Под знаменем Пушкина: юбилей 1937 г. в московских школах
Патриотическое воспитание в довоенные годы
(по архивным материалам Пушкинского юбилея)
Under the gonfalon of Pushkin: the Anniversary of 1937 in Moscow Schools
Аннотация: статья посвящена столетней годовщине со дня смерти , широко отмечавшейся в СССР. На основе печатных и архивных документов раскрываются: содержание культурной программы, идеологическая направленность праздничных торжеств, а также разностороннее участие московских школьников в реализации предначертаний власти.
Annotation: the article is devoted to the century anniversary of Pushkins death, which was broadly celebrated in the USSR. On the basis of published and archive sources author reveals the content of cultural program, ideological trend of jubilee actions, and the participation of Moscow teenagers in the realization of high authority plans
Ключевые слова: юбилейные мероприятия, второй и третий московские политические процессы, поиск вредительства в образовательной сфере.
Key Words: jubilee program events, the second and third Moscow trials, searching of sabotages in educational sphere
1937 г. оставил неизгладимый след в памяти жителей Советского Союза: разгул большого террора причудливым образом соединился с празднованием нескольких знаменательных дат: 125-летия Бородинской битвы, двухсотлетия со дня рождения В. Баженова, столетия И. Крамского, столетия гибели А. Пушкина и двадцатилетия Октябрьской революции. Безусловно, две последние даты по значимости перекрывали остальные.
Располагаясь соответственно в начале и в конце календарного года, эти два события определили его торжественно-возвышенное настроение. Отрешаясь от позднейших негативных коннотаций 1937 г., следует признать, что свершения в социально-экономической и культурной жизни этого года давали повод для законной гордости. Это были: успешное завершение второй пятилетки, обеспечившей экономическую независимость страны, триумф советского павильона на Всемирной выставке в Париже, два беспосадочных перелета советских летчиков в Америку через Северный полюс, достижения советских полярников во главе с , открытие канала Москва-Волга, запуск новых станций московского метрополитена, удешевление целой номенклатуры промышленных и продуктовых товаров и многие другие радостные события. Мажорное настроение масс в течение всего года поддерживали праздничные парады красноармейцев и физкультурников, всенародное чествование покорителей неба, героев Арктики и производственников – стахановцев. Победную эйфорию не поколебали ни два громких политических процесса – второй московский - «параллельного антисоветского троцкистского центра» в конце января и военной троцкистской организации в РККА летом, - ни массовые аресты, захватившие практически все социальные группы и многие национальные меньшинства СССР. Умелая режиссура и признательные показания фигурантов прочно связали эти дела с рядом прежних провалившихся попыток свергнуть советскую власть, а главных обвиняемых - с посрамленными врагами, которым в веках было уготовано презрение трудящихся.
Кроме того, у процессов 1937 г. была еще одна особенность – благодаря пушкинскому юбилею они получили мощную историческую подпитку. Отчасти тому способствовало объективное стечение обстоятельств: судебное разоблачение и гневное осуждение советскими гражданами «фашистских наемников и троцкистских двурушников» в конце января - начале февраля с 10 февраля плавно перетекло в декаду всенародного чествования великого поэта. В этих условиях возникал эффект наложения информационных полей двух событий, а эмоциональные мотивы одного резонировали в другом. Нельзя сказать, чтобы этот феномен не принимался в расчет творцами общей культурно-политической панорамы начала 1937 г.
Ввиду большого идейно-воспитательного потенциала литературного праздника одно из главных мест его проведения отводилось средней школе, а учащимся предназначалось равное со взрослыми участие во всех юбилейных мероприятиях. С учетом этой активной роли юношества были выбраны и девизы торжества: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья!», «Здравствуй, племя молодое, незнакомое!».
Еще на этапе подготовки пушкинского юбилея руководители московского образования настойчиво доводили до сведения учительской аудитории: «Мы имеем прямое задание Московского комитета партии провести пушкинские утренники и вечера как крупнейшее политическое мероприятие… 10 числа не должно быть ни одной школы, которая не жила бы этим крупным событием». Представители партийной власти города были еще более прямолинейны: «юбилей Пушкина имеет громадное политическое значение, и в пушкинские дни мы демонстрируем наше социалистическое отличие от стран западноевропейского фашизма, где в школьных учебниках зачеркивают Гете и Гейне, а у нас вся страна от полярников Чукотки до пограничников Приморья читает и любит Пушкина» [6, лл.31об.,33 об.].
