В А Л Ь Д Е М А Р М И К Ш И С
П О Т О М У Ч Т О П О Т О М У
простая история
Ночь. Туман. Угол сарая, ящики из-под тары.
Невдалеке играет аккордион, хохочет женщина, лает собака.
Долгий гудок паровоза, и следом – пронзительный птичий крик.
Тяжело грохоча проходит товарный поезд. Ослепительный луч прорезает туман, высвечивая фигуру оглядывающегося мужчины.
С другой стороны сарая выходит женщина в наброшенном на плечи широком пиджаке.
Мужчина оборачивается, женщина вскрикивает и, отступая, падает на ящики. ОН. Тише! Не разбудите!
ОНА. Не подходи, гад!
ОН. Тише, пожалуйста!
ОНА. Не подходи, сказала!
ОН. Да замолчите вы! Умоляю!
ОНА. Ага! разбежалась!
ОН. Послушайте. Я-не-сделаю-вам-ничего-дурного...
ОНА. Какого-какого?
ОН. Ни-ка-ко-го. Только не шумите. Пожалуйста.
ОНА. А ты почему, а? Ты кто?
ОН. Никто, прохожий. Не ушиблись?
ОНА. Ага, прохожий. Не подходи, сказала!
ОН. Случайный человек, успокойтесь. Присаживайтесь.
ОНА. А чего ты все оглядываешься, прохожий?
ОН. Ти-ше!
ОНА. Случайный, главно. Не бывает таких, случайных... Прохожих таких...
ОН. Ну хорошо. А какие бывают?
ОНА. Какие! Каким надо бывают. Напугал, главно.
ОН. Что надо?
ОНА. Не знаю. Каким то, каким се. Откуда мне знать? Мне знать неоткуда.
ОН. ... До станции далеко?
ОНА. До какой?
ОН. Вот смотрите! Видите?
ОНА. Чего?
ОН. Вон там в тумане? видите? Что это? вагон?..
ОНА. Да их завались там, на путях.
ОН. Что-то лязгнуло за спиной, понимаете, когда я заплутал в тумане. Оборачиваюсь... аж в пот бросило... Думал вагон, понимаете?.. А мальчика вы видели? Здесь, в траве, у заросших путей? Я думал, не дышит. Нагнулся – нет, спит. Здесь рядом. Свернулся клубком... Как в детстве голубом.
Женщина смотрит вслед пропавшему в тумане мужчине.
Кричит ночная птица.
К ее удивлению мужчина возвращается без пиджака.
ОН. Спит, надо же. Как в детстве голубом... Бом-бом.
ОНА. Чего?
ОН. Аж не верится.
ОНА. ...А он завсегда так. Набегается, напрыгается, что уж и домой не дойти, двух шагов. А я ходи-ищи суслика... А он... как в поле василек... Чего? Ему тут каждая травка...
ОН. Так это ваш мальчик?
ОНА. Наш, а чей же еще?.. Чего?
ОН. ... Вот, значит, как... А вы, значит, гуляете?
ОНА. Гуляем. Именины... Станиславы...
ОН. А он, значит... как в поле василек. Да?
ОНА. А чего ему сделается?.. А ты почему, а? Ты кто?
ОН. Для вас – никто. Конь в манто. Ясно?!
ОНА. Ясно, ясно. А я, как дура, уши развесила. Сюрприз?.. Чего?.. В манто, главно. Она говорила, что сюрприз будет. Ишь какой. Таких еще не было, сюр-призов. Как из сериала какого. Припрятала – что? На потом?
ОН. Что вы плетете, женщина?
ОНА. Говорила, говорила, не втирай. Сама-то где?
ОН. Кто?
ОНА. Кто-кто. Кобылка в манто. Где?
ОН. Кто где, черт?
ОНА. Черт, черт. Только в юбке.
ОН. Бре-ед, бре-е-ед...
ОНА. Нет, не бред. Где сама - то?
ОН. Кто?!
ОНА. Стася – кто! Молодец кобылка, припрятала какого. А сама чужих уводит. Я б никуда от такого. Сюр-приза. Ты откуда такой, честно?.. Покраснел, смотри-ка.
ОН. Что вам надо, женщина? Вы с ума спрыгнули?
