Таджикистан

ТАДЖИКИСТАН

І. Рита Туманян

Пригородный пассажирский поезд везет меня из Жмеринки в Деражню. Чтобы покурить, выхожу в тамбур. Тут уже стоят трое или четверо курцов. Парень моих размеров и лет о чем-то рассказывает остальным и упоминает о Душанбе. Неужели?! Вот от кого я узнаю, что это за город. Недавно, на комиссии по распределению, мне, а также Наташе Нарижной предложили на выбор Институт астрофизики в Душанбе и Уссурийскую солнечную лабораторию. Каждый выбрал то, что ближе к Украине.

Подхожу к рассказчику и объясняю свой интерес. Вместо ответа он достает из нагрудного кармана пару фотографий и на одной из них пишет «г. Шахринау, Аркадий Туманян», а потом просит съездить туда и сообщить его родным, что он, целый и невредимый, находится здесь. А остальное, говорит, увидишь сам. С тем и улетаю я на свое новое место работы, но в Шахринау попадаю не скоро, и к Туманянам попадаю не сразу – с помощью местных жителей. За три с лишним месяца, которые прошли с момента встречи в тамбуре, Аркадий сам уже успел побывать дома и снова уехал на Украину, может к оставившему семью отцу, а может по своим каким делам. В общем, дома оказались бабушка и ее внучка Рита. Обе женщины держатся просто и дружелюбно. Втроем мы садимся пить чай и беседовать в открытой летней кухне, которая располагается в огороде на некотором расстоянии от небольшой сельской хаты. Вся усадьба находится на въезде в город и ничего городского на прилегающей территории не наблюдается. Почему-то, хоть принимают меня и по дружески, делают это с некоторой осторожностью, относятся как к молодому милиционеру. Рита на всякий случай уточняет, где находится Институт астрофизики и мою фамилию, может хочет потом в Душанбе проверить, работает ли там такой парень. Сама она стоматолог, недавно закончила медучилище. Кажется, ее выбор не случаен – у нее видны следы операции на «заячьей» губе и остались шаркающие звуки при разговоре. Может потому, что сама она жалуется на свое трудное настоящее, ее хочется пожалеть. Ее обаяние притягивает меня, но история с губой отталкивает, потому что болезнь эта наследственная. У Риты два брата, мы ожидаем возвращения с работы Юры, но он все не появляется. Мне кажется, что подходящий для брата мужчина промелькнул в отдалении, увидел сидящего незнакомца и решил подождать, мало ли кто пожаловал. Об Аркадии особо не говорят, он как бы в бегах, рассказывают о другом, менее проблемном. Мама этой семьи работает в горном санатории, несколько таких заведений обслуживают трудящихся и колхозников в окружающих столицу живописных предгорных местах с источниками или с удобным подвозом провианта. Должность у мамы руководящая и это, по-моему, должно определять уровень их благосостояния, хотя внешне все выглядит очень просто.

Рита и бабушка, прощаясь, вполне искренне предлагают мне приезжать еще. Теоретически я не против, но не обнадеживаю их, до Шахринау ехать долго. Да и про место работы зубного техника не сильно спрашиваю, понимая, что даже на встречи в городе у меня нет большой охоты. Остановка автобуса в обратный путь совсем рядом с усадьбой, Рита провожает меня и мы расстаемся, чтобы больше не встретиться. Во время развала Советского Союза в Таджикистане пройдет волна целенаправленных погромов, в которых пострадают русские, возможно евреи, а также армяне. Не знаю, коснулось ли это горе семьи Туманян, остались они в своем краю или уехали к отцу в Украину или к себе на историческую родину. Лучше бы все у них было хорошо.

ІІ. На ГисАО

В институтской заявке было сказано, что Гиссарская астрономическая обсерватория им. Трудового Красного Знамени Института астрофизики Таджикской ССР находится от города на расстоянии 6 км. Наверное, это расстояние по прямой линии между ближайшими точками. На самом деле от института в центре города до обсерватории 10 или 15 км вдоль дороги, по которой возят на работу и обратно тех, кто трудится в институте, а живет на обсерватории. К таковым отношусь и я. Вот почему мне совсем не хочется устраивать себе встречи в городе, а потом самому возвращаться домой вечерним транспортом, тем более, что на обсерватории сейчас собралась маленькая прелестная компания из молодых специалистов и каждый проведенный вместе вечер радует своей теплотой.

Вначале нас возят приличным, чистеньким, закрепленным за институтом академическим ПАЗиком – это в 1974-5 году. Затем пересаживают в старенькую тесную автобусную кубышку до - или послевоенных времен – это к году так 80-му. И по мере того, как дела в Эсэсэре ухудшаются, начинают возить небольшим грузовиком для транспортировки скота, потому что в кузове видны следы засохшего навоза. Это непочтение к советской интеллигенции начинается с 1981 года, когда я окончательно отважусь проститься с Таджикистаном.

Пока же мы, выпущенные из университетов Питера, Казани и Томска на свободу, резвимся. Каждый день после работы наступает пора приятных мелочей в виде обмена книгами, взглядами, мыслями, гостями, чаями и другими знаками общего по-молодому хорошего настроения. И хотя тоже почти каждый день то свет исчезает, то газ, то прорывает водопровод, никакие трудности неустроенного быта не снижают высокого уровня положительных эмоций.

Общежитие – это правое крыло правого подъезда в каждой из двух двухэтажек розовой внешности. Почему-то дома в знойном Душанбе любовно покрывают розовой побелкой и наши два дома близнеца на обсерватории – тоже. Говорят, здесь бывают землетрясения, но успокаивают, что дома надежные. На глаз этого не скажешь: балконы на двух тонких ж/б ножках, тощие ж/б лестницы, тонкие по случаю юга стены, одинарные окна простой конструкции – все похоже на привычные строения. И все же, когда за короткий срок моего там проживания нас успело покачать, как на речной волне после катера, дома не повредились. Зато мой друг по стройтехникуму Саша Малышев захотел сюда приехать, чтобы получить опыт возведения сейсмоустойчивых сооружений.