По замыслу организаторов юбилей был призван утвердить в глазах советских граждан и мировой общественности коренное отличие культурного строительства в СССР от культуркампфа в гитлеровской Германии с его насаждением мракобесия и вандализмом по отношению к произведениям классической литературы. По умолчанию это противопоставление распространялось и на пособников европейского фашизма, коими судебный вердикт называл семнадцать осужденных по делу «параллельного троцкистского центра». В ту же «обойму» попадали и так называемые правые «уклонисты». В разгар пушкинской декады - в середине февраля СМИ заполнили сообщения о подготовке «правыми отщепенцами» - , , - реставрации капитализма в СССР и прочих преступлениях, которые якобы всплыли в показаниях участников «параллельного центра» [5, 16.02, с.2].
Таким образом, по ходу литературного фестиваля список врагов народа значительно пополнился, а накал их гневного осуждения заметно усилился, что наложило свой отпечаток на спланированный заранее тон торжества.
Еще в начале января в серии газетных публикаций - зав. сектором художественной литературы ЦК ВКП (б) и автор изданной в 1937 г. монографии «Наследие Пушкина и коммунизм» - в порядке инструктажа рядовых докладчиков четко обозначил мишени, по которым следовало дать залповый огонь. Это были «… самодержавие, светское общество, крепостническое дворянство» - злокозненные силы, чинившие препятствия творчеству Пушкина. В то же время для видимой объективности он признавал, пусть и неискренние, но оказанные властью знаки внимания к памяти поэта: «Погубив Пушкина, похоронив его как государственного преступника, царь и правительство … вынуждены были прибегнуть к нескольким лицемерным мероприятиям, чтобы показать, что им также дороги интересы русского народа». Касаясь скользкой темы соотношения пушкинского общественного идеала с коммунистическим учением, автор предостерегал читателей от их вульгарно-социологического отождествления: «Представление о свободе личности в коммунизме много шире, богаче и конкретнее, чем идеал Пушкина… в Пушкине мы видим раннего провозвестника прав личности, утверждаемых социалистическим и коммунистическим общежитием» [2, 10. 01, с. 3].
Однако по ходу самих юбилейных торжеств эти установки были попросту проигнорированы. Так, практически всеми выступавшими была преодолена тонкая грань между научным социализмом и пушкинскими взглядами, на которой все же настаивал именитый литературовед. Точно также в гневных тирадах против гонителей поэта исчезли даже глухие упоминания о его прижизненном признании.
Пример подал председатель Всесоюзного Пушкинского комитета нарком просвещения РСФСР . На официальном заседании в Большом театре по случаю открытия праздника этот официальный уполномоченный от правительства провозгласил: «… в николаевской России был затравлен один из великих умов русского народа. Пушкин наш! Только в стране социалистической культуры окружено горячей любовью имя великого поэта, только в нашей стране творчество Пушкина стало всенародным достоянием. Пушкин принадлежит тем, кто под руководством Ленина и Сталина построил социалистическое общество, он принадлежит народам СССР, которые под великим знаменем Ленина - Сталина идут к коммунизму» [5, 11. 02, с.11] Столь же категорично по вопросу о связи Пушкина с советской действительностью высказывалась в передовице от 10 февраля «Правда»: «Прошло 100 лет с тех пор, как рукой иноземного аристократического прохвоста, наемника царизма, был застрелен величайший русский поэт. Пушкин целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе. В конечном счете, творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан». В унисон с наркомом и главным периодическим изданием страны учительская газета «За коммунистическое просвещение» 12 февраля также опубликовала юбилейную статью под заголовком «Пушкин наш!».
Детское творчество не только откликнулось эхом на перепевы темы «Пушкин наш!», но и обогатило ее новыми оттенками. В частности, на фоне льющихся из радио-эфира и со страниц печати призывов «стереть с лица земли фашистских гадов!» в детских стихах звонко зазвучала тема неотвратимого возмездия. Ученица 7 класса 346 школы Бауманского района Кириллова заверяла тень поэта:
Поэт, любимый наш, ты можешь быть спокойным,
Поднявши твой упавший пистолет,
Мы отомстили царскому режиму,
Мы без него живем уж двадцать лет.
Сбылось, что ты сказал в своем стихотворенье
К тебе не заросла народная тропа,
И на твоих бессмертных песнопеньях
Растет и учится великая страна [8, л. 43].