ОНА. Ну-ну! ты тут не очень тут... Спрыгнули, главно. Мешаю, скажи. Уйду без всяких. Василька заберу и уйду. Только Стасю не обижай...
ОН. Какую еще к чертям собачьим Стасю? Что вы мне тут вешаете?!
ОНА. А ты почему, а? Ты кто?
ОН. У вас, извините, что – сдвиг?
ОНА. Чего?
ОН. Ну сдвиг с этим почему да ты кто.
ОНА. Какой такой сдвиг?
ОН. А почему вы.... Тьфу, черт! Започемукали... как кукушка пьяная...
ОНА. А чего ты лаешься? Не хочешь правды – не говори. А втирать нечего. Кукушка, главно. Навтирали уже. Под завязку. На всю жизнь.
ОН. Тихо!.. Лязгнуло, слышали?
ОНА. ...Не, не слышала...
ОН. Черт-те что мерещится.
ОНА. ... Может, это... Стасю кликнуть? Пусть заберет тебя. Сколько ей даваться. Да еще такой сюрприз прятать. Как из сериала какого... А ты где на нее запал, честно? в буфете?.. Чего?.. Не подходи, слышь, я это... я счас орать буду.
ОН. Проснется мальчик, пеняйте на себя, ясно?!
ОНА. Ясно, ясно. А как же.
ОН. Чей он?
ОНА. Чего?
ОН. Мальчик чей?
ОНА. Василек? Стасин, а чей же еще?.. Ну да. Не знал?
ОН. Стасин?
ОНА. Стасин, Стасин. Ну не похож на нее, что сделаешь. Вот жизнь и не складывается... Если сын не в мать, то жизнь не складывается. Не знал? Ну что сын у ней, Василек?.. Она хорошая, Стася, только красотой этой своей нездешней порченная. Она ж не Гуня, хм. Все у ней при ней, и куда ей со всем этим добром? Здесь – некуда. А счас уж и не вырваться никуда. Зато сюрпризы ваши прохожие так и слетаются. Как мухи на мед. И аж дррожат. Аж, прям, неймется им. А у ней слабость. У Стаси. Вот она и дается с ними. И нет чтоб пожалел кто. С кошкой и то ласковей, чем с ней. Чего?
ОН. ... Cестра?
ОНА. Кто?
ОН. Стася.
ОНА. Ну да, хм. Все мы тут... сестры.
ОН. ...Да-а, угораздило меня... Как ежика в тумане.
ОНА. ...Значит, надо было.
ОН. Что надо?
ОНА. Не знаю. Откуда мне знать?.. Мне знать неоткуда.
ОН. ... Значит, если сын не в мать, жизнь не складывается?
ОНА. Не складывается..
ОН. Здесь раньше пруды были. Не здесь, конечно, а там, за путями, за пригорком, где сейчас болото. Два пруда - большой и маленький. Их засыпали?
ОНА. Пруды?
ОН. Камыши, лилии. Белые и желтые. И старая, как мир, ива между прудами. Ветви, как руки в воде... Засыпали?
ОНА. Не знаю, вроде не засыпал никто...
ОН. И ивы нет... Срубили?
ОНА. Не, молния спалила. Ну да. Я сама видела. С Гуней, хм. Ее дом как раз с другой стороны путей, против болота. Я тогда только замуж вышла... Такая гроза была! Полчаса – и как не было ивы... А пруды, помню, светились, когда ива полыхала... А чтоб засыпал кто – не помню.
ОН. Светились, значит... Как в детстве голубом. Бом-бом.
Женщина смотрит вслед пропавшему в тумане мужчине.
Кричит ночная птица.
ОН. ... Спит, представляете?.. Даже не пошевелился...
ОНА. ... Выходит, вы не сюрприз?
ОН. Какой из меня сюрприз, что вы.
ОНА. И Стаси и Гуни не знаете?
ОН. Откуда.
ОНА. От дура какая. Дура. И чего это мне в голову стрельнуло? Сюрприз, говорит, будет, бабоньки. Ну и стрельнуло. Вы это... пардоньте. Это Гуня так говорит... пардоньте.
ОН. Сестра?
ОНА. Как же... Такая же дура, хм. Только к ней сюрпризы не слетаются. И не дрожат.
ОН. Почему?
