Переселенцы

Анатолий Косенко

П Е Р Е С Е Л Е Н Ц Ы

Роман-трилогия

Ставрополь 2009 г.

ББК 84(2Рос=Рус) 6-5

К 71

К 71 Переселенцы: Роман в 3-х книгах. Книга первая. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2009.

Это произведение - историю одного безвестного русского рода крестьян-переселенцев из далёкого Семиреченского села, расположенного в Казахстане на границе с Китаем, - создавали многие люди. Это коллективный труд.

Судьба рода переселенцев - судьба страны. Сюда вошли устные рассказы Касьянова Семёна Фёдоровича, дневниковые записи, документы, книги из его библиотеки, а также воспоминания сельчан.

Жизнь в биографической динамике дочери его - Ирины Семёновны, её братьев и сестры. Судьба Косенко Петра Ивановича, его сына, Никиты Петровича и родственников.

Сложные перипетии путей становления детей Ирины Семёновны и Никиты Петровича, а также их внуков. В повествовании нет выдуманных сюжетов, описана быль и действительные факты.

Издание осуществляется за счет автора

ISBN -7 © текст, 2009

© Дизайн обложка , 2009

© Издательство СГУ, 2009

Часть первая.

Молочайкины.

Начало мая 1895 года. Высокогорное село Семиречья на границе с Китаем.

Раннее утро. Восток заалел. Пропадают звёзды. В саду перекликаются пичужки. Отработали свою смену третьи петухи. Потянуло прохладой. Туман, как молочный кисель, сделал невидимыми деревья, обрывы, скалы.

Поместье располагалось на улице Садовой, лихо переиначенной переселенцами в Садырь. Улица шла по изгибу горы, как коромысло, огибая основание её. Фамилия хозяина поместья была Касьянов, однако её мало кто знал, кроме официальных лиц в волостной управе, а больше их знали как Молочайкины. Такая кличка присохла к ним из-за того, что на большей части пашни, когда разрабатывали заимку, получив долю, произрастал молочай – сорняк среди культурных зерновых чувствовал себя великолепно. Семена в виде пуха, как метель, ветром гнало со средины августа, через Концов ключ до самой Кызылки, так и присохла эта кличка к семейству Касьяновых, но это не считалось в селе оскорбительным. Это считалось – «зовут по - уличному».

Участок поместья задами упирался в Шамров ключ, а за ним на взгорье стояла недавно отстроенная Кубраком сельская больница с жилым домом врача, часовней для усопших, сараями для топки, прачечной, складами, конюшней, воловней. Рубили её мастеровые люди из стволов тяньшанских елей. Всё было продумано до мелочей: спиленную древесину высоко в горах под ледниками подтягивали после обрубки веток к горной реке Тентек, складировали и, когда начиналось летнее половодье, сплавляли по реке. Участок реки, где стоит село, изгибом уходит вправо и этот перекат воды использовали для вылавливания и подтягивания брёвен. Пуская сплавляемые брёвна, в горах, с закатом солнца, ели, как струны, плыли по реке у села ранним утром, когда вода не могла проявлять буйный норов. Приплывали к месту назначения почти все, исключая несколько стволов из тысячи, которые превращались в щепу от ударов о вековые скалы.

Переселенцы думали жить долго и поэтому основательно обустраивались. Переправляемые брёвна ещё несколько лет лежали на месте строительства больничного городка, пока не дали обильную, пахнущую живицу, смолу, отдающую янтарём на ярком солнце высокогорья. Когда были отстроены все полагающиеся по проекту сооружения без единого железного гвоздя, ударив по углу сруба обухом топора, можно было слышать звон морёного леса, песню вековой тяньшанской ели. Проложенная мхом между морёными брёвнами, с законопаченным первым венцом и с крышей из оцинкованного железа, на взгорье села стояла больница, которой надлежало стоять не один век, помогая людям здоровьем, провожая хвори и недуги. Таким же путём строили красавицу деревянную церковь, и школу, располагая их на господствующих высотах, обустраиваемого села.

Задолго до петухов, через двор, обставленный гружёными повозками, прошагал не торопясь Фёдор, хозяин поместья. По углам Касьянового двора, огороженного дощатым забором, зазвенели тяжёлые цепи, давая понять, что постовые волкодавы ростом с телёнка, бдительно несут службу. Фёдор негромким голосом окликнул старшего работника Архипа.

- Я здесь, хозяин, – послышалось со стороны навесов,- немножко балую овсом лошадок, всё-таки первый выезд.

Сытые лошади похрустывали зерном, не особо интересуясь разговором людей.

-Попоим скотину на выезде, у святого родника, мы с отцом всегда так делали. Как, мы, Архип без него, теперь справимся? Всё вроде бы продумали, а наверное кроме старших сыновей Тимофея и Ёськи, возьмём и меньшего Семёна. Он не по годам смышлёный. Ну, с быками ему ещё не совладать, а с лошадьми управляться он умеет.

Фёдор грузноватый, плотный мужик, пудов на восемь, с седыми висками и зорким, цепким взглядом не гармонировал со своим по-детски - добродушным лицом.

-Поднимай хлопцев, Архип, а я схожу до баб, что они там притихли, уже и пора вставать.

-Не суетись, Федорушка, не суетись сынок!- послышалось со стороны дома, - Мы давно уже не спим. Всё будет нормально, даст Бог.

Навстречу Фёдору, через двор, шла его мать, сухонькая женщина, невысокого роста, с каким-то болезненно-белым лицом.

-Успокойся, Федорушка, без батьки тяжко всем, но его уже не вернёшь, оттуда назад дороги не бывает... Начинали мы, когда приехали сюда на пустом месте: ничего не было, ни дома, ни двора, ни сараев, ни скотины... только, что душа в измученном дорогой теле. Видит Бог, какую муку терпели мы за эти три года переселенческой дороги, выжили же? С Богом, сынок, всё с ним. Главное не торопись, не рви жилы. Свалить может не объём работы, а её ритм.

Фёдор зашёл в комнату, снял сапоги - ботфорты. Такие сапоги носили всегда переселенцы, тачали их из яловой кожи, на один-два размера больше обычных, с большим подъёмом, а голенища всегда делали выше колен. Удобные в среднеазиатской дневной оттепели, с ночными морозами и глубокими снегами - да и вообще к непредсказуемым подаркам матушки - погоды. Так же выше колен шили из ткани на бросовой шерсти пайпаки (носки). У Фёдора были пайпаки вязанные из верблюжьей шерсти, тёплые, удобные, нога в них не мёрзла и не потела.

Снимая сапоги, Фёдор думал о своей матери. Сколько силы и здоровья было у неё от Бога, от Природы. Сейчас согнулась, высохла, однако бодрости духа не теряет. Знакомый кочевник привёз верблюжью шерсть за картошку, которую брал у них три-четыре года назад, а мать зимой, при лучине, долгими вечерами возилась с шерстью: перебирала, стирала, пряла, а потом вязала с теплотой и любовью эти пайпаки. Молодайки пытались помочь ей в этом деле, но она отказалась от помощи, сказав, что «сама свяжет для своего сыночка». А сыночку уже перевалило за сорок. Когда ехали на новые земли, матушка помнит некоторые эпизоды: ехали с ранней весны и до того момента пока пшеница не выбросит колос, соловей прекращает петь свои песни в садах. А переселенцы должны зарабатывать сено, хлебушко и за постой - зимовать-то надо, в степи не перезимуешь. А скотину тоже куда-то надо определять – перемёрзнет скотина зимой – это уже не дело. Ну, лошади тем лишь бы жевать. Жуёт лошадь – дрожать умеет – не сдохнет, а крупный рогатый скот холодов боится. Мать рассказывала: три лета ехали, три раза зимовали – на Урале, в Сибири Западной, в Барабинской степи под Новосибирском, а потом пошли на юг и на юг. Были старшие среди них, военные, гражданские - помогали, подсказывали. Но вот самое интересное случилось, когда пришли на место, где обосновались. Сделали вечером привал, а утром надо идти дальше, выше, ещё выше в горы. А там снежные шапки, вечные ледники. Бабы отказались дальше ехать, начали кричать, рвать на себе волосы, плакать.

К обеду прибыл военный в чине, при параде, в эполетах. Всех выслушал, не бранился, не ругался, участливо и доброжелательно слушал даже баб... И вынес решение своё – вердикт, по которому группе переселенцев из Воронежской губернии вместо пункта номер двадцать семь, надлежит остаться в пункте номер двадцать пять. Таким образом, и оказались наши не в селе Константиновка, а в селе Герасимовка.

Речка одна и та же, только Константиновка расположена выше ещё на пятьсот - шестьсот метров по уровню моря, в тридцати - сорока верстах от Герасимовки и от границы с Китаем. Там не растут даже необходимые овощи и фрукты, потому, что весенние заморозки двадцать пятого - тридцатого мая заканчиваются, а десятого- тринадцатого августа возобновляются осенние. Ну, а в Герасимовке огурец и бурый помидор успевал вырасти. В соседнем селе Надеждовка климат совсем иной, там естественный схрон села горами, село в ямчине, во впадине, а самое главное там нет горной речки. Поэтому каждый год в сентябре после уборки хлеба они с отцом-покойником теперь уже, «царство ему небесное», ехали на двух повозках в Надеждовку. А там помидоры, уже укрытые соломой на грядках, ну всякие. Особенно Фёдору нравились жёлтые: большие, дольчатые, сладкие, мясистые. Девчата быстро собирали помидоры и выкладывали их ровным слоем в повозки. Чтобы не перемялись в пути, повозку устилали свежей соломой на полметра, а потом застилали рядном - грубой домашней тканью. Фёдору было интересно не то, что собирают девчата, как они снуют от плантации к повозкам, успевая считать вёдра, а Фёдора увлекала речь надеждовских девчат. Переселенцы села Надеждовка были в основном из Смоленской губернии, их певучий, мягкий язык, слова, особенно глаголы имеют такие «сладкозвучные» окончания. Вместо «л» - звучит «в». Пришёл – пришов, поехал - поехав. Так забавно, так интересно, кажется, никто не разговаривал.