Натренированная двухполюсными презентациями мира подростковая мысль смело дописывала финал пушкинского смертоносного конфликта в текущем моменте - с соответствующей расстановкой фигур по ту и эту сторону барьера. Так, выступивший на массовом митинге 10 февраля ученик 114 школы Алексей Дубровский твердо знал, кто мог бы поднять руку на национальную святыню в настоящем времени:
«Гнев наполняет нас при мысли, что… Пушкина, этого гиганта человеческой мысли, тупой и бездарный тиран Николай I гонял с места на место, ограничивал в выборе тем. Даже поставив памятник, самодержавие солгало, извратив слова поэта о том, чем он будет любезен народу. Гнев наполняет нас при мысли, что … Пушкина рукою ничтожною Дантеса столкнуло в могилу царское самодержавие.
Вот почему вместе с любовью к Пушкину в нас крепнет ненависть к проклятому прошлому; в нас крепнет ненависть к врагам народа» [8, л. 29].
Подобно постановке процессов, которая прихотливо «расфасовывала» обвиняемых по оппозиционным блокам, школьный дискурс легко компоновал состав непримиримых лагерей. Рядом с Пушкиным и дворянскими революционерами вставали советские руководители, стахановцы, заслуженные работники умственного труда, доблестные защитники Отечества и молодая поросль, вдохновляемая идеями коммунизма. На противоположной стороне толпились Дантес, Геккерн, Николай I, великосветские ничтожества, а также идейные перерожденцы, засланные шпионы, диверсанты и сбросившие маску внутренние враги советского режима. Вряд ли приходилось удивляться такому прочтению истории. Задав современную и даже злободневную трактовку пушкинского образа, устроители юбилея могли уверенно ожидать от подростков контаминации с героями и антигероями идеологических кампаний, захлестнувших информационное пространство.
В той же контрастной манере строились и зарисовки двух исторических эпох. Свинцовой мерзости русской жизни николаевского периода противопоставлялось наполненное счастьем и созиданием сталинское время. Вот как это выглядело в изложении ученика 10 класса 29 школы Фрунзенского района Евгения Зайончковского: «Сто лет прошло с тех пор, как не стало этого изумительного мастера художественного слова, борца за свободу, пламенного трибуна угнетенных. Полмиллиона счастливейших юношей и девушек, учащихся школ пролетарской столицы великого Советского Союза, шлют проклятие убийцам поэта, оборвавшим радостную и плодотворную жизнь подлинного патриота русского народа! Гений великого Пушкина не мог уместиться в рамках царской действительности, он вышел за ее пределы, увидев вдалеке звезду пленительного счастья.
Это пора наступила. Усилиями трудящихся масс, руководимых партией Ленина-Сталина, разбито все, что так ненавидел поэт... Только теперь в сталинскую эпоху грандиозного подъема материальных и культурных сил советского общества, озаряемого маяком Сталинской конституции, только теперь слава Пушкина стала подлинно народной славой… «Здравствуй, племя молодое, незнакомое!» – пел поэт. И это племя мы, счастливейшие из счастливых, молодое, иное поколение, которому все дано нашей страной, нашей партией и любимым, дорогим отцом – великим Сталиным». В завершении оратор в стихотворной форме пытался представить радость поэта, если бы ему довелось все это увидеть своими глазами:
Прекрасная заря свободы просвещенной
Взошла над родиной: тебя же с нами нет.
О, если б видел ты народ освобожденный,
Как счастлив, был бы ты, любимый наш поэт.
[8, л. 32]
Впрочем, в полете мечты многие юные ораторы уносились и в более дерзновенные выси. Коль скоро обретения двадцатилетней советской истории рассматривались под углом зрения сбывшихся чаяний поэта, общим страстным желанием становилось возрождение Пушкина в светлом сегодняшнем дне. Подобная «реанимация» могла бы выступить апофеозом праздника в его честь и лучшим подарком всей многомиллионной армии его советских почитателей.
Сюжет перемещения во времени стал источником массового поэтического вдохновения, породив и самые талантливые строки. Участник концерта в Колонном зале Дома союзов юный пушкинист и стихотворец Женя Фосс приписывал Пушкину, неподвижно стоящему на площади своего имени, роль всевидящего, хотя и пассивного наблюдателя за преображением социалистической Москвы:
Сто лет прошло с тех пор…
И в бронзе ты стоишь,
На город смотришь с пьедестала,
И кажется, любуясь, говоришь:
Так вот она, Москва, какою стала!