ОНА. Потому что потому. Нет у ней... ну, ничего такого. Чтоб захотелось кому. Вот она и вешается, на кого ни попадя. А потом, мол, пардоньте.
ОН. Это чего же нет?
ОНА. Ничего. Бюста нет. А сюрпризам надо, чтоб бюст был и не только чтоб... чтоб игра, чтоб не сразу.
ОН. Разбираетесь.
ОНА. Радость с этого! с гулькин нос. Ничего нет хоть за чтоб зацепиться. И она ж не слепая, Гуня, все понимает, вот и вешается. А потом мается. Стася так, Гуня этак... А ты почему про Гуню?
ОН. Действительно. Гуня какая-то. Черт-те-что – не денек... Это ж надо было так нарисоваться.
ОНА. ... В детстве голубом?
ОН. Бом-бом.
ОНА. ... Сам-то издалека?.. Ну, нарисовался?
ОН. Из столицы.
ОНА. Ишь ты... Погоди... А я-то думаю! Ну точно! Я тебя по ящику не видала?
ОН. Не знаю. Откуда ж мне знать? Мне знать неоткуда.
ОНА. Ты еще за культуру трындел.
ОН. Ого! Меня, знайте, водкой не пои, дай только за культуру потрындеть. Особенно по ящику.
ОНА. Ну точно ты... Ведь ты?.. Чего молчишь?.. Мне, может, знать хочется. Честно.
ОН. Я вижу, что хочется.
ОНА. Хочется – и что?
ОН. Любите?
ОНА. Кого?
ОН. Кого. Выпить, погулять...
ОНА. Ой-ой..
ОН. Сюрпризы. Не тесно в чужом-то пиджачке?
ОНА. Так я снять могу. И не только пиджачок.
ОН. И так видно, что у вас все при себе.
ОНА. А как же. Для таких, как ты, берегу.
ОН. Это для каких же таких?
ОНА. Которые не дррожат. Только их днем с огнем, культурных. Ты не смотри так, прохожий. Мне тех лет еще нет, а огонь есть. Я многое умею.
ОН. Соблазняете?
ОНА. Соблазняю.
ОН. Тоже – слабость?
ОНА. Слабость – это у Стаси.
ОН. А у вас что?
ОНА. У меня другое.
ОН. Что другое?
ОНА. Другое.
ОН. А дети у вас есть?
ОНА. Двое. А ты почему про детей?
ОН. Другие не спрашивают?
ОНА. Другие знают.
ОН. И муж есть?
ОНА. И муж. За тридевять земель муж.
ОН. А-а...
ОНА. Лес валит. Он у меня хуторянин, литовец. К работе приучен, а к водке не приучен. И втирать не умеет. А кто счас не втирает? И не только по ящику. Вот и завалил одного такого. Втирателя. Тоже культурного, из столицы. А теперь лес валит.
ОН. Шуточки у вас.
ОНА. Какие есть.
ОН. ... Вас как зовут?
ОНА. Смотри-ка. Машей. Пойдем ко мне, я тебе про все шуточки расскажу. А не захочешь – не стану. Постель постелю, белую, чистую... Не хочется – что?
ОН. Пардоньте.
ОНА. При женушке, стало быть?
ОН. На сегодняшний день нет. И, знайте, не хочется.
ОНА. А чего тебе хочется, прохожий? На сегодняшний день.
ОН. Чтоб мальчик этот, Василек, дома спал хочется! В постели, а не в траве. Чтоб мама рядом была хочется. И папа. И чтоб они не втирали друг другу хочется. Хорошее слово, черт. Втирай – не втирай, он же все понимает, правда? Это пото-ом уже думать начнет, что, может, это правило такое – втирать? Жить вместе, спать, дышать и – втирать... Не хочется, пардоньте.
ОНА. ... Видать, твой-то тоже не в мать пошел?
ОН. А тогда жизнь не сложится, да?
ОНА. Говорят.
ОН. Я Василька будить не хочу, понимаете?
ОНА. Смотри, какой жалостливый. Только чего его будить, Василька? Вечер теплый, место ему знакомое...
ОН. А проснется он – и что? Что увидит? Что услышит? Сестер ваших? в окружении этих… которые аж дррожат? Которым аж неймется. Не хочу, понимаете?