Общежитие в каждой двухэтажке – это расположенные одна под другой трехкомнатные квартиры с газплитой на выходе на северный балкон, с урчащим на том балконе древним и вечно надежным холодильником «Днепр», с ванно-туалетной комнатой мрачно-зеленого цвета. Во входной коридорчик каждой квартиры выглядывают две двери, один широкий проем и поворот к плите. Комната с проемом и окном на юг самая большая, гостиная, и проходная в комнату самую маленькую, размером 2 на 3 метра, с полуокном на запад. В этой комнатке на втором этаже живу я. Так как в нее затиснуты две кровати и столик, то время от времени ко мне подселяют приезжих студентов и младших научных сотрудников. Инженерные работники, прибывающие в командировку группами, помещаются в гостиную. Они приезжают из Москвы и Ленинграда ко Льву Рубцову на расположенную по соседству РЛС «Горизонт». Все приезжее население довольно смирное и цивилизованное, по мере возможностей участвует в спортивной жизни обсерватории. На небольшом стадионе после работы собираются любители футбола и волейбола. В волейбол играют смешанные команды, а футбол – чисто мужское занятие. По воскресеньям нас посещают футболисты из ближайшего большого совхоза. Тогда начинаются настоящие соревнования, которые всегда заканчиваются мирно и с переменным успехом. Вначале нашим спортивным предводителем выступает подвижный худой оптимист Борис, сотрудник среднего возраста. Его положительное влияние чувствуется и успокаивает. Но вскоре он переводится в Киев и некоторое время нам его недостает.

Одним из первых ко мне подселяют Наиля, студента из Казани, назначенного сюда на какую-то длительную практику. С ним мы скоро очень сдружились. Я называю его Нэйл, а он, чтобы поддержать модерн, переходит на «Джордж». Теперь мы вместе участвуем во всех общественных мероприятиях, как то, в играх, окрестных прогулках, походах выходного дня в Варзобское ущелье. Ущелье расположено на противоположной от нас стороне Гиссарской долины. На карте это близко, но по меркам человека Гиссарская долина широкая и длинная, так что противоположные горы, бывает, теряются в дымке и облаках. Нагрузившись рюкзаками, надо добрый километр топать к дороге совхоз-Душанбе, садиться на рейсовый автобус до города, чтобы тамошними автобусом и троллейбусом проехать его насквозь и оказаться на автостанции, с которой держат связь кишлаки Варзобского ущелья. А затем сойти в одном из них и стать на выбранный маршрут. В таких походах мы побывали дважды, первый раз поднимались вдоль западного ручья – притока реки Варзоб, а второй – вдоль восточного, более крупного и шумного.

Наиль на ГисАО 1974. ( Черного)

Долина густо утыкана селениями от крошечных до обширных, разделенных между собою большими полями хлопчатника, меньшими зерновых и совсем маленькими участками риса. Четыре или пять сельских пунктов есть и вокруг обсерватории. Все они именуются кишлаками. Даже сама ГисАО записана в местном совете Дурбат как кишлак Астрофизика.

Пока я шлепаю от трассы к общежитию, меня нагоняет длинноногий, выше ростом, молодой рабочий, идущий к себе домой. Местные жители в хорошем настроении предпочитают не проходить мимо попутчика молча, по обычаю веруя в то, что люди молчат либо с умыслом, либо потому, что себе на уме. Поэтому мы здороваемся и знакомимся. Рабочего зовут Давлат, он тощий, что в здешнем жарком климате весьма рационально, живет в селе за обсерваторией и приглашает меня к себе в гости. Что делать с искренним гостеприимством Давлата, я не знаю и не решаюсь стать смешным в незнакомой обстановке их быта, поэтому несколько торопливо и неуклюже отказываюсь идти к нему в село. Часть общего пути мы еще идем вместе, о чем-то говорим, а потом расходимся.

Но с селом я не прощаюсь, оно рядом и контакты поддерживают другие люди, в частности, молоденькие сельские девчонки носят сюда коровье молоко и за копейки продают его желающим. Одну из них пленяет моя необычно длинная прическа. Потомки мусульман, сами в большинстве мусульмане, мужчины тут стригутся коротко. А я привез из Питера волосы до плеч, они струятся по ветру и делают меня безусого похожим на тонкую девицу. На трассе как-то раз ко мне, ожидающему автобус, подруливает степенный дехканин верхом на коне и предлагает подвезти. Не отказываюсь, улыбаюсь и подсаживаюсь к нему за седло. По дороге этот крепкий телом пенсионер что-то примечает, трогает мой подбородок и спрашивает, девочка я или мальчик. Рассмеявшись, отвечаю на его вопрос, он немного тушуется, но тут же находит себя и уже с юмором предлагает искать девочек вместе. Мой «кавалер» преисполнен благородства. Он не ссаживает меня на полпути к следующей остановке автобуса, хотя рискует услышать насмешки тех, кто там стоит в большом количестве. Там, приостановив коня, что-то коротко объясняет им на своем языке и так же степенно продолжает путь. Через несколько минут мы погружаемся в кузов подъехавшего грузовика и вскоре обгоняем наездника. Сидящие рядом ребята вежливо показывают мне мое «такси».

Плененная длинноволосой прической девчонка нравится мне все больше и больше. Я с огромным нетерпением начинаю ждать каждого ее появления, даже футбол становится немил. Даже раздобыл 100-кратный бинокль, чтобы в упор разглядывать то село, из которого она приносит молоко и куда звал меня Давлат. Гульшан – так она назвалась – в ответном порыве вместе со своей чернобровой подружкой прогуливается вдоль рва с водой по ту сторону обсерваторского забора, и они как бы невзначай поглядывают на мое полуокно с торчащим оттуда биноклем. В бинокль они видны, как на ладони.

Когда Гуля заходит в коридорчик, то оставляет входную дверь открытой настежь. Я выхожу в поворот к плите и кладу в ее ладошку мелочь в обмен на очередной литр молока. Когда однажды я наклонился, чтобы поднять упавшую к ее ногам копейку, Гуля отпрянула, а когда она как-то опустилась передо мною на корточки, я почувствовал сильное желание сделать то же самое. На ней будничное цветастое платье, такие же шаровары, а на давно немытых ногах серые от пыли и времени остроносые калоши. Правильные согдийские черты почти крупного лица, широкие нечерные брови и одинакового с ними цвета волосы под платочком напоминают мне мое глубокое детство и дружбу с такой же милой, доброй и очень похожей на Гулю девчушкой из украинского села Богдановцы.