И, кажется, сняв шляпу и кивнув,
Ты говоришь внизу идущему народу:
«Вы счастливы, вы обрели свободу!»
И кажется, что посмотрев вокруг,
Ты говоришь: «Как хорошо живется,
И счастлив я, что мой свободный стих
Из уст людей счастливых раздается!»
[8, л.36]
А выступавший следом за Женей более взрослый ученик – десятиклассник Семен Горелик пытался представить бронзового Пушкина, сошедшего с пьедестала и двинувшегося в гущу советской жизни:
Ты стоишь на черном постаменте
Величавый, гордый и простой,
Над закованной в асфальте и цементе,
Над бурлящею, сверкающей Москвой
Если б, ты внезапно оживленный
Вдруг сошел и вновь заговорил,
Если бы ты, рукою вдохновенной
Струны лиры снова оживил.
Если б снова в блещущем потоке
Понеслись горячие слова,
Если б снова пламенные строки
Загорелись ярче маяка
Ты б в страну, где счастье расцветает,
Как в семью родную, бы вошел
Только здесь тебя и любят все, и знают
Ты бы здесь отечество обрел.
Сколько же тогда еще творений
Вдохновенье подарило бы твое,
Если б вновь вошедший в жизнь гений
Снова взялся б за перо.
[8, л.27]
Несмотря на однотипные признания в любви Пушкину, проклятия его врагам и фантазии на тему победоносного возвращения в СССР школьных присяжных ораторов, пушкинская декада оказалась нетривиальной и познавательной. Еще с декабря 1936 г. Мосгороно развернуло широчайшую кампанию по подготовке к празднику: в каждом районе были проведены инструктивные доклады для директоров и завучей школ по предстоящей программе празднования. Для учителей в помещении районных педагогических кабинетов были представлены образцы школьных выставочных экспонатов, письменных работ учащихся по пушкинским произведениям, рекомендательные списки сочинений поэта, предназначенные для вечеров художественного чтения. В течение декабря учителя всех районов собирались для обмена опытом и консультаций по подготовке к школьным мероприятиям [8, лл.5-6]. Наконец, в начале февраля для учителей литературы и других организаторов пушкинских уроков в помещении Театра народного творчества Кирпотиным были прочитаны две установочных лекции, расставившие «правильные» акценты в обзоре жизни и творчества поэта [6, л.34].
И вот наступил долгожданный день. Ровно в час дня на Пушкинской площади начался 25-тысячный митинг у отреставрированного памятника поэту, с завешанным белой материей пьедесталом. Открывая митинг, председатель Мособлисполкома сдернул белую завесу и представил собравшимся восстановленный под ней авторский текст («И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал»). Наряду с официальными представителями городских властей, стахановцем завода им. Фрунзе Бутусовым, посланцем от Союза писателей Вс. Ивановым, как уже отмечалось, речь произнес и десятиклассник А. Дубровский [1, 10.01, с.1]. Юношество составляло значительную компоненту собравшихся не только на митинге, но и на торжественном открытии мемориальных досок (на Арбате, 53 где располагалась московская квартира Пушкиных, и на Бауманской, 10 - месте рождения будущего поэта).
Во всех классах 10 февраля были сокращены или вовсе отменены занятия. Привычные уроки заменили утренники и вечера, посвященные Пушкину. Вечером в Колонном зале Дома союзов, в непосредственной близости от Большого театра, где одновременно проходило официальное заседание Всесоюзного Пушкинского комитета, состоялся детско-юношеский торжественный вечер с участием как взрослых, так и школьных докладчиков и артистов.
Оставшиеся девять дней были до отказа заполнены концертами в театрах, клубах, обеспечиваемыми двадцатью бригадами Мосгорэстрады, смотрами детских художественных коллективов, лекциями и экскурсиями по пушкинским местам Москвы и Московской области, выпуском школьных стенгазет, викторинами на знание жизни и творчества поэта, вечерами художественного чтения, инсценировками и даже карнавалом по произведениям Пушкина. Ярких красок в панораму впечатлений добавил кинематограф. Либединская, пятнадцатилетняя школьница в 1937 г., вспоминала восторженную реакцию своих сверстников на отснятые к юбилейной дате художественные киноленты «Путешествие в Арзрум» режиссера М. Левина и «Юность поэта» режиссера А. Народицкого [3, с.95]. С такой же увлеченностью юные зрители смотрели и пересматривали фильмы «Поэт и царь», «Дубровский», «Коллежский регистратор», повторно запущенные в кинопрокат. А наиболее начитанные пушкинисты-старшеклассники по нескольку раз ходили на показ документального фильма «Рукописи Пушкина».