ОНА. Как не понять. Только ты не переживай так, культура. Ничего он не услышит. Он знаешь какой, Василек? Немой. Понял, прохожий? Не-мой!
ОН. Понял, что не ваш, не кричите.
ОНА. Понял он! Да ни фига ты не понял! Не не мой, а немой! Не говорит, не слышит! Понял?!
ОН. Да не орите вы.
ОНА. Понял, главно! Ему года не было! когда его один вот такой вот!.. Уронил, понял?! Мешал он ему, вишь, с мамкой даваться! По-культурному! И меня рядом как назло! Тоже жалостливый был! Детского плача, вишь, терпеть не мог! Теперь ему в школу пора, Васильку, а он мычит. Мычит и пальцами говорит! Ну что ты уставился на меня, культура? Будить он не хочет! Пруды ему засыпали! Хорошо самого не засыпали, прохожего! Чего тут прохаживать? Твое тут? Тебя спрашиваю? Твое?
ОН. Мое, не орите.
ОНА. Болото тут, понял? А прудов твоих нету! Проснется, главно! У самого вон! Проснется – и что? Твой-то что увидит? Что услышит? Мое, главно!
ОН. Заткнетесь вы, наконец, или нет?!
ОНА. Ты чего это, а-а?! Я те замахнусь счас! Пруд ты засыпанный! Я так замахнусь, ты своих не узнаешь, засыпанных! (Пытается отодрать доску от рядом лежащего ящика).
ОН. Совсем с ума спрыгнули? Не заводитесь, женщина, слышите?
ОНА. Сам! не заводи! Забили от! Живешь, как заведенная! Не заводись, главно!
ОН. Оставьте этот ящик!
ОНА. А кто? кто заводит? Доской счас и в лоб! От забили, а?!
ОН. Бросьте ящик, я сказал!
ОНА. Такие вот, как ты и заводят! Все от таких! А-а, чтоб тебя!
ОН. Я тут при чем, интересно?
ОНА. А платить кому – не интересно? Стасям и Гуням – что? Платить в этой вашей жизни – кому?!
ОН. В какой это вашей? В чем дело?
ОНА. В вашей!! По вашим мужицким меркам сбитой! По вашим! По культурным! (Снимает туфель).
ОН. Ого! Совсем – ку-ку?
ОНА. Детей он пожалел! Смотри, какой жалостливый! На вот! Получи! Культура ты!
ОН. Да вы!.. Хватит!.. Больно же!
ОНА. Пруд ты! засыпанный! На вот! На!
ОН. Дура! (Толкает ее в грудь, и она снова падает на ящики). Дикая дура!
Вытирая с лица кровь, мужчина пропадает в тумане.
Женщина пытается подняться, но хватается за сердце и снова падает.
Кричит ночная птица.
ОНА. Опять... Как молнией, главно... Нет... не-е-ет...
ОН. ... Вот, смотрите?.. Видите?.. Вон там! Что это?.. Эй, что с вами?... Что вы на колени встали, сумасшедшая?.. Этого еще не хватало... Эй, Маша!.. Вы меня слышите?.. Да что с вами, черт?.. Очнитесь, слышите? (Бьет ее по щекам). Очнитесь! очнитесь!.. Ну слава тебе!.. Что это с вами такое?.. Что вы дышите, как рыба, дикая вы женщина?
ОНА. Ты по... чему... а?.. Ты кто?
ОН. Начинается...
ОНА. По... чему, а?.. Не про... дохнуть... по... чему... больно... Ой, мамоч... ки...
ОН. У вас сердце? Маша, сердце?
ОНА. Не у... ходи... не... бросай... Главно... отец тоже на... пивался и...
ОН. Вот, валидол, держите...
ОНА. ... на мать...с кула... ками... А потом... ко мне... чтоб прости... ла...
ОН. Какой тут у вас адрес?
ОНА. Утром в школу... а он... не шеве... лится... на полу... я... па... папа... чка...
ОН. Черт, зоны нет...
ОНА. Глаза открыты... тоже... сорока не было... крепкий... как я... на вид...
ОН. Под язык надо, а не глотать...
ОНА. Все равно уже... Про... глотила...
ОН. Вам в больницу надо, белая как молоко. Вот, возьмите еще одну. Только не глотайте, а под язык.