-Пшенички навеяв, семечек нажарив, сев в тарантас да и поехав, а про семечки и забыв – смеялись мужики наши над надеждовцами, так как молоть зерно все ехали в село Герасимовку: на большой горной реке Тентек стояло двадцать восемь водяных мельниц; одна беда – река зимой замерзала и мельницы тоже. Особенно эта беда становилась катастрофой, когда мельница ломалась, перекрывали воду зимой, ремонтировали мельницу, а мороз за это время делал свое грязное дело. А когда мельница работала, то из теплых родников к мельнице подводили рукава с незамерзающей водой родников, и этим обеспечивалась бесперебойная работа мельниц. Так получилось, что в одну из поездок «на Смоленщину», как говорили герасимовские крестьяне, Фёдора с отцом за помидорами в сентябре после уборки хлеба, Фёдор зачастил в соседнее село. Такие были хорошие помидоры красные да сладкие или девушка Стеша утешила Фёдора, но ещё до Нового года состоялись сватовство и свадьба... Стеша вошла в семью легко, милая, работящая, красивая говорушка, будто - бы всегда жила в этом доме, большом и добром, являлась составной частью этой работящей немалой семьи. Через какое-то время она так быстро перешла на украинский говор воронежских переселенцев, что от смоленского не осталось и следа. Фёдор любил Стешу и она отвечала ему тем же. И теперь зимой на помол ехали надеждовцы с зерном на мельницу, а заезжали всегда в их просторный дом, благо он стоял на попутной дороге. Стеша в такие дни, во время приезда земляков, была ещё более красива, ещё более желанная Фёдору. Эти приезды были, как отдушина для неё, так как сама она уже реже и реже смогла выезжать в родное село: заботы, семья, а тут ещё болезнь свёкра и его кончина. Добрый был человек, трезвый, разумный, работящий, не злобный. Играл на многих музыкальных инструментах: на мандолине, балалайке, гитаре, гармонике. Учил Фёдора, сына своего, других детишек играть. На Фёдоре это как-то мало сказалось, а вот внучата и Тимофей, и Иосиф – эти схватывали быстро. Особенно самый маленький – Семён, тот мелодии схватывал на лету, да ещё и сам что-то старался добавить, а тогда и в школу-то не ходил. Со всего села бывало настроить инструмент, несли люди, говорили, что он «придатный» к музыке. Рано начал ходить, говорить, а потом читать, считать, писать. У него это как-то само собой получалось, легко, без усилий, пока старшие учат стихотворение, а он его уже расскажет. Была б такая возможность отдать его в хорошие руки, на учёбу серьёзную, но загнала нас судьба на край земли, под горы снежные, под самый Китай. У нас и взгляды только на запад, да на север.

Со стороны большой комнаты послышался шёпот, непонятный какой-то разговор. Фёдор открыл дверь большой комнаты - самый младший Семён расталкивал старших братьев.

- Тятя, а воны вставать не хочуть, а сёгодни надо на заимку. Казалы вчора, шо сиять пора вже. Земля теплие, а влагу выдувае витер.

-Вставайте хлопцы, сёгодни вси поидым. Семен ты тоже собирайся - будеш на конях бороныть. Одивайтэсь потэплише. На заимке витер всегда дуе, хаты там нымае, а пока умывайтесь да за стил. Позавтрикаим, помолымся, да и с Богом.

Суета утренняя как-то находила своё русло – во дворе запрягали лошадей и волов, переговаривались, беззлобно шутили, как обычно. В комнатах запахло жирным вчерашним борщом, солониной, мочёными яблоками, крепкой заваркой чая по-купечески, свежим парным молоком. Обычный день. Обычные запахи.

Широкий стол в прихожей, с обеих сторон широкие лавки на всю длину стола. Основательно сделано, добротно обработана древесина, стол и лавки не крашены. Их скоблят ножами и ошпаривают кипятком. Все домашние и работники кушают вместе, в одно время.

Из русской печки на середину стола ставят ведёрный чугун. Хозяйка половником разливает борщ в большие миски: одну на хозяйскую сторону, вторую на сторону работников. Ложки у каждого подписаны. Деревянные ложки на ручке имеют пометки у домашних. Работники тоже помечают свои ложки, также и кружки, и пиалы для чая. Посуда моется, убирается и хранится отдельно. Это - домашним, это - для пришлых. Придя в край, где свирепствовала на людях чахотка, а на животных - сибирская язва, эмкар, ящур были ежегодными инфекциями, люди старались как-то уйти от заражения, обезопасить себя. Отец Фёдора не смог удержаться от соблазна выпить большую пиалу кумыса в жаркий день, проезжая через стойбище знакомого кочевника. Видя, как эту пиалу держали в своих руках, и пили из неё перед этим другие гости, в том числе и тяжело дышавший сухонький старичок. Хозяйка лишь после каждого гостя на пиалу выливала из чайника сырую воду в малом количестве, а затем мыла руками, позвякивая о пиалу многочисленными своими кольцами и браслетами. В результате скоротечная чахотка и смерть нелепая и ненужная. Вопрос не в том, что разговор идёт о брезгливости людской. Инфекционное начало в малых дозах вызывает у местных своеобразную иммунизацию организма, толерантность к инфекции, поэтому болезнь протекает бессимптомно, легко, организм успевает вырабатывать иммунитет, по этому фону болезнь и не имеет такого всплеска. Иное дело пример отца Фёдора: несмотря на здоровье, силу, массу тела, несмотря на здоровый, трезвый образ жизни, нормальное экологически чистое питание - гигант в полтора центнера сгорел от скоротечной чахотки буквально в декаду дней. Так, что меры принятые после гибели отца Фёдора только шли на пользу семье, её благополучию. Ошпаривание кипятком проходила посуда для пришлых людей и отдельное её хранение. Фёдор, иногда слушая в свой адрес, что так поступают староверы - всегда спокойно отвечал: это личное, это моё, в этом моя жизнь, моё здоровье, здоровье моей семьи.

Покушали, помолились, мать прочла молитву «Отче наш», завершив словами:

- «Ну, с Богом, дети мои»… Одеваясь на ходу, вышли во двор.

- Давай, Архип, иди встречать нас! – улыбаясь, приглаживая свою роскошную бороду – сказал Фёдор. Архип быстрым шагом вышел из калитки на улицу и с довольной улыбкой стоял с непокрытой головой, дожидаясь пока откроют ворота и выдвинутся подводы.

-Счастливого пути, люди добрые, Бог вам в помощь,- произнёс Архип с умилением и примостился на вторую повозку.

Новенький работник Кузьма, пришедший к ним днями, удивлённо смотрел на этот разыгрываемый спектакль и уже чуть не спросил Архипа об этом. Архип опередил его вопрос, увидев удивление на лице Кузьмы.

- Да чтоб баба не встретилась нам первая, а то не повезёт.

Быстро разобрались по повозкам, впереди повозка - пара лошадей, за ней пошли две бычьи повозки, за каждой бычьей повозкой были привязаны по паре молодых быков в ярмах. На выезде попоили лошадей и волов в святом роднике, где был сделан каптаж и выставлены колоды под воду. Вода святого источника не замерзала в зимнюю стужу, ломила от холода зубы летом. Мальчик Семён с братьями полулежали на мешках с семенным зерном. По небу причудливо плыли слоистые облака, пурпурные от яркого ещё не вышедшего из-за гор солнца. Солнце, как после щелчка, выскочило из-за причудливых гор, окрасив радостью луча всё вокруг. Дорога поднималась вверх и вверх, уже как на ладони было видно всё село. Через горную долину видна река с остатками не растаявшего тумана, шумела в скалах, билась о камни. Чуть выше на левом берегу белело домами основное село, видны были четыре широкие ровные улицы: больничная, церковная, центральная и береговая. На правом, низком берегу были видны домики Заречья. Река Тентек вырывалась из верхних щёк, рассекая горы с неистовой силой, чуть замедляла бег от мельничных запруд, каналов, и теряя силу от возможности раздаться вширь, опять устремлялась в нижние щёки торопясь навстречу с верхним, средним Тентеком и уже втроём, падая водопадом с пятидесятиметровой высоты, получала свободное течение по равнине, как непорочная, свободная, очищенная, нехотя подчинялась седому озеру Алаколь.

«Тентек» в переводе с казахского, означает бешенный, неуправляемый, буйный.

Как всякая горная река, питаемая за счет родников и талых вод ледников, имеет два паводка: весенний, по силе не всегда устрашающий, и летний. Летний, начинается с подъёма температуры над ледниками, вода в Тентеке становится мутной, белёсой, с примесью молочного цвета, теряя свою прозрачность. Обычно подъём воды начинается в жаркие дни с полудня и достигает своего максимума к полуночи. Все знали, что переправляться летом вброд, при отсутствии мостов через реку Тентек можно или ранним утром, или в первую половину дня. Скольким людям и животным это стоило жизней. Вода, свободно перемещающая камни объёмом со стол, комод, меняет русло течения, имеет большую силу разрушения. Обычно переправляясь вброд через реку Тентек, верховой обязан был освободить ноги из стремян. Стремена перекинуть через седло, чтобы лошадь не попала копытом в стремена. И, первое условие верхового отпустить повода уздечки, так - как в бушующем потоке ездок не видит камней, не чувствует брода, незазорно держаться рукой за луку седла, но до поры до времени. Если поток сбивает лошадь с ног и начинает переворачивать её через каменную глыбу - тут надо оставлять седло и выплывать самому. Памятуя о том, что на стремнине тебя вода и поднимает вверх, и закручивает в водоворотах, и опускает вниз, робость в таких делах не самый главный советчик - дышать надо умеючи.