Не представляю, чем бы закончился этот «роман», если бы не строгий надсмотрщик – судьба. За нами следят, и не только мимоходом, но и буквально. Наши женщины предупреждают: на местной не женись – пугают большим выкупом. А через лестничную площадку, дверь в дверь, находится квартира дружного со мной старшего коллеги Карима. И вот однажды, как только Гульшан заходит к нам с молоком, та дверь вдруг открывается и Каримова жена на своем языке начинает ругать мою молочницу в довольно сильных, хотя и непонятных мне выражениях. Почему-то в голову приходит мысль, что ей тоже хочется молока, а я забираю все. Я беру из рук Гули посуду и отдаю этой женщине, любезно предлагая отлить себе половину. Она недовольно принимает передачу, Гуля выходит из квартиры, а я убираюсь восвояси.

Больше молоко мне не приносят. Потом выясняется, что отец Гули, работающий у входа в обсерваторию на проходной, даже перестал пускать ее сюда. Постепенно острота событий спадает и в результате анализа того, что со мной было, я прихожу к мысли, которая не к лицу «комсомольцу и атеисту». И я никогда бы не поверил тому, о чем много раз слышал, что такое возможно, если бы оно не произошло со мной. В это молоко что-то подмешивали. Я его кипятил, выпивал и каждый раз получал сильнейшее несварение желудка, но никаких других отрицательных ощущений не было. И покупки продолжались, а выливать купленное я не догадался. Одновременно с простой физиологией я «терял голову», причем это происходило именно так, как хотела Гуля – вот что удивительно, но не возмутительно. Ведь даже сегодня мне дорого вспомнить эту таджикскую девочку, которая уделила столько внимания какому-то заезжему мальчишке.

Близится мой первый здесь Новый год, а снега все нет. Мы по-прежнему играем в футбол, зеленеет новая травка, выбиваясь из-под засохшей старой. Температура опустилась до положенного плюсового предела и чаще идут дожди, зима похожа на теплую осень. Надо прилагать усилия, чтобы вообразить, что дело под Новый год. У нас с Наилем обычные приготовления, вино, закуски. Физа Тупиева и Наташа Нарижная присоединяются к нам, стол накрываем в пустующей гостиной комнате нашей мужской квартиры. В качестве символической иллюстрации на нем появляется также рисунок коровы с надписью «Вино» на боку. Бой курантов, гимн, всеобщие поздравления и первое спиртное в 1975 году. В самый разгар праздничного застолья и подъема духа на пороге появляются улыбающийся Карим и его товарищ – смуглый великан. Всплеск замешательства в моей голове сейчас же гаснет, уступая место сильному чувству безотчетной симпатии к людям вообще и к этим двум гостям в частности. Вскакиваю, расцветаю, устремляясь к вошедшим, и целую каждого из них в губы. Карим воспринимает поцелуй как дружескую шутку, а великан конфузится. Они расточают нам свои новогодние поздравления и пожелания и через пару минут уходят к себе. Пир горой продолжается, а я завелся и, называя свои поцелуи новогодними прививками, обошел с ними оба общежития и даже несколько семейств в нашей двухэтажке. Жители восприняли сей порыв без протестов, наверное потому, что все население ГисАО было тогда, скорее всего, одной маленькой дружной компанией.

Зима, в моем представлении со снегом, метелями и морозами, так и не наступила. Порою к утру выпадал снег и температура опускалась до минус шестнадцати градусов, но к обеду все это исчезало или становилось хлябью и снова зеленела травка. Настоящий снег выпал только в ночь на 8 Марта, но было уже поздно, пора холодов миновала и яркие весенние цветы укрыли склоны по ту сторону окружной автострады из Душанбе на Гиссар. Было здорово проснуться праздничным 8-мартовским утром и отправиться на эти склоны, бродить среди тюльпанов, фиолетово-оранжевых крокусов и разглядывать сверху лежащую внизу, у края широкой долины, обсерваторскую территорию и далекие горы противоположного Гиссарского хребта.

Вскоре после весеннего пробуждения активисты затевают шахматные бои. В них принимают участие лучшие шахматисты ГисАО: Обид Наимов, Фархад Масуми, Анатолий Крылов, Николай Киселев, Валерий Филин, Николай Гартман и так далее. Мне тоже предложили поучаствовать и начать со встречи с Обидом. Играем у него в комнате на паласе, удобно, тихо – мне нравится. А Обид так разволновался, что делает промахи. Наивный и пустой (ни теории, ни заготовок), я стараюсь только не потерять фигуру сразу и потому не переживаю за исход, а это уже полпобеды. Не передать словами, что происходит на доске, но у моего соперника игра не клеится и он в сердцах проигрывает. Моя победа всполошила следующего за Обидом Крылова. Он осторожен, а мне мешает шум – включены телевизор и радио, но я в гостях и нет желания требовать тишины, так как результат очевиден – не может же и второй мастер снова проиграть любителю. После этого проигрыша мой интерес к первенству падает ниже уровня повседневных забот и его результат теряется из памяти.

Утреннее пробуждение на обсерватории не всегда приятное, в частности и тогда, когда в открытое полуокно врывается истошное úкание одинокого ишака и громкие хриплые крики, скрипение и свист майн (*322). Возможно, что весь этот будливый хор – порождение добросовестного труда одного или двух медленно бредущих полем мужчин.

*322 Майна – местная достопримечательность, никуда не улетающий вид крупных скворцов Acridotheres tristis L. Предпочитает селиться вблизи человека и криклива, как наша ворона. (Сведения из книги Л., Птицы лесов и гор СССР: Полевой определитель. М. Просвещение. 19с., тираж 100000 экз., цена 1 р. 20 к.)

По-видимому, на поле между нашим забором и ихним кишлаком посеяли какое-нибудь птичье маниво и теперь дехканам приходится таким необычным способом отпугивать прожорливых майн от посеянного – бродить по полю и кричать.

Сажусь заниматься наукой. В мою комнатушку входит Нигмат, сосед по лестничной площадке, сантехник и кочегар одновременно. Мы уже достаточно знакомы друг с другом и в общении весьма непосредственны, поэтому я решаюсь сообщить ему, что запах его сандалет меня удручает. Но я не рассчитал «удара» - Нигмат разворачивается и уходит от меня весь красный. К счастью, не на совсем. В соседней со мной комнатушке живет дуэт Алиевых – Сангин с супругой. Видно, после совета с ними, Нигмат через пару дней дарит мне красивый декоративный бордовый носовой платочек с бахромой из висящих на ниточках фольговых кружочков. Это подарок на мировую, чтоб я, если приму, больше не сердился. Вместе с Нигматом, чтоб ему быть смелее, и Сангин дарит мне их традиционный головной убор – четырехгранную черную тюбетейку с вышитым на каждой грани белым перцем с загнутым носиком. Конечно, они меня покорили, только привычку не придавать своим словам большого значения мне изменить не удалось.