ОНА. В больницу, главно... А их... на кого?.. В больницу...
ОН. Скорую надо. Сердце не шутки, я это хорошо знаю. Где вы живете?
ОНА. Не надо... Какую еще... скорую... Отпускает, правда... Каждый раз... вот так вот... как в пропасть... черную, бездонную... А потом – ничего... отпускает... Нет, есть Бог на свете... есть... Ах, как славно... Славно дышать.
ОН. Что славно, женщина?! Посмотрели бы на себя со стороны. Вам к врачам надо, сердце проверить. А вы – славно.
ОНА. К врачам, главно... Здорова, говорят, врачи... Нашему вон, только бы... нервы щупать. Так у всех нервы... Ты вон какой... нервный... Нет, славно дышать, ей-богу! Вот так вот... чтоб полной грудью... Не-ет, мне загнуться никак нельзя. Пока своих не подыму... я еще подышу. Должна, понимаешь, культура? Страшно, конечно, когда сдавит вот тут вот. Колючими лапами. Главно, вдруг, сбухты-барахты. Чуть возьмешь воздуху и – как молнией, вниз, вот сюда вот. Так страшно. Кажется, ничего больше не надо... только б вздохнуть, хоть разок... И так жалко всех. Горят ведь, как свечи на ветру. И, главно, попусту, попусту. И мужики, и бабы... Подурели все. От водки, без работы, без ласки... А детей на кого? На Стасю с Гуней? Их самих без меня не оставишь. А больше не на кого. Вот бы кого в больницу, сестричек моих. У них столько болячек на душе. Может, ванны какие прописать... Я тогда фильмы вспоминаю, когда сердце сдавит. Какие раньше были, помнишь? В детстве голубом. Какие глаза у людей. Как пели они, верили. Смотришь и реве-ешь... А счас? Где такие фильмы? глаза... такие.
ОН. Какие глаза, Маша, что вы... Какие фильмы.
ОНА. Ну почему, а? почему?
ОН. Почему... Как вы там говорили? Потому что потому? Хороший ответ, черт. Почему? Потому что потому. Ты кто? Никто... Совершенный никто. Человек в плаще. Потерявший память, отчизну, сына, по горбу его плачет в лесу осина, если кто-то плачет по нем вообще. Черт...
ОНА. Кровь?
ОН. Пустяки.
ОНА.Ты не сердись на меня! Не знаю, что на меня нашло. Просто сама не своя…
ОН. Ладно.
ОНА. Бог меня наказал уже, а ты прости.
ОН. Заметано, о чем речь... Кричат, слышите?.. Это не вас ищут?
ОНА. Не. Чего меня искать? Меня искать нечего. Я не Стася. Это я вот хожу, ищу... А чего? Сама не знаю... Да нет, знаю, конечно.
ОН. Василька?
ОНА. И его тоже. Он смышленный. И ласковы-ый... как Стася. Все понимает. Хоть и не слышит, а слушает. Глазами слушает. Стоит у железки и слушает, в поле стоит и слушает. Однажды идем мы с ним по лугу, он впереди, я – за ним. И хрустнуло у меня, под ногой. Он оборачивается, тише, мол. А впереди гнездо перепелинное, в траве. Яички такие пестрые-пестрые. Как услышал? Чем? А ведь услышал... Он все больше один ходит, Василек. Или со мной и с моими. Стася на станции работает, в буфете, днями и ночами работает.
ОН. В буфете?
ОНА. Ну да. Это ж погибель, а не работа, с ее-то слабостью. И хоть электричек – кот наплакал, все равно. А куда ей еще податься? Фабрику разорили, все кругом раскурочили в пух и прах, а жить-то как-то надо. Детей подымать.
ОН. ... А отец? Я имею ввиду Василька.
ОНА. Пропал без следа. С мальчиком помог и пропал. Вот она и ищет замену. И буфет, говорит, самое для этого самого подходящее место. Но в жизни, если и находишь чего, то уж не там, где ищешь. Не там.