Повозки поднялись по серпантину горы, объехали Гнилой ключ, углубляясь через Озера до Касёнкового бугра, который занимает господствующее положение на местности. С высоты Касёнкового бугра на запад видны были холмы, всё снижающиеся по своей высоте, овраги, поросшие красноталом и осинниками. Горы с северной стороны, сглаженные и без особых скальных выходов, были покрыты мелкими кустарниками и дикорастущим чертополохом. Вдалеке, в дымке виднелась степь, без каких либо очертаний возвышенностей. Горы с южной стороны были покрыты зелёной травой, кустарниками и дикими яблонями. Лошадей неоднократно останавливал на всём подъёме возничий, быки шли медленнее, да и поклажа на бычьих повозках была основательная. Поджидали бычьи повозки, давали быкам чуть отдышаться. Быки дышали с трудом, смешно выворачивая крылья ноздрей. Языками облизывали носогубные зеркала и ноздри, сглатывая слюну. Когда быки отдыхали, дыхание настолько было частым, что казалось, они никогда не смогут выровнять его. Гружёные повозки опять трогались в путь, продавливая колёсами дорожную грязь в глубоких уже наезженных колеях. Это был не первый выезд на заимку, но каждый раз в пути обращали внимание на то, как подогнана сбруя на лошадях, как идут в паре рабочие лошади. Но особое внимание было приковано к рабочим быкам - волам. Это были бурые, мышастые, тигровые высокие красавцы. Рога неимоверных размеров, как ухваты великанов, устремлялись в небо. На своих шеях они несли ярма, изготовленные из дерева с особой заботой и любовью. Ярма отполированы были при работе до глянца, а в процессе эксплуатации волов превращали верхнюю часть шеи в складчатые образования и таким образом предотвращали потёртости шеи. Выйная связка на шее животных прочна и вынослива, эволюция настолько укрепила выйную связку, что её свойство было использовано на хозяйственных работах тягловых животных. Был век мышечной силы людей и животных. Остановились передохнуть последний раз. С высоты Касёнкового бугра на восток рельеф так же снижался, как и в западном направлении. Горы снижались, а между ними не просматривались возвышенности. Там были Джунгарские ворота, - говорили люди- прямой путь в «Китайщину». Сытых лошадей, отдохнувших за зиму, подковали только на передок, опасаясь их строптивости. Решили, что как только они пообомнутся в работе, можно будет подковать и на задок. Теперь же передние ноги в грязи не теряли устойчивости, а задние копыта скользили по замешанной глине, ослабляя тяговое усилие. Так поступали с ковкой лошадей и при отце. Труднее было рабочим волам, стремление поставить копыта на зацеп при движении на подъём, положительного эффекта не давало, и поэтому шаги были короткими, несмотря на усилие животных. Наконец-то дорога, пошла на уклон, веселее побежали кусты вдоль дороги, чаще слышно стало чавканье копыт в дорожной колее. Неожиданно для Семёна, лошадей резко осадили, отчего они с открытыми ртами и паром из ноздрей, смотрели, теперь друг на друга. Пар, валил с потных крупов, стекая по конечностям и с животов тоненькими струйками пота. Отец Фёдор встал с брички, сняв шапку, пошёл своей грузной походкой крестьянина-с раскачиванием торса из стороны в сторону, широко расставляя ноги в своих ботфортах.

- Здорово, Пётр Иванович, Бог в помощь! – громко и по-доброму приветствуя чернобородого человека в овчинном полушубке и лисьем треухе. Только поднявшись с мешков, Семён мог разглядеть этого богатыря. Отец Фёдор выглядел перед незнакомцем Семёна, как подросток. Петр Иванович улыбаясь во весь рот, показывая ровные ряды крепких зубов, шагнул навстречу Фёдору, протянул руку- лопату, а после рукопожатия стиснул его в своих объятиях.

- Пощади, Петр Иванович - взмолился Фёдор, освобождаясь от медвежьих объятий соседа по заимке.

- Как землица? Не рано ли мы начинаем её тормошить?

-Нет, Фёдор, не рано! Нам смотреть на других не надо! У нас своя песня. Заимки идут как раз по водоразделу. И на восток скат воды и на запад. Добавь ещё то, что снега у нас на наших заимках меньше. Дует ветер с Балхаша - уносит снег, начинает дуть с Асусая, с Коктумы – опять сдувает. Посмотри, сосед, на чужих заимках ещё лежит достаточно снега по северным склонам, а у нас заимки не только свободны от снега, но и влаги избытка нет.

Пётр Иванович, как-то странно, почти не сгибаясь, схватил громадную горсть черной земли, сдавил её и поднёс комок к лицу Фёдора.

-«Сей в грязь – будешь князь» - это про наши заимки.

-А мы вот едем на заимку, волы по грязи скользят, лошади напрягаются, думаю, не рано ли выехали?

-Нет, самая пора. В колеях всегда скапливается больше снега, особенно если они глубокие, да ещё идут по низинке, где стока нет талой воде. Сейчас надо взять верхнюю часть заимки, а потом перейти можно и к той нижней части, что у Концова ключа, потому, что там, ближе к ключу, всегда будут выше грунтовые воды.

-Ну, спасибо, Пётр Иванович, извиняйте, что отвлёк Вас от дела. А то ехал я, и всё сомнение меня брало - не рано ли? Теперь, как камень с души свалился, если сказать Вам по-правде.

Фёдор взмахнул рукой, как будто спохватился и зашагал к подводам. Отдышавшиеся лошади пофыркивали, взмахивая головами. Воловьи повозки догнали конную и волы, как по-команде справив малую нужду, стояли над лужицами.

-Всё-таки, как жизнь устроена интересно – произнёс Фёдор, садясь на подводу, не обращаясь ни к кому,- Приехал человек и начинает обживаться. Ну, вот мы, переселенцы приехали все скопом, сообща начали жизнь. А Пётр Иванович приехал один, в смысле одной семьёй. Приехал из станицы Лепсинской, это ещё выше Константиновки, дальше за перевалом. Там у них своя речка Буленька в Лепсу впадает, а Лепса - река поворачивает на запад и соединяется с озером Балхаш. Отец рассказывал мне, что когда-то Балхаш и Алакуль были одно озеро, а потом воды стало меньше, и озёра обмелели, и разошлись. Так вот, Пётр Иванович сам из семиреченских казаков, жена Петра Ивановича сильно приболела. Лекари посоветовали переехать жить на более низкую высоту, попробовали пожить в Учарале, стало хуже, в Гавриловке ещё хуже, а в Герасимовке легче ей. Порозовела бабёнка, бегает, характер у неё добрый, чистенькая такая, казачка разговорчивая. Прижились потихоньку. Заготовили лес, а ставить дом приезжали братья со станицы Лепсинской и с её стороны, и с него. За пару дней сруб отгрохали и уехали. Здоровые черти - эти семиреки. Водку не пьют, а чай дуют, как кочевники. Смешно смотреть до седьмого пота, да крепкий чай – купеческий. А мясо едят без хлеба, как будто это какая-то картошка. Утром встают по куску мяса, по пять пиал чая и за работу. Одни лес кантуют, другие углы зарезают. Смотреть было любо-дорого. Вот если - бы нам ехать в станицу жить – было - бы нельзя. Закон такой есть - в станице не имеют право жить другие сословия, тем более переселенцы. А ему в селе среди переселенцев можно, разрешили. Но вот что интересно, как устроен этот человек, ведь не спящий, всё что-то маракует, что-то придумывает. Начал с того, что поставил треногу и приспособил к ней подъёмник, а внизу постелил дощатый пол. Начал убивать бычков и продавать мясо. Зимой это получалось, а пришло лето, жара - работа не идёт, продукт пропадает. На следующую осень вырыли большую траншею, подвезли к ней соломы с десяток возов, а зимой в стылые январские дни кололи лёд ломами на нашей речке Тентек и свозили в ту вырытую траншею, перекладывали соломой послойно. Все посмеивались меж собой - что «Пётр Иванович перемудрил, придёт лето и вместо льда будет у него полная траншея воды». Что получилось? Пришло лето, а он как торговал зимой мясом, так и торгует. Мясо лежит в леднике холодное, только что не замерзшее, как зимой. Зимой меньше спрос на мясо, потому как все дома режут кто быка, кто корову, кто свиней - кормить семью чем-то надо, а летом когда страда, работы полевые начинаются, да мы угорали от этого солёного сала. Сало оно и есть сало. А летом ещё, вдобавок сало становится старым, ржавым. Его в рот толкаешь, а оно не лезет, а открыл свой ларёк Пётр Иванович, и веселее стало. Летом от быка ногу не отрежешь, а заехал к нему взял сколько надо. Денег нет - запишет, обмана нет никогда. Пётр Иванович, уважаемый человек в селе. Спорят люди, скандалят - идут на разбор к Петру Ивановичу: он выслушает, рассудит, да так рассудит, что потом всё становится на свои места. Быстро освоился в селе, в совершенстве владеет казахским языком, он так со степняками чешет по-ихнему, слушать не переслушаешь. А они ему продают скот, лошадей, овец - всегда в загоне перед бойней стоит скотина. Есть корм, вода - животные не голодают, а в нужный момент всегда под рукой. Смешно слушать, как называют Пётра Ивановича кочевники: «косапши» - по-ихнему, это резник или прасол. А ровесники его - казахи зовут «аю» - медведь значит, да оно и правда, что-то медвежье у него есть: не обидела его природа - матушка ни ростом, ни силой, ни умом, ни изворотливостью, я боюсь его рукопожатий - рука, как лопата. Ну вот и подъезжаем! - весело закончил он свой рассказ.