Нигмат. ГисАО 1975. ( Черного)

Нигмат Убайдуллин вернулся на родину после работ в Сибири. Там он женился на представительнице северных народов и теперь живет здесь с нею и сынишкой Рустамом. Среднего роста, жилистый, угловато-подвижный, он имеет врожденную особенность головы – плоский затылок – и несколько абстрактные отношения с жизнью, пытаясь творить ее, но не всегда удачно, отчего подвержен сильным переживаниям, вплоть до нервных срывов. В такие моменты Нигмат склонен впадать в «исступление Ван Гога» и тогда опасен для самого себя. Кажется, пока я отлучался в Ленинград на стажировку и в аспирантуру, что-то подобное с ним и случилось – он навредил себе во время технических неполадок на вверенном ему участке производства, сильно возбудился и бросил все «кибени матери», снова уехав в Сибирь. Страдалец, которого, как назло, еще и заденешь, – если при этом я и был прав, то только формально, в то время как доброта всегда глубже формальной правоты.

Но жизненный кризис случится у Нигмата несколько позже, а пока начало 1975 года и мы с ним в складчину покупаем ракетки, чтобы в местном клубе играть в настольный теннис. Клуб – это легкостенная 1-этажная квадратная коробка с фанерным потолком, дощатым полом и уцелевшими стеклами в окнах, хотя стоит этот «финский домик» на отшибе, у невысокого бетонного забора. Внутри, кроме теннисного стола есть еще бильярдный и журнальный столик с простым телевизором на нем, стулья и кресло. Сгоряча я пару первых вечеров хожу сюда понежиться в кресле перед голубым экраном телевизора, но потом предрассудки берут верх над храбростью, начинает одолевать страх одиночества в темную пору в незнакомом месте и охота уединяться вечерами отпадает. Днем тоже не часто удается поиграть в теннис или бильярд, да и клуб со временем пустеет и закрывается, его функции переносят в актовый зал нового Лабораторного корпуса. Этот корпус, как и розовые здания, имеет два этажа, но посолиднее других строений, серый по цвету и стоит как бы в центре путей сообщения между жилым блоком, куполами телескопов и территорией Рубцова. С манящим к себе в жару водопроводным краном под чинарой перед входом, с колючими кустиками карминовых роз под окнами и с кондиционерами в окнах, со светлыми чистенькими комнатами для научных сотрудников с их извечными научными поисками, с огромным компьютерным отсеком на первом этаже Лабораторный корпус влечет умы и сердца работающих здесь астрономов. Одни едут сюда из города, другие приходят из соседних жилых домов. Еще слышно имя Зои Иоффе, но она уже переселяется в Израиль. , от которой исходит коронное «изгаляться» и активная общественная деятельность. При первой нашей встрече она искренне не понимает, как это можно не брать «соцобязательств» (*323), но мне, как молодому специалисту, «море по колена», или, как нынче говорят, все «по барабану».

*323 Одним из методов повышения производительности всякого, в том числе и научного, труда в Советском Союзе было социалистическое соревнование. Каждому сознательному ученому полагалось письменно обязывать себя достичь лучших результатов за «ту же копейку». Принятие таких обязательств было делом добровольным, но ответственные за отчетность сотрудники могли проявлять настырность и отказывать им было не всегда удобно и всегда неприятно.

ІІІ. Георгий Новиков

Центральными фигурами предстают двое ученых, которые степенно расхаживают по аллеям обсерватории и ведут неустанные поисково-исследовательские беседы. Эти фигуры напоминают мне центральную пару философов в картине Рафаэля «Школа в Афинах» (*324). Такая же невозмутимость и симметрия на фоне броуновского движения

*324 Желающие взглянуть на полотно Рафаэля прямо сейчас отсылаются на сайт http://commons. wikimedia. org/wiki/File:Escola_de_Atenas. jpg

остальных сотрудников. Имена им даны Георгий Новиков и Анатолий Заусаев. Георгий любит «доставать» слушателей своего семинара вопросами из учебника по физике плазмы, поскольку работает над материалом для докторской диссертации «Метеорное явление с учетом эффектов дробления и сложного ионного состава». Он уже побывал в Ленинградском Физтехе в группе и отпил из сосуда вольности тамошних корифеев. Здесь же его почерк воспринимается как должное, потому что теперь корифеем является он. В отличии от проявляет себя как человек, приятный во всех отношениях, хотя ему тоже есть чем хвастануть – он заведует парком ЭВМ. Между тем, Анатолий пребывает в гармонии с самим собой и с окружающими, даже его лик согласуется с его фамилией: за усами и бородкой прячутся черты мушкетера.

Новиковы проживают в моем подъезде, в квартире на первом этаже, под Каримовой: Георгий, его супруга с фигурой модели, работает в НИИ культуры, и школьница Оля, дерзкая на вид и добрая внутри. Мы с Жорой тезки и оба «с Ленинграда», поэтому приветствуем друг друга бодро и с чувством особого родства. В нем все-таки больше хорошего и я расположен к нему с симпатией, избегая, однако, его критического внимания. Вскоре из-за улучшения комбыта сотрудников Карима и Георгия переводят в город и они освобождают обсерваторские квартиры для потенциальных молодежных пар. А я к тому времени опять оказываюсь в Питере, теперь, как и Новиков, на Яковской среди аспирантов ЛенФизтеха им. Иоффе. Так действует феномен Добровольского, благодаря которому мы с Натальей Нарижной были сначала «выписаны» из университета в Душанбе, а теперь вот я попал в горнило мировой науки, а она – в Крымскую АО. Потом мы снова вернемся в Душанбе, я с известием об успешном окончании аспирантуры, а Наташа – с Володей Якутовичем, «украденным» у его первой супруги, но пока продолжаю рассказ о том, как опять сошлись наши с Новиковым пути.