ОН. Это точно... Точно, что не там... Я, знайте, тоже в траве спал, да. Только на другой стороне путей. Убегал от деда и спал в траве. Я с дедом и матерью рос. Мама гуляла, как ваша Стася. Вечно от нее вином пахло. Мама – запах вина, запах вина – мама. Этого уже ничем не вытравишь. Она тоже на станции работала, в буфете, представляете? И тоже искала замену. И очень боялась деда. Как и я. А дед жалел ее. Жалею, говорит, твою мать. А она: погубит тебя, старый кобель, бежать надо. А куда бежать? Разве что в поле... Вот так и жили. Он жалел, она боялась, и оба употребляли. Жалею, говорит, твою мать... А я в траве спал. И, знаете, хорошо было. Запах такой от земли... травы, цветы – никакие духи рядом не валялись. И дом на пригорке стоял. Деревянный, с палисадником. С резными ставнями. Теперь там все лопухами да бурьяном поросло. Будто никогда никакого дома и в помине не было. Одна горбатая яблоня осталась. У болота. А раньше пруды были. И ведь вырыл же их кто-то, эти пруды, не сами же они появились. И иву посадил, и не просто посадил, а между, чтоб росла и соединяла... Ни дед, ни мать ничего не рассказывали. Или я не помню?.. Я родился, пруды уже были, и ива росла и соединяла. И дом стоял у самой железной дороги. И как железные ветры, проносились редкие поезда. Мимо и мимо... Вот и я, как сел в поезд двадцать лет назад, так с тех пор только мимо проезжал. Раньше жил, а потом... мимо проезжал. И ночью под стук колес пруды видел. Как они под луной светятся. Большой и маленький. И черный фонтан ивы между ними... Однажды утром будит меня мать, иди, говорит, посмотри. Мне лет десять было или одиннадцать, не помню. Подхожу к окну – лебеди, белые-белые, крылья хлопают. Большой пруд весь как под снегом ходит – живым, пушистым снегом – только красные клювы ныряют. Помню, выскочил из дома, упал и коленку рассшиб. Стою, плачу, а они улетают. Дед выполз с ружьем, охотник хренов. А они крыльями по воде мах-мах, мах-мах – и вверх. Белые-белые. А я стою, коленка болит, струйка крови бежит, красная, как их клювы. Больно и... радостно... Почему их все-таки засыпали?
ОНА. Не знаю. Не помню, чтоб засыпал кто.
ОН. А где же они тогда?
ОНА. Заросли, наверно... Ну да. Их же чистить надо, пруды, чтоб они дышать могли. Они ж зарастают, если не чистить... Чего?
ОН. Заросли?.. Значит, славно дышать, говорите?.. История с этими прудами. Пути заросли, пруды заросли... И, правда, с чего это я взял, что их засыпали?.. Все правильно, Маша, все правильно. Более того – что и требовалось доказать. За-рос-ли, заросли. Кому их на хрен заcыпать? Это, конечно, хотелось бы, чтоб пришел кто-нибудь с лопатой и засыпал. Чтоб сказать потом: а-а, вот кто с лопатой, вот кто виноват, лупи его. А все проще пареной репы – за-рос-ли. Заросли... Что вы на меня так смотрите?
ОНА. Ты будто... что-то страшное сделал.
ОН. Сделал, Маша, сделал. Старушку убил. Топором. И сестру ее, Лизавету, представляете? А теперь вот каяться пришел. На заросшие пути. К заросшим прудам. Простите, мол, люди добрые. Так, мол, и сяк... Что у вас с лицом, Маша? Опять сердце?
ОНА. Думала... родную мать...
ОН. Мать?.. Почему мать? Маша? Не-е-ет, это-просто-не-рассказать-никому! Почему именно мать, а-а, Маша?
ОНА. А в чем ты винишься весь вечер?!
ОН. Винишься?! Слово-то какое, черт! Ви-нишь-ся! От вина что ли? В чем это мне виниться, интересно? Я не пьян, кажется. Хоть и хватил сегодня лишнего. Но уж точно не больше вашего. В чем мне виниться?
ОНА. Не знаю. Откуда мне знать?
ОН. Ну конечно! Вам знать неоткуда, да? А хочется! Или больше не хочется?.. Ну хорошо. А ваша мать? Ваша!