Семён глянул из-под шапки - куда же они подъезжают? Стоял на взгорье длинный балаган под соломой, чуть ниже в косогоре были вкопаны два казана. Один из них парил из-под деревянной крышки, под ним плясало неяркое пламя. Навстречу к подводам бежали две тазы - гончие на лис, загонщики барсуков. Возле котла стоял Степан и, улыбаясь широко, прокричал, чтобы все слышали:

-С благополучным прибытием вас, как зимовали?

-Слава Богу, слава Богу. - Послышалось с разных сторон.

Все осматривались, заносили свои вещи в балаган. Семён начал вроде бы сползать с брички, как чьи-то сильные руки подхватили его и поставили на землю.

-Так с брички нельзя слазить - сказал добрым голосом Архип - ты становишься на колесо, а в этот момент лошади дёрнут бричку и ножка сломается. Поэтому пока ты не можешь спрыгивать с брички, надо чтобы тебе кто-то помог. А лучше всего надо вставать сзади повозки, вот так вот. - И он показал Семёну, как это делается. - А теперь пойдём в балаган.

Фёдор окинул взглядом стан на заимке, работники во главе с Архипом не зря приезжали сюда. Выставлены столы, выскобленные до желтизны. Справа и слева закопаны новые столбики и положены доски для сидения. Это по-хозяйски, старые были подгнившие. Новые столбики до уровня земли обработаны, горячим варом - чтобы не гнили.

-Ну, как, Степан, чай готов? Воду-то, где брали?- спросил Фёдор.

-Там же, хозяин, с родника, как всегда – ответил Степан.

-Может родник почистить надо бы? - вопросом задался Фёдор.

-А мы его почистили, сделали новый сруб из осины, положили доску на подходе к роднику, а по косогору обновили ямочки, чтобы не скользить по дождю да по росе, - за Степана ответил Архип, чуть отвлекаясь от своих обязанностей.

Лошадей распрягли, не снимая сбруй, привязали к коновязи, которой в прошлом году не было. Быков в ярмах и старых, и молодых подводили и привязывали налыгачами к столбам, это делалось для того, чтобы животные не рвали мешки с семенным зерном.

-Теперь можно и чай?- спросил хозяин - глядя, как на столе вырастали куски хлеба, холодного мяса, чашки с солёными огурцами, лук - семизубка и чеснок. Приехавшие женщины под началом старшей снохи Матрёны, забрав в свои руки проблемы завтрака, отрабатывали свою цель приезда - кормить работных людей. Кипящий чай да со свежим, топлёным молоком дома в русской печке - это ли не ангельская еда на весеннем воздухе. В степи всегда всё вкуснее - говорили дома. Люди по - очереди мыли руки под умывальником и садились за стол. Как всегда перед трапезой была прочитана молитва Фёдором. Прочитав «Отче наш», Фёдор сел на доску, ощутив теплоту рядна. «Всё-таки Матрёна молодец - подумал Фёдор, не ошиблись в ней мы, хорошая и ловкая хозяйка. Посиди на холодной лавке пока завтракаешь, а потом будешь тягать ноги, протянет холодом». Дымящий чай пиалы, поставленный перед ним на столе, отвлёк его от мыслей, маленькие глотки достойного напитка сделали своё дело. Все дружно ели холодное мясо, яростно хрустели солёные огурцы, да порхали девчата по-за спинами, сидящих за столом. Семён с братьями Тимошкой и Ёськой сидели рядом, несмотря на то, что голова Семёна едва виднелась над столом, пока не увидела Матрёна.

-Тимоха, возьми на колени братика, а то он и чай за шиворот выльет. Для него сидеть низко.

Тимофей неторопливо вытер руки тряпкой, повернулся к Семёну взял его и посадил на колени, подвинув к нему его пиалу с чаем, и нащипал мясо. Дрёма у Семёна прошла, он с завидным аппетитом покушал и, встав с колен Тимофея, пошёл в сторону балагана. Но его не интересовали балаган и бегущие ему навстречу гончие собаки. Собаки надоели и дома зимой на поместье. Отец, увидев, что Семён вышел из-за стола, тоже встал и подошёл к нему.

- Не переживай сынок! Начнём с малого, а большое одолеем. - Опередил он мальчугана и погладил его по русой голове, а потом взял на руки, заглянул в его синие, синие глаза полные непонятного неведомого страха.

-Всё будет хорошо, сынок. Сейчас всех расставим по местам, а потом поговорим ещё.

Волнение мальчика унесло как ветром, он сам стеснялся спросить - утренний кураж прошёл, а задачи - не ясны.

-Давайте, как и предполагали дома. Старых быков поставим на цоб, в борозду, справа. Молодых, которых заезжали по осени ставим на цобе - слева. Почему? Справа бык идет по рыхлой земле, по свежевспаханной борозде, ниже по уровню, а это значит, что на цобе запряженный - слева будет всегда давить старого вола. Но он-то уже отработал несколько лет, втянулся в работу, а молодой только ходил по колее дороги, возил сани по снегу, он про борозду и не слышал, наверное. Если запрячь молодых в плуг, так с ними же не совладаешь.

-Архип, - обратился Фёдор к старшему работнику,- Что ты думаешь, как ты хотел перепрячь быков?

Фёдор знал и помнил, как дома они планировали сделать, но, то они головы ломали вдвоём, а тут присутствовали теперь все, кому предстояло участвовать в посевной на заимке. Так всегда делал отец, поймал Фёдор себя на этой мысли. И не ошибся: Архип чётко и понятно объяснял, кому и с кем из быков быть в паре и почему, кому из мужиков ходить за ними с плугом. Быки ведут себя, как всякие живые существа - одних терпят, других ненавидят, третьих уважают. Бык по кличке Мурый вожак в стаде, сильный в работе, своенравный и независимый, ему в пару надо дать из молодых Чирву: он легко узнаваемый - у него на лбу белый знак червы при бурой масти. Этот третьяк наглый до ужаса, первым будет у кормушки, а боится на выгоне только Мурого. Это временная пара, только на посевную, а потом пойдёт сенокос - посмотрим дальше, как будут работать быки.

Архип всегда всё делал как для себя, потому, что когда-то сам хозяйствовал и если - бы не свалилась эта беда на их семью - он занимался бы и сейчас. Случилось то - чего не ждёшь. Их заимка была на правом берегу Тентека за Соптаяком, вблизи гор Чибынды. Начали сеять зерновые по весне, Архип приехал домой на подворье, покидал подготовленное зерно на подводу, начал капать мелкий дождик, чтобы не намокло зерно, накрыл пологом. Выезжая из дома, он свистнул собаке, которая пришла с ним из заимки, и теперь не выходила за ворота. Жена Мария ему говорила, «чтоб он переночевал дома, а утречком поехал бы, а то мост через речку Тентек снесло большой водой, а нового не поставили ещё». Но он как чувствовал свою беду, рвался, не зная, куда и к чему приведёт его эта поездка. Когда подъехал к реке, сразу стало понятно, что вода прибывает: видимо в горах прошел ливень, вода стала мутная, глинистая, а с наклонёнными кустами облепихи уже играл паводок. Архип приостановил лошадей, а потом, хлопнув вожжами по их разгорячённым спинам, направил их в воду. Лошади шли, спотыкаясь и ныряя носами в мутный поток, пока не начало сносить гружёную семенным зерном бричку. Как будто - бы гигантская невидимая рука развернула бричку, лошади теперь были выше по течению. «Переезд остался значительней правее - промелькнуло в голове у Архипа, - здесь возможны большие камни». И в эту долю секунды левым боком бричка резко ударилась о громадный валун, его величине могла позавидовать крестьянская хатка: за ним вода переходила в бурун с перепадом больше чем в аршин. Лошади пытались цепляться о камни, рвали сбрую, поднимаясь на дыбы, но тщетно... Бричка ещё более наклонилась влево, и теперь поток завершил начатую работу: посыпались мешки с брички как горох, Архип бросил повода в сторону лошадей и с пологом канул в пучину вод. Думать было некогда, пытаясь уйти в сторону от полога, Архип ещё больше в нем запутывался, поток воды наказывал его упрямого, за горячность в жизни, за неопознанные грехи. Вода то подбрасывала его вверх - тогда он едва успевал схватить воздух, то ударяла о камни, опуская его вниз. Давно осталась позади бывшая мостовая переправа, вместо моста торчали из воды, как зубы старухи несколько уцелевших свай. Краем глаза Архип увидел берег из красной глины – значит, село осталось позади, поток уносит его в щёки....

- Господи, помоги же мне, непутевому - слабеющими руками он старался грести в этом душераздирающем потоке, ничего не получалось. Намокшая одежда тянула вниз, хорошо, что остался в жилетке, сняв полушубок перед переездом. И дольше Архип был бы дома, и переночевал бы, и ничего бы не случилось при переезде ранним утром. «Умён хохол – говорят - да после». Удар был большой силы, боль прошила руки и ноги, стало почему-то сладко во рту и всё... Когда очнулся он, было темно, ныли руки, ноги, стремление пошевелиться - вызывало жуткую боль. Было сыро, холодно, больно - первый раз в жизни Архип почувствовал себя бессильным. Ему всегда в жизни светила звезда удачи, как часто он испытывал судьбу, как часто он обижал близких людей своей горячностью, лез напролом по жизни. Сколько всё это продолжалось бы, кто знает? Лёжа на спине, Архип различил силуэт горы Соптаяк. Чуть пошевелился - раздался треск ломающейся ветки, ещё попытался оглядеться и прислушаться. Вода гневно шумела где-то левее: слышно было, как по дну отстукивают перекатываемые потоком валуны. Шум правее был безобидным и обнадёживающим. Руки касались воды, а грудь и лицо её не ощущали. Во рту было полно песка и ила - на зубах скрежет. Вокруг Архипа ничего не предвещало страшней, чем было. Да, это была отмель, одного из рукавов грозной реки, перед входом в щёки. Под ним смытый водой куст облепихи или краснотала, может быть смытый даже не сегодняшним потоком. Ветки лишились коры, подсохли. Чувствуя боли, Архип стал приподниматься, придерживаясь правой рукой за куст, пальцы не слушались, не подчинялись Архипу. Наконец удалось сесть и одновременно оказаться по пояс в воде.