В первые годы учебы аспиранты живут в двухместном номере общежития на Яковской. В моей комнате второе место оказалось резервным, поэтому сюда попадают то энтомолог (специалист по осам) Николай Курзенко из Владивостока, то ученый секретарь Ипатьевского монастыря костромич Николай Морозов, то женатый на украинке физик из . Но вот, как говорят, в один прекрасный день тут оказывается Георгий и мы переходим на «ты», как принято среди ребят из сектора теорастрофизики; исключением для меня являются только Ю. Гнедин, мой рук Варшалович и , которые для Новикова – это просто Юра, Дима и, конечно, Аркадий Захарович. Минуты нашего свободного времени украшает магнитофон «Маяк» или чаепитие. Жора часто вынужден питаться «Докторской» колбасой, пока еще вкусной и недорогой, так как она не вредит его диабету. Трудно поверить, что этот молодой и добротный оптимист поражен таким изъяном, впрочем в нем наблюдаются какие-то тоскливые состояния и он исполнен иронии к себе и к жизни. Вот откуда может быть его склонность к критике. Но Жора побеждает эту меланхолию и если не присматриваться, легко поверить, что он совершенно здоров.

Между тем, замечаю, что аспирантура действует на некоторых людей вредно. Вот фольклорист Саша Козлов в прямом смысле рехнулся на сказках, его даже сердобольные женщины «не откачали», пришлось им вызывать из Москвы родителей, чтобы забрали сына на лечение. Вот крепкий и плотно скроенный мой знакомый из Татарстана как-то повстречался с облупленным лицом. Говорит, представь себе, так подействовала наука – где-то переусердствовал. Я же свои стрессы снимаю очень просто: участвую в футбольном чемпионате между командами жильцов или сотрудников Физтеха, еженедельно бываю в Пулково, куда собираются поиграть в волейбол тамошние астрономы. Играем мы в настоящем спортзале местной школы, а после я иду пить чай с Гунаром и Людой Бахманами. С Гунаром мы бывшие однокурсники Ленуниверситета, теперь он и супруга живут в Пулковской гостинице и оба аспиранты. А текст своей диссертации, так тот вообще я начал и окончил писать за время демонстрации в соседнем кинотеатре призовых лент Московского международного кинофестиваля, куда купил книжку абонентских билетов на вечерние сеансы. Что за прелесть, смею вам сказать, днем писать умные слова, а вечером смотреть очередной шедевр.

Что делал Жора потом, я практически не знаю, но спустя 9 лет, в 1988, мы снова встретились. Позвонил Восид Каюмов и сказал, что Новиков летит в Киев представлять свою диссертацию и захватит его с собой в помощь. Меня обрадовала возможность снова повидаться со своим соратником Восидом, но неожиданно вместо него появился прыткий Саша Блохин. И хотя Жорж решил, что Саша будет здесь чем-то полезнее, мне эта замена показалась морально опрометчивой.

Семинар мало чем отличался от остальных: такой же немногочисленный, в том же помещении, похожем скорее на большую комнату, чем на Малый конференц-зал. Приехали несколько астрономов из университета – не больше обычного. И был среди них В. Калиниченко, давний оппонент Георгия Новикова, активный противник квазинепрерывного дробления метеорных тел, теорию которого построил Новиков. По-видимому, не было нужды заводить большие распри на таком незначительном мероприятии, поэтому вскоре приняли положенное решение рекомендовать диссертацию к защите. Но Жора явно переволновался, почувствовал себя неважно и отправился в поликлинику. Там обнаружили инсульт и уложили его в больницу. Еще действовал Советский Союз и лечение было доступным и стандартным. По утрам перед работой я заходил к нему в палату и оставлял все ту же докторскую колбасу, выполнял другие мелкие поручения, рассказывал про надворную жизнь. Жорины соседи интересовались, женат ли я, поскольку палатный вид сердечных больных весьма специфичен. Уже 6 лет я отвечал этому условию (был семьянином), а еще через 13 и сам отлежал положенные два месяца в такой палате (*325).

*325 Это был рок. Мое крепкое сердце явно не собиралось в инфаркт. Но к назначенному судьбой времени с моей ЦНС начало что-то твориться. И в своем поведении тогда я словно взбесился. Перетаскивал с места на место тяжеленные балки из развалин старого дома, без страховки карачился над покраской жестяной крыши, неистово, в лихорадке и с дрожью, ночами отлаживал огромную программу в Маткаде. Все это почему-то надо было сделать и немедленно. И даже две предупредительные блокады за грудиной я оставил без малейшего внимания, даже не догадывался, что это было. Пока не свалился заживо. Уже потом, выйдя из больницы, разбирая старые фамильные письма к маме, я узнал, что и мой отец и брат его родной умерли в молодые годы от разрыва сердца. К этому же «создатель мира сего» готовил и меня, причем не только помимо моей воли, но и не взирая на мое крепкое здоровье. На самом деле это может означать, что «линия нашей судьбы» записана в ЦНС в виде генетической информации про род.

Любопытная «мелочь». В первый год моего пребывания в Душанбе, за 25 лет до описываемого события, во дворе Института Надя Иванова гадала девчонкам по цифрам: надо было сказать год рождения и еще какие-то узловые числа – тогда она после небольшого подсчета отвечала, что их ожидает. В шутку и я попросил о том же. Надя провела расчет и помрачнела, а на мой заинтересованный вопрос ответила молчанием – больше я не настаивал. Что она узнала? Было ли то гадание подлинным предвидением? Кто теперь скажет?..

Пару суток после выписки Жора побыл у меня дома, пару раз из Подмосковья сюда звонила его уже обзаведшаяся семьей Оля, просила меня беречь его папу, «потому что все мы его любим». А потом он уехал из Киева. Я еще мог встретиться с Новиковым-доктором в Виннице, куда он пару раз приезжал из Новгорода, на организуемых К. Чурюмовым кометных форумах. Но лень полунемощного организма помешала этому. Осталась от него у меня в руках 351 страница его Докторской диссертации, смысл которой я надеюсь понять, чтобы попытаться защитить его идею от незаслуженной хулы. А в Диссертации – выписка из протокола того семинара, секретарем которого я был, и Жора – на фото из сайта gisaoinform. Трудная и красивая жизнь светлой памяти Георгия Новикова.