Но и этим дело не ограничилось. Юбилей дал шанс каждому подростку, хотя бы ненадолго, почувствовать себя творцом. В школах прошел конкурс произведений научного, литературного и художественного творчества учеников, посвященных пушкинской тематике. Отобранным экспонатам предстояло вначале занять место на школьной выставке, наиболее интересным – в фойе Колонного зала Дома союзов, ставшим штаб-квартирой детского праздника. А лучшие из лучших отправлялись на Всесоюзную Пушкинскую выставку, открывшуюся 10 февраля в Историческом музее Москвы. Кстати, этой чести были удостоены исследование «Пушкин и композиторы» Жени Фосса из 7 класса 25 школы и реферат «Литературные анекдоты Пушкина» - Семена Горелика из 174 школы. [1, , с.3.] В конце марта экспонаты перемещались на городскую выставку детских творческих работ. [8, л.7]
Для жителей удаленных от столицы городов и сел на протяжении февраля центральные газеты публиковали фотографии лучших школьных работ. Такое внимание распаляло детское честолюбие, заставляя проявлять беспрецедентную изобретательность. Из незамысловатых подручных материалов порой рождались настоящие шедевры. В неоконченной автобиографической повести «Исчезновение» Ю. Трифонов вспоминал о мальчике, сделавшем Голову из «Руслана и Людмилы». Она была размером с человеческую, при этом очень натурально искажена гримасой чиха. Шлемом для Головы послужила отцовская буденовка, обклеенная золотой бумагой, а бородой и усами – шерсть домашнего пуделя. Правда, экспонат, способный побить все рекорды, преждевременно выбыл из конкурса по причине переезда автора. В результате отборочная комиссия школы отдала первый приз восьмикласснику, вылепившему пластилиновую статуэтку «Молодой товарищ Сталин читает Пушкина», второй приз - девочке за вышивку на сюжет из «Сказки о царе Салтане». А третий - Лене Карасю (его прототипом был одаренный московский школьник Лева Федотов) за великолепный портрет Кюхельбекера, сделанный цветными карандашами. На фоне этих ярких творений, к великому огорчению главного героя, остался незамеченным его скромный альбом, составленный из материалов современной пушкинианы.
Впрочем, в творческий процесс школы старались вовлечь не только проявленные, но и еще робкие, нераскрывшиеся таланты. Этому способствовала чрезвычайно плодотворная идея изменить на время праздника стандартный школьный интерьер. И вот к 10 февраля усилиями учащихся рекреации и актовые залы приобрели заметное сходство либо с жилыми кварталами, либо с внутренним убранством домов петербургской знати первой трети 19 в., либо с родовым гнездом поэта – Михайловским, либо с местом действия его отдельных произведений. Так, например, руками учащиеся 545 школы Москворецкого района первый этаж был оформлен под уголок старого Петербурга, второй – под Царскосельский лицей, на третьем этаже – были размещены выставки из детских поделок, посвященных поэмам и сказкам Пушкина («Цыганы», «Бахчисарайский фонтан», «Сказка о Царе Салтане», «Тридцать три богатыря и Черномор», «Руслан и Людмила»). Хотя сходство с оригиналами носило условный характер, процесс изготовления канделябров из папье-маше, оформления тканевых драпировок, репродукций и прочих атрибутов, приправленный ярким детским воображением, создавал эффект полного погружения в среду проживания поэта [8, л.25].
Вложенные усилия окупились сторицей. Митюшев вспоминал такой случай из своего детства: загремев с диагнозом «скарлатина» в детское отделение Сокольнической инфекционной больницы в феврале 1937 г., в товарищах по несчастью он обрел команду подготовленных пушкинистов. Книжный шкаф отделения был битком набит сочинениями Пушкина и книгами о нем, а игры выздоравливающих детей целиком и полностью строились на пушкинских сюжетах. «Одной из любимейших наших игр была игра «Дуэль Пушкина», причем развивалась она каждый раз по-разному. Например, из кустов мог появиться Пущин, который убивал Дантеса и выручал Пушкина. Играли мы и на сюжеты из «Капитанской дочки», и «Дубровского». Особенно нравилась всем сцена: «Я не француз Дефорж, я Дубровский» [4, с.1]. Поистине волшебная лира Пушкина не только согрела и оживила самую холодную и длинную школьную четверть самого мрачного года советской истории, но и скрасила пребывание детей в унылых больничных покоях.