- Скорее надо выбираться, надо выходить из воды - стучало в голове – Господи, помоги! Слава тебе, Господи! Кажется живой.

Попытка встать не увенчалась успехом. Тогда Архип поняв, что берег, не так далёк, а вода не такая грозная, попробовал рукой - камни скользкие и небольшие. Надо двигаться, боком ли, вплавь ли. Вода закончилась, и Архип выполз на песок, пополз на берег, наткнулся на пологий сход к воде - в нос ударил несмываемый запах домашних животных. Недаром казахи называют крупный рогатый скот словом «сасык » – вонючий. С большим трудом, в несколько приёмов Архип выбрался по тропке выбитой животными к водопою на вершину спуска. Невдалеке, ещё выше на склоне горы, едва мерцал огонёк стойбища кочевников. Архип думал: как же быть теперь? Попробовать закричать, во-первых, получится ли? Во-вторых - первыми придут не люди, а сторожевые собаки и что не сделала до конца вода, сделают псы. Другого выхода не было. До утра он околеет. Кричать не получалось, распухший язык, во рту не слушался - издавая какое то нечленораздельное мычание. Попробовал свиснуть, но вместо громкого свиста, издал какой-то писк. Сунул два пальца в рот, предварительно пошаркав их об остатки своих лохмотьев – получилось чуть лучше. Упражняясь несколько раз в издаваемых звуках - свист был услышан: залаяли собаки гневно и сердито, а затем закачался фонарь. Стало ясно, что помощь возможна. Через мгновение послышался топот копыт лошади и приближающийся лай собак.

- Кым, кым? – кто, кто?- спрашивал верховой, приближаясь к Архипу. Собаки пришли первыми и жутким лаем заставили Архипа прижаться к землице - матушке, закинув руки на голову, что бы хоть лицо не обожрали. Кочевник скорее почувствовал, чем увидел лежащего на земле человека и резким окриком осадил собак:

- Жат, жат! Лежать, лежать!

Архип поднял голову и только мычал в ответ. Кочевник легко спрыгнул с лошади и приблизился к Архипу, держа за повод лошадку. Наконец осмелев ещё больше, видя, что ему ничто не угрожает, наклонился, разглядывая незваного пришельца. Поняв, что человек в беспомощном состоянии, он постарался поднять его – не удалось, перевернуть - не получилось. Тогда он ловко сел на лошадь и вместе с собаками исчез, как приведение в ночной мгле. Фонарь на столбе заметался, поплыл то в одну сторону, то в другую, потом заплясал, приближаясь к Архипу. Собаки дважды уже не испытывали волю хозяина - приближались без лая, молча созерцая вокруг. Кочевник так же непринужденно покинул лошадку, поднёс фонарь к лицу Архипа, отчего-то застонал, будто ему вырвали зуб, и зацокал языком. Развернул лошадку хвостом к Архипу, вначале привязал верёвку к хвосту лошади, а потом за верёвку кусок войлока и попробовал перекатить беспомощного. Наконец обоюдными усилиями задача была решена и, взяв лошадь под уздцы, кочевник вёл ее к стойбищу, а она везла на хвосте своём горемычного Архипа. На стойбище стоял «кос» - маленькое переносное жилище кочевников в летнюю пору, состоящее из нескольких жердей связанных вместе, да несколько шкур овечьих и войлока накинутых на них сверху. Маленький такой шатёр, но спасает от жары и непогоды.

-Орумсия – негромко позвал кочевник, когда они прибыли на стойбище.

-Я слышу, Болуспай - отозвалась хозяйка из шатра.

При свете фонаря, Архип рассматривал своих спасителей, а они разглядывали его. Костёр, который угасал в выемке земли в нескольких аршинах от шатра, через короткое время, запылал яркими языками пламени - хозяйка знала отлично своё дело, подброшенные в горячий ещё пепел и оставшийся жар, сухие коровьи лепёшки навоза, вернули стойбищу тепло, свет, так желаемые сердцу человека понятия очага. Орумсия накинула на шест чайник, и он весело запел, зашумел и брызнул крапинками кипящей воды на жаркое светящееся топливо. Болуспай был сухонький, небольшого роста, с реденькой бородой и усами. На его морщинистом лице, обожжённом ветром и морозом, и потому казавшемся кофейного цвета, не дрогнул ни один мускул. Лишь складки между бровями, под неказистой шапчёнкой выдавали, что он глубоко погружён в какие-то свои мысли. А Орумсия - жена была его противоположностью, на целую голову выше своего супруга, полногрудая, белолицая с чёрными, как смоль бровями, что-то постоянно говорила, но Архип понимал лишь некоторые слова, из которых следовало, что женщина видела последствия вчерашней, им разыгранной драмы. Мимо их стойбища большая вода несла и переворачивала бричку, впереди которой то выглядывали из воды копыта, то грива - плыл труп вороного мерина, а через какой-то промежуток мимо стойбища проплыл труп серого. Тело Архипа ныло, приступы боли отдавали и по телу, и по внутренним органам. Как не силился Архип, но силы его быстро покидали. Чаем Болуспай, очистив ротовую полость Архипу, промыл разбитые брови, руки. Потом видя, как угасают искорки в глазах ночного пришельца, что-то прокричал жене, вскочил на лошадку и скрылся в ночи. А Орумсия накрыла мокрую, изорванную в клочья одежду Архипа одеялом, а сверху ещё и войлоком. Тело его трясло мелкой дрожью, дыхание стало прерывистым и поверхностным. Архип уже не слышал о чём говорила неугомонная Орумсия, не слышал топота коней. По обычаю кочевников нельзя бежать к стойбищу пешим, а так же быстро ехать на лошади - это делается только в том случае, когда распространяется плохая весть, какая - то беда. Вернулся Болуспай не один, а с Садвакасом, своим родственником, который в ауле Сопак, исправно выполняя обязанности муллы, занимался целительством, как людей, так и скота. Поприветствовав друг друга с Орумсией, Садвакас спешился и долго осматривал, ощупывал Архипа, который так и не приходил в себя. Опять прикрыв больного одеялом, войлоком и кинув сверху еще пару сухих овечьих шкур, Болуспай и Садвакас пошли в загон для скота. Слышно было, как животные шарахаются от зашедших к ним людей, дробно постукивают копытца на камнях. Наконец, вытащив большую чёрную овцу, Садвакас совершил намаз, кровь собрали в медный таз, отдали собакам, которые охотно начали лакать её. Через пятнадцать - двадцать минут туша была разделана, и мясо висело на жердях. Садвакас подошел к Архипу и постарался снять остатки, его разорванной потоком воды одежды, орудуя своим складным ножом. Оставив Архипа только в исподнем белье, перевалили его тело, постелив на сухой войлок, свежеобработанную, парную овечью шкуру и обмотали шкурой тело больного. Затем сверху шкуру покрыли одеялом, войлоком и сухими шкурами. За время работы мужчин Орумсия не проронила ни одного слова, лишь молча поглядывая на них, следила за костром. Когда работа была закончена, Садвакас долго молился, у изголовья, лежащего в парной овечьей шкуре Архипа, глядя на затихающий водный поток. И в предрассветном белесом востоке вырисовывалась гора Соптаяк, у подножья которой располагался аул Сопак. Садвакас, как и Болуспай были казахами Большого жуза, рода Найман, племени Карагирей. Это было большое племя до нашествия джунгаров. Годы национального бедствия коснулись в одночасье и их племени, их рода, да и всего жуза, ослабленного войнами, зимней бескормицей и падежом скота. Джут повторялся в течение последних десяти лет трижды, погибало почти всё поголовье крупного и мелкого рогатого скота. Лошади разбивали копыта в кровь, добывая пропитание. С зимних пастбищ возвращались пастухи только с одними палками - было и такое. Не могли остановить нашествия полчищ джунгаров, ослабевшие разрозненные племена. Каждый хан хотел быть величиной, значимым и необходимым - на деле же выходило совсем наоборот. Дикое нашествие джунгаров, джуты, распри межродовые и межплеменные - настолько ослабили народ, что без помощи со стороны выжить было просто нельзя. Поэтому обратились к исконно дружественному соседу, северному другу, выбирая из всех зол то, что не единожды Россия не нападала на степных кочевников. Прибывшие переселенцы изменили жизнь степного края, эти рыжеволосые и добродушные северяне, не знающие местных природных, климатических условий, тяжело приживались на земле кочевников. Природа – матушка всегда требует уважительного к себе отношения. Вот и этот лежащий на земле, исконной земле рода Найман, беспомощный крестьянин требовал к себе теперь уважительного отношения. Несмотря на то, что более плодородные земли ушли под возделывание зерновых культур, земли хватало и для разведения скота. Пастбища на горных склонах не приспособишь под земледелие, альпийские луга не дадут возможности выращивать зерно, степные просторы и пески – не пахотные земли. Заалели вершины гор Каркаралы, Тыкчи, яркие лучи восходящего солнца завершили бесконечный бег этой бессонной ночи. Видимо тепло убитого животного согрело тело едва не погибшего переселенца. Архип застонал и закашлялся. Садвакас очнувшись от мыслей, упал на колени, стараясь повернуть голову больного. Жизнь постепенно приходила в согревающиеся ткани организма, начиная очищать его. Орумсия поднялась от костра, сняла с шеста висевшие печень, легкое, сердце от убитой овцы, и начала готовить кауырдак. Болуспай открыл ворота, выпуская животных на выпаса, волкодавы нехотя встали и пошли за разношерстным и разновозрастным стадом. С той бессонной ночи, прошло более года пока Архип смог поправить своё здоровье: зажили переломы, очистились легкие. Как только смог двигаться самостоятельно он с сыном отвёл Болуспаю с Орумсией корову, а Садвакасу подарил жеребчика. Болуспай стал его крёстным отцом, а Орумсия – крёстной матерью.