ІV. Душанбе

Город встречает меня в аэропорту. Когда теплая ночь растворяется, в рассвете виден маленький двухэтажный вокзал с лозунгом «Хуш омадед!» и просторные склады по обе его стороны. В одном, собранном из стеклошифера, арматуры, сетки и жести, выдают багаж и регистрируют улетающих. Все выглядит простым, доступным, понятным. После официальных громад «Пулково» и «Борисполя», отгороженных от наивного пассажира стеной видимых и невидимых преград, некрупное хозяйство порта «Душанбе» воспринимается как свое и возникает первое впечатление, что я уже дома. Это прекрасное чувство остается со мной весь тот 1974-5 год работы в Институте астрофизики до первой поездки в Ленинград.

Ободряясь увиденным, двигаюсь дальше. Эта далекая земля, по которой я ступаю впервые, удивительно похожа на те земли, из которых я уже вырос. Те же машины, формы зданий, русская речь на остановке обычного троллейбуса, знакомая одежда, добрые лица, удобные ответы на мои стандартные вопросы новоприбывшего.

На широких тротуарах центральной улицы многолюдно, но за поворотом на Свириденко нет почти никого. Слева длинный глухой блекло-оранжевый забор, в нем пару отверстий для ларьков, за ним много деревьев неизвестного, растянувшегося на целый квартал хозяйства. Справа – бледно-розовые и светло-голубые стены отдельных невысоких зданий. Многие их обитатели спрятались от жгучего солнца за газетами на окнах. Много тепла и зелени, проезжая часть отделена от пешеходной неглубокими бетонными желобами без видимых признаков воды. Медленно понижаясь, улица Свириденко заканчивается маленькой площадкой и зеленым тупиком, в котором угадывается въезд во двор моего назначения. Последние два десятка метров зажатого справа узкого тротуара утопают в рододендронах.

Маленькое одноэтажное здание, оштукатуренное и побеленное, прячется под кронами высоких деревьев. В нем директорский кабинет, отдел кадров, библиотека и кабинеты для научных сотрудников. Открытое большое лицо дедушки директора Олега Васильевича Добровольского лучится приветливой улыбкой. У него что-то с рукой и с фонетикой речи – эти атрибуты академика Таджикской академии наук застают меня врасплох. Наверное поэтому он не находится в высших кругах европейских обсерваторий Союза, а осел в этом далеком тихом городе. Так как щепетильные начальники всегда угадывают тайные мысли своих подчиненных, то и ОВ в одной из доверительных бесед признался, что Украина и Киев были мечтой его юности, да вот не случилось. Оттого он мог потом так болезненно реагировать на мой отрыв из Душанбе.

Директор зачисляет меня к себе в Кометный отдел, хотя моя дипломная работа называется «Рекомбинационные линии атомов водорода в туманности Ориона», и отправляет в обитель кометчиков – стоящий рядом щитоблочный домик. С тыла к домику подступает забор, за ним видны тенистые заросли, сверху – кроны старых деревьев, вокруг – их мощные стволы – этот антураж кажется мне Вьетнамом, не хватает, наверное, только влажности.

Влагу я добываю, часто выходя во двор с полотенцем в руках. Тут, рядом с нами, водопроводный кран, под которым в зной приятно полить прохладой свой торс. Обливание немного помогает бороться с дремой, которая нападает на меня, сидящего в кометном домике над І томом Ландау и Лифшица – механикой. После пяти лет северного комфорта Ленинграда даже в осеннем Душанбе я плавлюсь от тепла и света.

Но уже в первое время молодое любопытство влечет меня в этот город. Я продолжаю воспринимать его удивительно своим. С легким чувством отправляюсь в самые потаенные места, совершенно не заботясь о последствиях и превращаясь, таким образом, в органическую составляющую его жизни. Чтоб получить представление о вечерней обстановке, пробую переспать на имеющемся в кометном домике диване. Молодой помощник одного из мастеров кометного дела показывает мне крошечную дырочку в оконном стекле и с ужасом в голосе сообщает, что как-то вечером сюда стреляли из мелкокалиберки. Вообще-то я не из храбрых и в раннем детстве пуганный заклеенной снаружи трещиной в стекле, поэтому такая новость меня угнетает, но все же один вечерок я провожу в кабинетной тишине, прислушиваясь к шуму и крикам из темени за стенами. Да, неуютно самому, но как-то ж проживает здесь одинокая секретарь-машинистка Надя Иванова. Ее однокомнатная «избушка на курьих ножках» – крошечный легкий домик на сваях – высится рядом со входом в институтский двор и туда ведет приделанная снаружи крутая деревянная лестница. Всегда в образе безнадежно выгоревшей внутри и безутешной, Надя импонирует мне своим покорно тихим голосом, простым отношением к делу, незлобивой для слушателя иронией. Нечасто, но я захожу к ней выпить чашечку кофе, выкурить по сигарете, услышать ее правду жизни. Надя старше меня, ее зовут так, как мою маму, и она относится ко мне, как к мальчишке – с бережной мягкостью пожившего человека. Однажды прямо у входной двери предупреждает, что у нее фолликулярная ангина. Так как в момент скрытой опасности я часто оказываюсь в бараньем состоянии, то гордо игнорирую ее предупреждение, вследствие чего в полную меру переболеваю объявленной мне гадостью.

Раз вечера не с руки, мне остаются дневные прогулки. Но так как меня поселили на обсерватории и увозят туда после работы, то гулять приходится в рабочее время – нехорошо, но что поделаешь. Уже первый выход приносит море удовольствия. Выйти надо с противоположного от входа края институтского двора. Сразу за калиткой вдоль забора тянется неширокая земляная тропа, за которой уровнем ниже в глуши частных грядок и садовых растений прячутся частные хибарки и домики, очень похожие на те, которые я могу видеть у себя дома – побеленные и привычных форм, только в большем беспорядке и захламленности из-за городской неразберихи. Поворачиваю вправо и прохожу меж зеленых куртин не более полукилометра, как взгляду открывается непарадный вид на зеленоватое поле ипподрома. С этой стороны поле ничем не огорожено, можно с тропы спуститься вниз и «попастись» на травке или полежать на ней, наблюдая, если случится, за красивым бегом ухоженных лошадей. Именно так я однажды и делаю, иду к трибунам, покупаю программу – расписание приуроченных ко Дню урожая бегов и возвращаюсь на свой «берег», чтобы увидеть удивительную картину состязающейся молодости. Только грубоватое слово «козлодрание» немного выпячивается из этой гармонии.

Возвращаюсь на тропу, от которой вправо, в противоположную от ипподрома сторону, слегка поднимается нелюдная улица. Ее правый тротуар огибает забор, за которым, судя по объявлениям, располагается что-то для футболистов «Памира», и выводит меня на улицу Тараса Шевченко – первый обход закончен.

