. 349. Л. 13.

[19] Древняя история казачества. Новочеркасск, 1915.

[20] ЦДНИРО. Ф. 9. Оп. 102. Д. 597. Л. 7.

[21] ЦДНИРО. Ф. 9. Оп. 103. Д. 517. Л. 33.