-Кендык ага, кендык шеше – обращался он к ним.

Садвакас знал о таком методе исцеления утопавших от своего деда и гордился втайне каждый раз, когда видел своего названного сына Архипа, он заслужил ещё больше уважения соплеменников и стал узнаваемым среди переселенцев. Однако судьба Архипа после случившейся трагедии резко изменилась - он стал каким-то другим, не смог самостоятельно держать свою заимку. И при случае, беседуя с Фёдором Касьяновым после церковной службы, пошёл к нему в работники, отвечая прилежностью и старанием на людскую доброту.

Самонадеянный и властолюбивый человек ранее - превратился в человека степенного и рассудительного, торопливый в делах и горячий в решениях – обрёл черты основательности и взвешенности. Нет - не ошибся Фёдор, приглашая Архипа, в работники, он это почувствовал сейчас, когда не стало отца. Как пригодились теперь вновь приобретённые качества характера Архипа. Жена Архипа тоже помогала на заимке Касьяновых - немногословная и работящая, была под стать своему мужу. «Жизнь не оценишь – пока не увидишь небо с овчинку» - любил повторять Архип с только ему известным подтекстом к выражению…

…Не торопясь, и по-деловому перепрягали рабочих волов, цепляя плуги, посматривая на безоблачное небо. Солнце пригревало землю и воздух, радовало глаза земледельцев. В небе, беспрестанно расхваливая пришедшее тепло, щебетали жаворонки, почти по отвесной прямой, то, поднимаясь ввысь, то, опускаясь вниз.

Первым с быками и плугом стал Фёдор, за ним – Архип, затем старший сын Тимофей, за ним, ночевавший на заимке, Степан. Новенький Кузьма, оказавшийся не у дел, хотел, было встать вместо Степана, но тот сурово глянул на него и обронил одно лишь слово.

-Погодь! - Которое сразу возымело ответную реакцию.

Быки Фёдора спорили между собой, прямой линии борозды не получалось, старый давил силой и опытом работы, молодой - наглостью и нетерпением.

- Стоп, стоп! - прокричал хозяин. - Давайте одного коня.

Накинули на коня вместо седёлки седло, барок прикрепили барашком к войцу впереди ярма, на лошадь посадили среднего сына Ёську, как привыкли величать Иосифа. Вторую лошадь поставили, так же к паре Архипа, на которой в седле красовался новенький работник Кузьма. Первая лошадь, ведомая Ёськой, шла ровно, размеренным шагом, увлекая за собой спорящих быков.

-Ну, ну, – прокричал Фёдор. - Пошли разудалые!

За ним оставалась борозда ровная и чёрная. Вторая пара быков, шедшая за Фёдором, ожесточённо спорила, рвала то вправо, то влево. Лошадь с всадником Кузьмой не могла противостоять быкам.

-Стоп, стоп – теперь закричал Архип.

Остановился и Фёдор с плугом.

- Что такое? – спросил он у Архипа.

Архип помялся, смущаясь, но потом поднял глаза на Фёдора и сказал:

-Новенький работник Кузьма, видимо, никогда не ездил на лошади, лошадь его не слушает. Не он управляет конём, а конь, что хочет, то и творит. Давайте посадим на коня кого другого... Если некого из мужиков, так я скажу своей бабе Марии, она знает толк в лошадях.

-Нет,- резко ответил Фёдор,- баб срывать от ихнего дела нельзя - пусть еду готовят, да приводят в порядок табор, балаган. Нам сегодня ночевать здесь, надо набить матрасы, подушки соломой, приспособить все по-человечески. Конь он с норовом, кого хош не послушает. Ну-ка, Семён, сынок, иди ближе. Попробуй малыш на Бунчуке покататься, он тебя слушается, сними камчу с руки, она не нужна. Бунчук и без камчи своё дело знает.

Щёчки Семена зарделись оттого, что все взрослые вокруг смотрели на него, сердце застучало радостно и часто.

-Садись в седло,- и отец посадил Семена на коня. - Не дергай повода, не бей его сапожками. Как всегда ты на нём ездил, так и сейчас, только старайся, чтобы он шёл по левому краю борозды и всё. Он - Бунчук - это знает. Недаром говорят, что «старый конь борозды не заломает...» Ну, с Богом! Как мы первые пойдём, и вы тоже начинайте двигаться. Шаг Бунчук сам свой обозначит.

Ёська чмокнул губами, и первый плуг зашелестел землёй, выворачивая её с блеском на солнце вправо, проводя первую борозду ровной и безукоризненной. За ним пошла вторая такая же, как и первая. И только ошарашенный поворотом событий, новенький работник Кузьма стоял на пригорке, разглядывая руки, и похрустывая пальцами. Действительно, он никогда не ездил на лошадях, на быках, рождённый в городе, он был мальчиком при питейном заведении, похватлив, лёгок на подъём, быстро понимая то, что от него требовалось - рубил дрова, работал в складах, умел ценить и приумножать капитал хозяина. В Семиречье попал по чистой случайности - думая, что на новых землях, и он сгодится тоже. Никогда не управлялся он с рабочими животными, тем более не ходил за плугом. Не зная к кому пристать на работу и устроить свою жизнь на новых землях, он разговорился с Архипом, встретив его на улице. Он даже не знал, чем занимаются земледельцы на своих заимках. Было стыдно впервые в жизни, мальчик, хлопчик в свои семь лет отделал его, как пацана. Прожив три десятка лет в другой среде, знал многое, но не это ремесло. Кавалькада пахарей двигалась челноком, друг за другом, с одного края в другой, на радость воронью не весть, откуда взявшемуся на свежей земле, выискивающих себе пропитание, оглашая радостными, гортанными криками округу. Гон был достаточно длинным и Ёська через промежутки движения давал отдохнуть коню и быкам. Лошадь расширенными ноздрями ловила воздух, поводя боками, быки, забывшие о споре между собой, часто дышали, заставляя поскрипывать ярмо о войцо, отчего казалось, что они не стоят, а всё ещё двигаются. Обойдя по несколько ходок с плугом, по мягкой земле, молодые быки не силились вырваться вперёд, задавить своим молодым настроем старых быков. Покорно следуя за лошадьми, тянули плуг, выворачивая землю, да изредка опрастывали свои непомерно раздавшиеся за зимний период черева от содержимого. Вдоль хребта спины быков покрылись капельками пота, которые, сбиваясь, превращались, в сбегающие на землю, ручейки. Скакательные суставы на задних конечностях, хвосты были измазаны содержимым кишечного тракта, ничто не напоминало ситуацию начала пахоты на заимке. Дойдя до края пахоты, Фёдор приказал лошадей перепрячь на следующие пары. Быки спокойно похлопывали веками глаз, посматривая, как уходит лошадь, шедшая впереди их. Ёська восседал на лошади перед третьей парой, за плугом которой шёл старший брат Тимофей, а Семён на своём Бунчуке - перед четвёртой парой, за плугом которой шёл Степан. Всё повторилось снова, молодые быки старались спорить, но тяжёлое физическое напряжение делало своё дело, укрощая их нетерпеливое стремление возвыситься. Работа пошла в четыре плуга, добавляя за один проход добрых два сажени. Приближалось время обеда, и землепашцы всё чаще поднимали головы, поглядывая на стан. Наконец-то на высоте забелел снятый с головы платок Матрёны, жены старшего сына Тимофея, который означал, что обед готов и их ждут подкрепиться. Лошадей отцепили от барков, перекинули посторонки через сёдла и повели в руках на стан. Быков распрягли и на налыгачах потянули к балагану. Расторопный Кузьма, виновный в своей оплошности, как ездовой, уже разложил для быков сено, лошадям задал по мерке овса, ожидая их. Быки неохотно сунули морды в ясли, чуть похрустели сеном и положились на землю, пережёвывая жвачку, лошади не особо интересовались отборным овсом, повесили тяжёлые головы и дремали стоя. Семён шёл к умывальнику, тяжело переставляя затёкшие, без привычки и напряжения ноги, отчего сапоги его часто скребли подошвой по кочкам. Но в душе Семёна царила радость труда, его необходимость в деле, какая - то гордость за себя. Это ощущение ещё не раз он будет вспоминать в жизни своей, первый день взрослой работы, первые результаты своего труда, - это здорово, когда ты нужен людям. Обед закончился, все помыли руки под умывальником, вытирая их чистыми тряпками, уселись на лавки спиной к столу.

-Земля быстро сохнет,- сказал, как бы невзначай, Архип.