7 ноября 1974 года, 57-я годовщина Октябрьской революции. Всех сотрудников всех организаций всего Сов. Союза просят выйти на демонстрации в честь этого большого советского праздника. Я охотно выхожу поучаствовать в общем шествии, чтобы увидеть, как оно выглядит здесь. Колонна зарождается возле Путовского рынка и широким потоком направляется к центру. Хорошее настроение, много шума и песня, которая вдруг возникает, как только топтание переходит в движение. Неожиданностью в квадрате оказывается то, что песня на украинском языке. Кажется, ее поют прямо у меня за спиной, очень качественно в несколько голосов – вещь удивительной красоты. Слушаю и ушам не верю. Совершенно не хочется суетиться и узнавать, кто эти люди и зачем они поют эту незнакомую мне песню, которую я никогда больше не услышу.

Коль скоро зашла речь о неожиданных концертах, то «проинтегрирую» эту тему по времени. Их было у меня еще два. Первый – еще в Ленинграде, перед окончанием университета. Был поздний теплый тихий вечер. Мы в общежитии на Детской 50 выключили свет и погружались в сон. И тогда рядом, на Малом проспекте, запели. Это, наверное, шла группа приехавших на какое-то общее мероприятие артистов, так как исполнители демонстрировали незаурядное мастерство. Пели «Червону руту» Владимира Ивасюка, созданную им в 1968 году, а через 6 лет проникшую в сознание широких масс. Второй концерт – перед окончательным отъездом из Таджикистана, в 1981 году. Мне нравилось в выходные дни выйти на центральный проспект города, уехать в верхнюю его часть, к универмагу над площадью Рудаки, и оттуда медленно спускаться обратно к центру, обследуя все попутные книжные магазины.

Витраж в гастрономе на центральном проспекте. (фото Г. Черного, сентябрь 1975)

В первом же, недалеко от площади, не удержался и купил небольшую книгу «Индийская музыка» Чайтанья Девы. Чтобы насладиться покупкой, взял чашку кофе в кафе против Дома политпросвещения и уселся возле окна за крайний столик. Вскоре по соседству с веселым шумом и гитарой присела маленькая группа молодых парней и девчонок. Гитарист отпил свой кофе и запел. У него был хороший вкус, у песни – современный мотив, снова неизвестные мне ни слова, на этот раз русские, ни мелодия – но до чего все в меру и здорово! Такая «презентация» труда индийского музыковеда мне очень понравилась.

Так как первый парад в Душанбе я увидел с хвоста, то второй мне хочется увидеть с головы. Ведь вначале будут идти военные со своим вооружением – интересно, что тут показывают. Поэтому в другой раз я отдельно от своих пробираюсь к Центральному почтамту и тут ожидаю начала парада. Чтоб лучше видеть, что к чему, в экстазе залезаю на удобное для этого дерево. Но это дерево растет, наверное, все еще в опасной близости от здания ЦК, ибо вскоре снизу слышится призыв милиционера вернуться на землю. Огорчаюсь и повинуюсь, сообщаю собравшимся свое сокровенное желание. Сочувствующая молодежь помогает очистить от пыли мою куртку. Вместе с милиционером они направляют меня в недостроенный дом с той стороны проспекта, но в этом же квартале и советуют понаблюдать оттуда. Действительно, с панелей перекрытия второго этажа открывается приличный обзор и я вижу ничем не приметные ракеты и гаубицы. Среди них нет тех баллистических экземпляров на ЖРТ и с дальностью полета 2000 км, возле которых служил я.

Постепенно мои экскурсии уводят меня все дальше от Института. По ту сторону внушительных размеров русла, посреди которого между серых от пыли валунов мирно струится прозрачная Душанбинка, расположилась ВДНХ. Скромное убранство зала в небольшом павильоне на открытом солнцу и ветрам месте, немножко оформленной камнями воды со склонившейся туда плакучей ивой, ухоженный цветничок вблизи павильона, пустые скамейки вдоль малопроезжей улицы и совершенное отсутствие посетителей – все это навевает минорное спокойствие, желание погулять и посидеть тут, отдохнуть от шума и от самого себя.

Чтобы искупаться, достаточно пойти на расположенное рядом с выставкой Комсомольское озеро. Но это кажется слишком просто – озеро в городе для детей и пенсионеров. Куда интереснее первым номером троллейбуса добраться до автобусной станции рядом с площадью Рудаки и уехать оттуда в Варзобскую зону отдыха, на пруд с удивительно голубой водой – разбавленная молоком теплая лазурь. Окраска воды делает невидимым дно, сам пруд похож на вытянутый стадион, начало которого украшено небольшим рестораном, а конец – пивным баром и лотками со снедью. Рядом с пивом и маленький пляж с настоящим песком и обстановка очень приличная – так можно отдыхать хоть целый день.

V. Кафирниган

Впрочем, настоящее купание даже не здесь. Если выйти с обсерватории через дырку в заборе около мастерских, пересечь колхозный яблоневый сад и отправиться по асфальтовой дороге на восток, то через час перед взором предстанет широкая водная артерия, которая неспокойно катит свои мутные и холодные воды вдоль бугров Бабатага в Амударью. Лезть в саму речку как-то не с руки, но купальщики на свою радость рядом с ней обнаружили оставленные заготовителями щебня довольно глубокие и обширные рытвины, которые наполнились просочившейся речной водой и превратились в теплые «мезозойские» карьеры, дружественные всему живому. В них мы, жигода, обитатели мужского и женского общежитий, и купаемся весной, наслаждаясь щедрым солнцем, тишиной, чистыми воздухом и водой, теплотой галечных отмосток.