ОНА. Моя? Моя померла. Ее рано болезнь обезножила. А потом и вовсе движения лишила, всякого. И как подменили мать. Все, бывало, для деток своих и все бегом, а как слегла – эти самые детки вдруг главными врагами и сделались. И чем больше, главно, заботы, тем пуще злоба. Как в дурном сне все перевернулось. Я все думаю, как гнездиться такое в одном сердце и живет, долгие годы живет...
ОН. Что живет?
ОНА. Любовь и злоба. До страшного срока живет... Когда отец помер, мать поняла – все, край, не выбраться уже, ни ей, ни нам. Я помню, как она глядела на нас, глаза помню, когда на краю человек... Столько лет в муках! а потом нас мучить, столько лет! И все понимая, главно... Родной дом – в пыточное место. Изо дня в день, изо дня в день. Дочь вон, сестра моя, та-акое задумала... Я отпустила ее от греха, а брат сам сбежал. Да и кто бы вынес-то?... Я еще думала, страшно ей будет помирать, матери. Ведь других мучить – это ж самой вдвойне мучиться. Нет, легко померла, не поверишь. Раньше сказали б – испустила дух, и перед самым этим самым простила нас.
ОН. Простила? За что?
ОНА. За жизнь эту, что карает без меры и жалости. А через нас – и саму жизнь. И померла.
ОН. ... Давно?
ОНА. Да пятый год уже. Считай... двадцать лет мучилась.
ОН. ... И все эти годы она... с вами?
ОНА. Это мы с ней. Своего-то у нас ничего. Мой хуторянин – пришлый. Все, что имеем – от матери. Все в этой жизни от матери... Судьба...
ОН. Да бросьте вы, Маша! Какая к чертям собачьим судьба!
ОНА. Какая. Какая человеку дается. Мужчине.
ОН. Мужчине? А женщине?
ОНА. А женщине – рядом идти, если он по дороге, мужчина. А если мимо, по обочине или еще как – с женщины спрос малый.
ОН. Вот, значит, как. Ловко. Значит, весь спрос с мужчины?
ОНА. А кто этой жизнью правит? Конечно. Бог вон тоже мужчина.
ОН. Значит, вы и в бога верите?
ОНА. Верю, что мужчина.
ОН. ... А ваш хуторянин – он как же? По дороге или мимо?
ОНА. Мой от корней оторван. А мужику нельзя от корней. Он тогда мимо ходит, не туда, куда надо... Он добрый, когда при памяти, и руки у него добрые. Вернется... может, доживем, как люди. Я уже старая буду, если от сердца не помру... А ваша мама?
ОН. ... Мама. Что он Гекубе и что она ему?.. Позвонили как-то, зайди, говорят, за вещами, больше некому. Дома нашего, этого, у прудов, уже не было. Дед, говорили, спалил его по пьяной лавочке. А может и не дед, я не знаю, я на его похоронах не был. А мать в поселок переехала, на фабрику эту вашу бывшую, ей там койку дали в общежитии...
ОНА. А вы?
ОН. Что я?
ОНА. Где вы были?
ОН. Где я только не был... Я всю жизнь крыши менял, Маша. А тогда университет заканчивал, в Вильнюсе, заочно. И у приятеля ночевал, тоже в общежитии. На матрасе спал. А он с дырочкой был. И к утру превращался в резиновый коврик. Каждый вечер я эту дырочку заклеивал и каждое утро... Высыпался, так сказать, заочно. Потом к жене переехал. Она у меня тоже литовка, правда, не хуторянка, а профессорская дочка. Только переехал, мать умерла. Прямо беда с этими переездами. Мать еще дальше переехала, и я не задержался. С сыном помог – так вы говорили? и опять – крыши менять. Теперь у меня с сыном тоже все заочно. Хорошее слово, черт. Образование за-очно, семья за-очно, жизнь... заочно...
ОНА. ... Выходит, и на похоронах не были?
ОН. На чьих похоронах?
ОНА. А как ее звали-то?
ОН. Кого?.. Вам-то зачем это нужно, Ма-ша?!
ОНА. Да не мучайся ты так. Вернулся и не мучайся. Ну что делать, когда жизнь такая грубая и без жалости. Ты другой, я вижу. Вон у тебя руки какие. Как с такими руками жить?
ОН. Какие еще руки?!
ОНА. Мне за мои стыдно, когда смотрю, а ведь я женщина.