-Да, да,- отозвался хозяин Фёдор,- я думаю, лошади нам теперь не нужны на помощь быкам, пары все теперь освоились, могут ходить самостоятельно, видишь, как натрудились, попадали разом. Сейчас отдохнут, остынут, попоим и в работу, чтоб не особо тянуться... Ёська на паре лошадей будет боронить, а то до вечера не догонит нас - комки быстро сохнут. Будешь боронить, добавляя на пол бороны, оно так получится, что борона тяжёлая пройдёт в два следа, сверху бороны положим вот тот пенёк яблоневый, надо только привязать его. Посторонки отпустить на полную длину, чтобы барками не доставало до ног лошадям, борона на такой пахоте может задержаться на комках земли, а потом резко прыгнуть вперёд под задние ноги лошадям. Слышишь, Ёська?- он повернулся к среднему сыну, - Посерьёзней с этим. Семён пусть отдыхает, приморился без привычки, он нас выручил сегодня сильно. Ну а, Кузьма, давай бери топор и на Концов ключ, там тала в руку толщиной - руби и складывай в кучи, пока она сейчас без листьев, не так тяжёлая. Нам целое лето, да и осень надо на чём-то готовить еду, чем-то топить под котлами. А тала она и сырая горит, лишь бы разгорелся костёр, а потом подкладываешь талу, и она начинает гореть, сок из неё кипит, а она горит. Что ж ты будешь делать, если ты не ездил верхом и не ходил за плугом? Работы, Кузьма, у нас много и для тебя подыщеться. Надо б сразу тебе сказать об этих вещах, да видимо оробел ты. Но это дело поправимое! Только никогда более не обманывай, у нас это не принято. В крестьянском деле хитрость не так важна, тут надо иметь старание, изворотливость, навыки и работоспособность. Не всё от нас зависит, большая часть от Всевышнего, да от матушки - природы. Вся наша заимка под открытым небом, никто кроме Бога не защитит нас от солнца, града, мороза. А я вот подумал, нам ты, Кузьма, сгодишься, пока помогай готовить талу.

Архип в напряжении слушал хозяина, ведь это он на правах старшего работника привёл этого злополучного Кузьму. Дома Архип и не раскусил Кузьму, что он в сельском хозяйстве не соображает, не занимался никогда крестьянским ремеслом.

-Ну и влип же с этим Кузьмой, - пронеслось в голове, но слова хозяина успокоили, значит, чем-то Кузьма пришёлся Фёдору по душе.

Шагая за плугом, Фёдор думал о новеньком работнике, не пьяница, спокойный, быстро схватывает и угадывает направление мыслей - значит не дурак, не вороватый, не заносчивый, в какой-то мере обучен грамоте, бегло читает газету, но у него иной подход к делам: сколько, чего, когда? После бесед с Кузьмой Фёдор завёл большую амбарную книгу, где стал записывать всё - что делали, из чего, что это стоило? Память человеческая она не всё способна удерживать долго, вроде всё помнишь, а вспомнить что-то конкретное не получается. То что Кузьма в свои тридцать - тёртый калач - Фёдор понял сразу - же, после первой с ним беседы, жизнь Кузьму кружила, видать, и жареный петух не раз клюнул... Разбрасываться людьми, которые приходили к нему, он не спешил - для себя объясняя это тем, что раз Бог послал этого незнакомца, то значит не просто так, а с какой-то высокой целью. Вот Петра Ивановича, который оказался соседом по заимке, тоже Бог не так просто их свёл вместе, уверенный в себе Пётр Иванович приобщал Фёдору ещё большую уверенность в делах. Это уже была необходимость услышать из уст соседа одобрение или наоборот невозможность, и даже крах какой-то предполагаемой акции. Может быть, будет возможность заняться торговлей, извозом, какой-то перекупкой - раз уж появился этот Кузьма. Одним земледелием крестьянину нельзя заниматься - надо что-то ещё в помощь. Фёдор уже думал об этом не раз. Опять же сосед по заимке - Пётр Иванович - кроме земледелия занимается закупкой скота, его убоем, продажей продуктов убоя. Старший сын его, Кузьма, занимается извозом, ездил на лошадях, а с прошлого года на паре быков, хоть тише едешь - да больше везут и на корм меньше уходит - грубые корма, это не зерно. Уходит на город Верный - везёт какое-то железо, медные заготовки, а с Верного идёт со спиртом от Пугасова, его заводские ёмкости опечатаны, бочки надёжные, крепость спирта проверена и обмана не бывает. Завод Пугасова в городе Верном за речкой Малой алматинкой, под горой Кок-тюбе. А какой мост Пугасов через речку сделал, каменный, на века, залюбуешься и крепости неимоверной. В деле извоза одна беда, чтобы не было эпизоотии ящура - быков карантинируют, а если ещё они заболеют, тогда это надолго, но пока Бог миловал - такого случая не было. Занятие извозом в простонародье именуется «чумачить», а человек занимающийся извозом - «чумак». Кузьма на спиртовом заводе Пугасова оплачивает загружённый спирт через весы за каждый килограмм по определённой цене, дают ему что-то типа качественного удостоверения, где указывается, что продукт куплен на таком-то заводе, является этиловым спиртом - ректификатом крепостью 96 градусов, произведён из зерна на спиртовом заводе Пугасова, опломбирован пломбой. Бочки длинные, ёмкие и всегда новые. Обратной тарой бочки не являлись. Везёт Кузьма, сын Петра Ивановича спирт не один, а гуртуется по несколько человек в одно направление - так веселее идти, надёжнее, а главное легче: и с постоялыми дворами, и с харчами для себя, и с кормом для скота. Другое дело у меня Тимофей - думал Фёдор, шагая за плугом, не глядя под ноги, стараясь попадать на борозду своими ботфортами – прилип к Матрёне, до женитьбы не было с него работника, а после женитьбы и вовсе. Раньше было, не удержишь в поместье или на заимке, а теперь не вытянешь его с поместья, пока там будет Матрёна. Матрёна была красива, весела, счастье сияло у неё в глазах, да она и не скрывала этого от окружающих. Тимофей стал после женитьбы тихим, покладистым и безынициативным. Нет, не сможет он вести дальше крестьянские дела на их заимке. Наверное, надо его пробовать в извозе, может быть вначале с новеньким работником Кузьмой - этот научит его хитростям, а там, в извозе, они просто необходимы. Отсеемся на заимке, и пусть идут «чумачить». Отдам им по паре быков, и пусть извоз начинают, всё равно проку от них на заимке мало. Быки шли ровно, не споря, правый - старый по глубокой борозде, левый - по невспаханной пашне. В нос ударил свежий запах мятой травы, быки вышли на конец загона, на разворот.

-Пошли, пошли,- подбадривал Федор быков,- Цоб-беди, цоб – давал он команду старому быку - в борозду, в борозду.

Для таких быков не надо было ни кнута, ни палки. Отбирали их по росту, по масти, по рогам, по конечностям, по копытам - экстерьер должен соответствовать стандартам рабочего быка. Многие переселенцы холостили быков после приобретения их, усмиряя тем самым норов животных. Фёдор от отца научился делать кастрацию необычным образом - оставлял придатки, а только выжимал мякоть семенника. Поэтому в их хозяйстве они и назывались быками, а не волами, как у других. Оставляемый придаток давал возможность животному наращивать мышечную массу, сохраняя силу, а главное такие животные легче переносили непривычные холода, зимой, нестерпимую жару летом. Голос быков Молочайкиных не был похож на голос оскоплённого вола. Рёв их походил на рёв быков - производителей в стаде коров, но быки – рабочие не могли и не желали быть производителями. Шевелюра на лбах рабочих быков была курчавая, шея массивная, сила дьявольская, да и норов животных был поярче, чем у соседских волов. Как, казалось бы, что может изменить маленький придаток семенника, без собственно семенника? А вот на поверку выходило, что может. В этом небольшом кусочке мяса размером меньше чем пельмень, таилась большая тайна продолжения живого на земле. А норов быков своих Фёдор научился приводить в нормальное состояние, потихоньку втягивая их в работу, помогая сбить спесь дорогой с грузом, выставляя, для успокоения, впереди направляющих лошадей. Для таких быков надо всегда держать в запасе ярмо, на них не надо кнута в три аршина.

Ёська на паре лошадей таскал по свежевспаханной земле тяжёлую борону с чурбаком наверху и к вечеру догнал пахавших на быках.

-Ну, вот и славно, - вытирая рукавом лицо, сказал Фёдор,- Как думалось, так и получилось. Эту полосу закончили пахать, закончили боронить. Не давай хватать животине зеленой травы, её там нет, а только приманка, да запах. А молодая, низкая трава может вызвать болезни, так как животные, истосковавшись за зиму по зелени, стараются как можно ниже скусывать травку и захватывают при этом землю. Сена у нас достаточно, овёс для корма есть. Не надо искать нам приключений, вон какой клин сегодня отхватили плугами, а кто их тянул - работяги наши - копытные. Спасибо им за труд, без них нам тут нечего делать было бы.

Все вывернули плуга из земли, и быки, как по команде, пошли к стоянке, в той же последовательности, как и работали целый день.

-Как отдохнул сынок?- спросил Фёдор, увидев Семёна, и понял, что спросил зря - Завтра, завтра опять будешь работать. Будешь самым главным на полосе, как ты поработаешь, такой будет и урожай, понял?

-Что же я буду завтра делать?- приставал Семён к Архипу, а потом к Тимофею, которые тоже не знали, что придумал Фёдор, им нечего было ответить Семёну и они, уставшие и измотанные, отмахивались от мальчика.

Из ярм животных не выпрягли, оставив ярма на шеях быков, отцепили лишь войца и плуга. Налыгачами привязали быков к яслям. Архип прошёл по всем парам, проверяя надёжность привязи.