Закон исторической реконструкции требует, наконец, назвать и имя ключевой фигуры этой детской «фабрики грез». Без преувеличения, сценаристом, режиссером, администратором и «берегиней» праздничной феерии явилась предводительница московских учителей и школьников – заведующая Дубровина. Ее заслуги трудно переоценить: ведь одновременно с подготовкой и проведением праздника она держала оборону против карательной системы, добивавшейся от школьного ведомства уплаты своей дани разоблачительной кампании. Первый тревожный сигнал прозвучал 5 февраля: на совещании работников образования один из участников обрушился с критикой на районное и городское начальство а недостаточную сознательность и активность в выявлении вредительства в подведомственных им учреждениях. В пример он ставил рабочие коллективы, в частности, тружеников завода «Серп и молот», которые не только не только словом, но и делом откликнулись на лозунг «Овладеть искусством распознавать врага, в какую бы личину он не рядился» [6,лл. 1-1 об.]
В середине февраля по горячим следам второго московского процесса в Партиздате был выпущен сборник «Враги народа». Его заключительная статья «Сделать все выводы из процесса» настойчиво звала к новому витку радикальных чисток на всех участках работы, включая и образовательную сферу. В этой же связи учительская газета обращала внимание органов народного образования на расстрелянного по приговору суда фигуранта рассмотренного дела - «международного шпиона» , начинавшего свою служебную карьеру в 1921 г. в аппарате Наркомпроса РСФСР. Газета напоминала, что, по данным следствия, Граше пришел на работу в наркомат, уже вовлеченным в шпионскую сеть. Следовательно, намекала газета, посеянные им семена в этом учреждении могли дать и более обильные всходы, чем это было установлено на суде [2, 12.02, с.2]. А совпавший с окончанием пушкинских дней февральско-мартовский Пленум ЦК ВКП (б) не только запустил в раскрутку третий московский процесс по так называемому «право-троцкистскому центру» во главе с Бухариным и Рыковым, но и дал отмашку на расширенный поиск троцкистов и шпионов во всех областях общественной жизни.
Руководители московского образования во главе были поставлены в сложное положение: с одной стороны, отказ от выполнения заказа партийной верхушки и органов госбезопасности повлек бы за собой незамедлительную расправу. С другой, профессиональный учительский долг повелевал использовать все средства, чтобы остановить, или, по меньшей мере, отсрочить погром на территории детства.
Решение было найдено в той же логике абсурда, в какой по стране шла охота на ведьм, правда, доведенной до гомерических размеров. Так, на совещании краевых и областных руководителей образования в запале самокритики возвещала: «… наш крупный недостаток – это недопонимание характера, размеров и серьезности действий вредителей на нашем участке. Приведу только один пример. Случайным ли является такой факт, что среди школ Москвы, в самых разнообразных районах и школах за последнее время упорно распространяется песня, направленная против учителей, составленная на мотивы наших революционных песен. Зачитаю некоторые слова:
«Математика – наука,
Отвратительная штука,
Икс и игрек, без сомненья,
Не достойны сожаленья».
«…Я кукарача…и я уроки не учу.
Ненавижу уравненья….»…и. т.д.
Текст этот стравливает ученика и учителя. Считаю, что появление этой песни является делом определенной организации. Это установка определенной организующей руки, своеобразного центра, который это дело организует…. Я считаю, что в этом факте мы имеем проявление новых приемов классовой борьбы против нас, которые применяют наши враги… Мы прежде всего должны выявлять конкретных организаторов антинародных проявлений в школе, которые до сих пор не выявлены ни нами, ни органами НКВД. То, что мы очень часто по локальным проявлениям не разматываем всего клубка, дает нам все новые и новые рецидивы враждебных антинародных проявлений» [7, лл.4, 7].