ОН. Какие руки, Маша?! Вот, посмотрите, вот – кривые ревматические пальцы! Я ничего путного этими руками не делал, только книжки листал! И за культуру трындел, как вы выражаетесь. Где все на памяти основано, на корнях. Что сам из книг вылистывал, то и другим втирал. Втирал, понимаете? Перекати-поле, Маша, перекати-поле! С червоточиной она оказалось, память! Потому-то и корни заросли! И вернулся ветер на круги своя! Знаете, что в этой жизни значит понять? Это значит – сделать. Понял, значит, сделал. Не сделал, значит, не понял ни хрена. Показалось, значит. Как мне сегодня – этот призрачный вагон на заросших путях. Знаете, как мой отец погиб? Это здесь было, недалеко. Я только родился. Он на станцию шел, утром, на работу. И заплутал в тумане. Потом рассказывали, что после длинного товарняка какой-то брошенный вагон с заросших путей выплыл сзади, свалил отца и перерезал пополам. И остановился, будто смертный крик отца остановил его... Кажется, Маша, – часто, а понимаешь – раза два за всю жизнь. Вот из такого понимания жизнь и складывается. Или не складывается. Если сын не в мать. Все в этой жизни от матери, да? А почему? Потому что потому? Повторите, Маша, повторите это ваше замечательное «потому что потому» и я пойду, а то меня уже озноб бьет... Знайте, давно я с таким понимающим человеком не говорил, правда. И никто меня так раскрыв рот не выслушивал и в таких страшных преступлениях не подозревал. Попался я, как кур во щи в этом тумане. А вы говорите – жизнью правит. Кто ею правит, этой жизнью? Этими вот заросшими путями? Этим проклятым прекрасным туманом? Кто? Кто?!
ОНА. Вы простите меня...
ОН. Вас?! Вас-то за что, Маша? Опять вы на «вы» перешли. Это же мне, по-вашему, надо прощения просить, правильно? На коленях стоять, каяться? Молчите, Маша, молчите! Потому что я не буду прощения просить! И каяться не буду! и прощать. Ничего и никому! Почему? Потому что потому, Маша! Потому что потому не-бу-ду, понимаете? И втирать потому что потому не-бу-ду! Потому что потому не-мо-гу!!! Понимаете?!! Я вам лучше стихи почитаю, хотите? Это единственное, что я еще мо-гу для вас сделать. Потрындеть за культуру. Сейчас вот встану на ящик...
Из тумана выходит мальчик в мужском пиджаке. Останавливается, увидев Машу и незнакомого мужчину на ящике.
Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.
В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.
У одних – игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячих
– весь песок.
Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.
Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.
Той звезде – на расстояньи
страшном – в ней
твоего чела сиянье,
знать видней.
Привыкай, сынок, к пустыне.
Под ногой
окромя нее, твердыни
нет другой.
В ней судьба открыта взору.
За версту
в ней легко признаешь гору
по кресту.
Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.
Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.
Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайней
пустоте.
Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе – примета
места в ней.
Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,
будто лампу жжет, о сыне
в поздний час
вспомнив, тот, кто сам в пустыне
дольше нас. #
Доносится долгий гудок паровоза.
Вы спрашивали, как мою маму звали? Так же, как и вас, Маша. Марией. Прощайте. Дай вам Бог, чтоб ваши дети в вас пошли.
ОНА. Погодите...
ОН (из тумана). Прощайте!
ОНА. Ты почему, а? Василек? Почему в пиджаке? Эй! Погодите! слышите! Снимай, снимай! Кожаный, смотри... Тут стой, понял? Я счас!.. Даже имени не сказал... Погодите!!
Мальчик залезает на ящик, становится в позу читавшего стихи мужчины. И вдруг резко оборачивается.
Кричит ночная птица.
ОНА (из тумана). Погоди-те! Слыши-те! Прохо-ожи-ий!..
Заглушая голос Маши, тяжело грохоча проходит товарный поезд. Ослепительный луч прорезает туман, высвечивая фигуру мальчика на фоне призрачного вагона, выплывшего из тумана и лязгнувшего.
Мальчик стоит и слушает. Глазами, как говорила Маша.
# И. Бродский. «Колыбельная».
Вальдемар Микшис e-mail *****@***ru
Рига, 1021, Келдыша 36-27, т.7 м. т.