-Почему мы не сняли с быков ярма, Семён? – Чуть наклонившись, спросил Архип,- Почему мы их крепко привязали, и зачем я проверил надёжность привязи?- И отвечая сам себе, пояснил:- Не сняли ярма с быков - чтобы они не попороли друг друга рогами, рога смотри на концах какие острые, а надёжно привязали - чтобы не подошли к бричкам с зерном - наедятся зерна и подохнут. Животные не знают меры в корме, а человек должен думать, как обезопасить их, да и предотвратить беду. Обожрётся, скажем, бык и уже вышел он из строя. Конечно, его и прирезать на мясо можно, такое мясо пригодно в пищу - это же не зараза, какая-нибудь. Но сколько вложено в каждого быка и все эти старания для чего? Для того, чтобы он работал, помогал нам, хлеборобам. Без тягла, Семёнушка, как без рук – выдавил он протяжно фразу и замолк, глянул с высоты стана на заимки в сторону горы Соптаяк, с посеревшим лицом пошёл к рукомойнику. Перед его глазами мелькнул бурный поток реки Тентек, опрокидывающаяся бричка, доверху наполненная мешками с семенным зерном и он, летящий в пучину вод, на куске полога... Через долгие годы до него дошло главное - нельзя рвать себя на части, терять голову, надо думать и думать. Недаром говорили старики: «криком изба не рубится, торопиться всегда надо медленно». Был хозяином, а в одночасье потерял всё, это ещё, слава Богу, остался сам живой. Если бы в тот злополучный день он послушал жену Марию и не поехал ближе к вечеру через паводок... Можно было бы повернуть назад возле реки, видя эту картину подъёма воды... Можно было приглядеться даже к собаке, надёжному псу, всегда сопровождавшему хозяина и спасавшего его не раз от врагов и беды. Пока он лежал в шатре у Болуспая, немощный, с едва теплившимся угольком жизни, пока Садвакас - целитель с большим опытом возвращения к жизни кочевников - поил его травами, натирал жёлчью животных, делал примочки из тёплой мочи, самого Архипа уже похоронили дома, отметили и девять, и сорок дней. Кто-то из переселенцев видел разыгравшуюся трагедию. Только после того, как он понял, что будет жить, он попросил сообщить своим. Посланная мужем Орумсия отвезти добрую весть от Архипа, долго не могла объяснить его жене, Марии суть дела. Она рассказывала про то, как плыли лошади по мутному потоку своенравной реки, как плыла бричка, про то, как лаяли собаки, и была тёмная ночь. Как накануне была гроза над Константиновкой, чёрные тучи и жуткие молнии - им хорошо было видно с их стойбища, а в селе Герасимовка увидеть этот ливень нельзя было, так как село лежит под горами и горы скрывают многое. Наконец Мария поняла причину приезда этой старательной женщины с большими до пят чёрными косами, без единого седого волоса. Выйдя из какого-то непонятного ступора, помутнения разума, Мария, молча, вышла во двор, сняла с гвоздя уздечку и стала седлать двухлетку. Застоявшееся животное старалось схватить её одежду губами, перебирало конечностями, топая копытами о деревянный настил. Она поняла, что женщина знает, где выбросила вода её мужа Архипа. Из её слов и жестов было множество ситуаций и предположений, но не перевода сообщения.

-Жол алыс, жол алыс, дорога далёкая - повторяла Орумсия, когда Мария зашла в комнату, где гостья продолжала рассказывать отцу и матери Архипа привезённую новость. На лавке, как воробьи, сидели дети Архипа и Марии: два мальчика и девочка постарше. Первой спохватилась мать Архипа, и загремела заслонкой в русской печи, доставая борщ, дед полез в погреб за солониной. Сели кушать, продолжая слушать рассказ гостьи, хотя ничего не понимая из её рассказа. У каждого в голове вырисовывался только ему видимый вариант разыгравшейся трагедии, её конечный результат. Насытившись, гостья несколько примолкла, долго пила чай, сняла с головы многочисленные платки, вытирая катившийся пот, с довольным видом, громко отрыгнула и засмеялась, увидев удивление на лицах домашних – они не знали, что громкая отрыжка - это знак благодарности человека гостящего в доме, что он доволен, сыт, пища ему понравилась. Надевая верхнюю одежду, Мария думала – «скорее ехать, она не знала куда, не знала с кем, не знала цели поездки, но Мария чувствовала одно, эта женщина знает о её муже больше чем она...»

Отец Архипа придержал двухлетку под уздцы, пока Мария садилась в седло, похлопал по шее перебиравшего ногами иноходца…

-Ну, с Богом! – сказал он и отвернулся, чтобы сноха не видела его слёз.

Выехали со двора, лошади пошли своим излюбленным аллюром: иноходью - двухлетка Марии и мелкой рысью – кобылка Орумсии. Проехали по больничной улице, свернули на улицу церковную, и подъехали к берегу реки. Словно смеясь, неуправляемый, бешенный, своенравный Тентек, с безудержным характером - вежливо нёс свои прозрачные воды, обходя разбросанные по руслу реки огромные валуны и застрявшие во время предыдущего паводка корневища и стволы деревьев. Истощённые силы реки вяло крутили лопасти мельничных колёс, к каждому из которых тянулась жиденькая артерия воды - подводящие каналы среди зарослей тала и облепихи. Обязательно перед мельницей, непосредственно под колесом из досок - пятидесяток делался забор, а перед ним в сторону большой воды - сброс. Когда шла большая вода поднимали щит сброса и закрывали подачу воды на мельничное колесо, таким образом, спасая мельницу от разрушения. Без труда Мария и Орумсия переправились через реку на правый берег, поднялись по склону из красной глины на плато и по наезженной грунтовой дороге поехали вниз по течению реки. Переехали они ручей один, потом второй. С правой стороны на склоне бугра видны были мазары, сложенные из кирпича - сырца и глинобитные. Кобылка Орумсии шла спокойным шагом, двухлетка тоже готов был поддерживать её ритм хода, поскольку шея была мокрая от пота, а в местах соприкосновения с поводами появились мыльные хлопья.

-Жаксы жолжорга, жаксы,- приговаривала Орумсия, поглядывая на двухлетку, - хороший иноходец, хороший. Мария знала, что жаксы - это хорошо, а дальше было непонятное, и в ответ она, молча, кивала головой, погружённая в свои невесёлые мысли. Дорога то шла на подъём, то вниз, через балки, поросшие кустарником таволги, то, удаляясь от реки, то, приближаясь к обрыву над рекой. Всадницы держали направление на большую гору, похожую на громадный фрукт, с ровной поверхностью наверху.

- Соптаяк!- проговорила Орумсия.

Мария видела эту гору, когда они ездили на свою заимку, но та их дорога шла далеко от реки. Река делала прощальный завиток, и резко принимая перепад дна, устремлялась в щёки между вековых скал.

На косогоре паслись разномастные животные: коровы с телятами-сосунками, молодняк прошлого года рождения, а также овцы и козы со своим потомством. Охраняли стадо два волкодава с обрезанными ушами и обрубками вместо хвостов. Увидев их, Орумсия прокричала:

- Ках, ках!- так подзывают собак кочевники, родной и знакомый голос с детства был им, как голос материнский, она их воспитала с момента, когда щенки ещё не открывали глаз - поверье было - только в таком случае, воспитанные человеком взрослые волкодавы будут преданы ему до самого последнего дыхания. Приближаясь к подъезжавшим женщинам огромными прыжками, собаки сбавили скорость бега и исполнили круговую пляску вокруг лошадей, подёргивая обрубками хвостов, виляя задами, то, припадая к земле, то, подпрыгивая вверх, они крутили огромными головами, смешно прижимая остатки ушей. Орумсия что-то говорила собакам на своём родном языке, словно отчитывалась о проделанной ею работе, пока не увидела Болуспая, ехавшего им навстречу через кустарник. Встретились всадники у большой и древней яблони, с дуплом в стволе и обшарканной корой животными. Увидев заплаканные глаза Марии, муж Орумсии смутился, достал из кармана жестяную баночку из-под карамелек, продаваемой в сельской лавке, однако вместо них там была какая-то коричневатая сухая смесь наподобие сенной муки. Он с завидной ловкостью взял щепоть смеси и положил её за нижнюю губу, обнажив при этом коричневые зубы, это был «нособай» – курево без спичек, зубы стали такими от этого табака. В отличие от своей жены, Болуспай выдавал русские слова, правда, понять их было сложно из-за произношения, а так - же от большого волнения, вновь посетившего душу Марии с ещё большим размахом. Подъезжая к стойбищу кочевников, Мария у шатра увидела лежавшего мужа, заметила голые ступни и накрытые сверху по телу войлок, сухие шкуры. Ей показалось, что ноги - синюшные, а медленно восстанавливающиеся до нормы следы ударов - трупными пятнами покойника.

Она едва сошла с иноходца, отдав повод Орумсие, рухнула на землю, как подкошенная. Очнувшись от приступа, внезапно посетившего её, Мария долго не могла прийти в себя, полулежала на полушубке с безучастным взглядом. Горе, как и радость, должны приходить в сердце и сознание человека по мере возможности, постепенно. Придя в себя, гладила заросшие щеки Архипа, смотрела в его потускневшие глаза и плакала, никто не старался успокоить бедную женщину - на Востоке так принято, чтобы человек выплакал, выкричал своё горе, выбрасывая его изнутри наружу. Постепенно успокаиваясь, она выпила пиалу чая, предложенного ей Орумсией. Она не спрашивала ни о чём Архипа, зная, что придёт минута, он расскажет ей всё, раскаиваясь в своём дурацком поступке искренне и чистосердечно. А пока верхом он ехать не мог, на тряской телеге тоже. Докучать степным людям было нельзя, спасибо им за всё совершённое: за помощь, за заботу, за пищу, за кров... Только на следующий день с заимки Мария попросила пару быков с телегой, полную прошлогоднего сена, погонял волов младший брат Марии - Владимир. Уложив Архипа осторожно на сено, процессия тихим воловьим шагом отправилась в село, обратный путь для Марии был намного легче, пройденного пути в неизвестность.

Тепло, попрощавшись со спасителями, неоднократно прикладывая руку к сердцу, Архип обещал не забывать этого случая и приезжать к ним, как только это будет возможно. Его крёстная и крёстный, как только появлялась необходимость поездки в село, всегда заезжали в домик к Архипу с Марией, там им были безмерно рады, кочевники чувствовали себя дорогими гостями. Болуспай и Орумсия несказанно быстро схватывали русскую речь с украинским акцентом, подпевали их песни в праздничные дни после дегустации самогона. Садвакас, лечивший Архипа, приезжал менее часто, ввиду своей занятости и в дегустациях самогона не участвовал.