Если в подаче городской начальницы бездарные куплеты о тошнотворных уроках, одинаковые для лоботрясов всех времен и континентов, отражали классовую борьбу, разгоравшуюся по мере успехов социализма, то бытовой случай с молодым учителем - выпускником педагогического техникума Стариковым – характеризовал «троцкистские» уклонения внутри педагогического сообщества. Дубровина рассказывала: заигравшийся на его уроке ученик 3 класса с размаху швырнул циркуль, отлетевший в сторону учителя и чуть не выколовший ему глаз. В ответ на это разъяренный Стариков сгреб в охапку малолетнего хулигана и вытолкал за дверь. Перед директором школы он поставил вопрос ребром: либо я, либо он. А в ответ на замечание коллег о том, что, учитель должен быть готов сложить голову за дело, которое ему поручила партия, обиженный педагог решительно возразил: «Нет, пускай голову складывают другие, а я свою голову не отдам; если бы он мне глаз выколол, я бы его с третьего этажа спустил». Упертый молодой человек не поменял своего мнения даже в кабинете заведующей Мосгороно. Его искреннее недоумение вызывал факт: почему, когда он идет по улице, ему в спину несутся гневные крики учеников («Вот учитель, который бьет ученика») и почему, наоборот, не слышно голосов, осуждающих ученика [7, л.6].
Попытка выдать заурядную школьную «бытовуху» за антисоветскую деятельность была столь же фантасмагорической, сколько и желание официальных инстанций и докладчиков превратить Пушкина в литературного вдохновителя побед в социалистическом строительстве. И если во втором случае qui pro quo было продиктовано намерением вписать главное поэтическое имя страны в культурно-политический ландшафт завершающего года индустриальной пятилетки, то в первом - прямо противоположным стремлением - оградить детский мир пушкинских образов и звучаний от калечащего вторжения реальности. И хотя эта уловка вряд ли могла ввести в заблуждение бдящие органы, однако же, песнь славы российскому гению прозвучала в Москве до последней ноты без происшествий, оставив после себя яркую память.
Под знаменем Пушкина завершалась бурная политическая биография правительственного куратора праздника в его честь – наркома просвещения . В сентябре 1937 г. начались массовые аресты среди работников наркомпросовского аппарата и педагогов. За осень из поля видимости учеников и деятелей образования исчезли около 2.5 тысяч человек. В октябре 1937 г. указом за подписью за допущенные ошибки в работе Бубнов был снят с поста, вскоре арестован, а в августе 1938 г. расстрелян. Была уволена с должности и заведующая Мосгороно , трогательно пытавшаяся защитить свою «вотчину» от наезда «кромешников» из НКВД. Несмотря на то, что ее трудовая деятельность продолжилась (в аппарате ЦК ВКП (б), а после войны и в министерстве просвещения), по масштабу и значимости пушкинский праздник остался главным событием в ее жизни.
Пушкинский праздник, которым жила вся страна в феврале 1937 г., оказался многослойным историческим событием: Советское правительство постаралось придать ему характер политической манифестации, которая наглядно свидетельствовала бы о морально-политическом единстве советского общества перед лицом внешних и внутренних вызовов. Претворение этого запроса не помешало, однако, в полной мере реализоваться творческому потенциалу проекта. Самым ярким подтверждением тому стал состоявшийся школьный фестиваль науки, литературы и искусства.
1 Вечерняя Москва, 1937 г.
2 За коммунистическое воспитание, 1937 г.
3 Либединская лампа и многое другое. М., 1911. С.95.
4 Записки обыкновенного человека. http://www. *****/zapiski/text/chapter25/page1.html
5 Рабочая Москва, 1937 г.
6 ЦАГМ (Центральный архив города Москвы), ф.528 (Московский городской отдел народного образования), оп.1, ед. хр. 465 (стенограмма совещания заведующих районными отделами народного образования Москвы)
7 ЦАГМ, ф.528, оп.1, ед. хр. 483 (доклад заведующей Мосгороно на совещании заведующих краевых и областных отделов народного образовании о работе московских школ)
8 ЦАГМ, ф. 528, оп.1, ед. хр. 486 (материалы юбилея столетней годовщины со дня смерти за 1937 г).
– Научно-исследовательский университет Высшая школа экономики, кафедра всеобщей и отечественной истории. РФ. Москва. Доктор исторических наук, профессор
Volkova I. V. – Professor of the Department of World and Russian History
Of the Scientific Research University - High School of Economics, Doctor of Science (History)
*****@***ru
Тел. 5-33;2
Москва, ул. Удальцова,