Праздник 1 Мая ребята решили встречать на Кафирнигане. Наловим рыбы, наварим ухи, закусим выпитое. С этими прекрасными намерениями в приподнятом настроении мы отправляемся в путь. Прибыв на место, вброд достигаем приподнятого над несущейся рядом водой маленького острова, покрытого травкой и с кустиком посредине. Возле кустика ставим палатку, сгружаем в нее рюкзаки, а сами перекусываем на лужайке и собираемся рыбачить. Пока выбирается

В тот самый день. Андрей Зубарев и Володя Рахимов, 1 мая 1975 на берегу Кафирнигана. ( Черного)

относительно тихая защищенная плотиной острова вода, в окружающем доселе безмятежном мире обнаруживаются два маленьких события: одно совсем рядом, другое – на горизонте над излучиной реки. То, что у ног, оказывается черепахой привычных мне размеров, которая активно, не отвлекаясь на прочие обстоятельства, семенит к нашей палатке. Беру черепаху и пытаюсь направить ее обратно, но она тут же разворачивается и устремляется к видимой верхушке острова. Пытаюсь еще два или три раза направить ее в другую сторону, но безуспешно – черепаха упорно ползет вверх и шипит – ругается. Оставив это безнадежное занятие, смотрю, что происходит на горизонте. Оттуда, точно повторяя изгибы русла, к нам приближается маленькая серебристая тучка. Она как бы плывет на волнах и по мере приближения увеличивается в размерах, что естественно и меня не волнует. Другие парни начинают неуверенно суетиться, кому-то облако даже нравится, почему бы ему не пройти мимо, где-то там на середине течения. В общем, мы не готовы к тому, чтобы подобающе оценить будущее. Вся суть этой тучки прячется у нее внутри и ничем не проявляет себя снаружи. Как только туча своим краем накрывает нас, тут все и начинается. В ней бушует гроза. Шквалистый ветер бьет в лицо и сметает нас с острова. Мы все сгрудились в палатке и пытаемся удержать ее мачту в стоячем положении, а заодно и укрыться от холодного ливня, который волнами бросает на нас этот ветер. Спустя десяток минут внезапное чудовище укатывается вниз по течению и весьма кстати, так как островок начал тонуть в бурных потоках вспенившейся воды. Но черепаший расчет был верен! – Верхняя часть острова осталась незалитой.

Открывшийся солнечный майский день безмятежен как прежде. Мы, перепачканные и вымокшие, выглядим странно, все начинают нервно смеяться и непомерно острить. У всех одно желание – поскорее оказаться на материке и наша дружная компания устремляется к берегу (*327).

*327 Возвращаясь к скрытым особенностям этой тучи, хочу вспомнить математика . В своем пособии «Математический анализ, функции нескольких вещественных переменных» (в издании 1972 года – на стр. 394) он дает определение многомерных поверхностей, а потому и объемов, тождественных между собой в процессе гнутия. Свойство поверхностей или объемов, сохраняющееся при гнутии (например, длину отрезков), относит к их внутренней геометрии. Не сохраняющиеся при этом свойства называет внешними. Полагаю, что накрывшее нас облако есть прекрасная иллюстрация – компактный кусок природы с внутренними свойствами, скрытыми от внешнего наблюдателя. Вообще, в жизни нам часто попадаются дела, которые, кажется со стороны, ничего не стоит сделать, а когда залезаешь в них с головой, видишь, что все выглядит совсем по-другому. Даже присутствие спина в пресловутом электроне свидетельствует о том, что внутренняя геометрия этого заряженного облака намного сложнее, чем представляется вначале.

К началу лета интерес общества к Кафирнигану начинает угасать. Кажется, это связано с тем, что летом ходить туда-сюда по часу под открытым солнцем трудно и пользы от купания не остается никакой. Все же незадолго до отъезда на Памир я уже сам отправляюсь туда еще раз, купаюсь и загораю в свое удовольствие ничуть не меньше полдня и благополучно возвращаюсь обратно. Ого, пробуждение следующим утром было ужасным – все тело сделалось красным и собирается вспухнуть. А как же Памир, ведь отъезд на носу? Надо что-то делать, что же делать – и на память пришел вазелин. Вымазаться приходится полностью, от макушки до пят. В медруководствах написано, что вазелиновое масло плохо впитывается кожей и помогает при хронических запорах. Однако в меня оно впиталось основательно и несколько дней было ощущение, что я сделан на вазелине, ем вазелин и так далее. Но, к моему величайшему удовольствию и даже изумлению, средство помогло радикально. Солнечный ожог уж не знаю какой степени через неделю исчез, как будто его и не было, я вздохнул с облегчением и принялся основательно готовиться к путешествию.

VІ. Памир

Благодаря сборам в экспедицию да военкомату я побывал в нашем райцентре Гиссар. Наверное это старинный город, если долина называется Гиссарская, а не Душанбинская, но мне за своими заботами не приходит в голову поинтересоваться этим. Лейтенант в военкомате «обрадовался» моим длинным волосам и предписал в следующий раз явиться к нему в надлежащем виде. К счастью, мне эта прическа успела послужить и ее действительно можно снимать, так что большого внутреннего конфликта не было, а внешнего я сознательно постарался избежать. Из достопримечательностей Гиссара приметил только чисто и культурно оформленный райком в окружении богатой, как и везде в центральной части города, зелени. Потом еще были шашлычная с шашлыками на каменном угле и ЦУМ, в котором я по наводке Физы покупаю зеркальный фотоаппарат «Зенит-Е» и ORWO-пленки для цветных слайдов. Завершается эта культурная программа посещением обширного базара. На нем мое внимание привлекает караван длинных желто-зеленых спелых и дешевых дынь, одну из которых я покупаю и медленно съедаю в райкомовском сквере, на травке, пересиживая под тенью деревьев полуденный зной. К вечеру без труда устраиваюсь на попутную машину до обсерватории. Через какое-то время дешевизну дынь в том караване мне объясняют тем, что выращены они на поле ближайшего лепрозория. Знал бы я об этом раньше, может и не отважился на покупку, но та дыня была вкусная и исчезла во мне без последствий.

О том, что аспирант местного Института археологии Жуков собирается на Памир, как бы между прочим сообщает Надя Иванова. Я тут же прошу, и она обещает, поговорить с ним обо мне, после чего меня дописывают седьмым к группе «своих» участников будущих раскопок стоянки неолита в долине Маркансу. Молодое воображение рисует картины спрятанного там снежного человека, толкает на знакомство с монографией Гафурова «Таджики», побуждает прочесть попавшие «под горячую руку» романы С. Айни «Рабы», «Бухара» и даже воспроизведенный Трактат Ахмада Дониша «История Мангитской династии», купленный за 45 копеек в букинисте. И трактат и «Бухара» мне понравились.

Наконец, куплен средний по размерам рюкзак туриста, в который я заталкиваю необходимое, на мой взгляд, имущество и отправляюсь на ночь в город, так как отъезд намечен на раннее утро. Итак, мое путешествие начинается с дивана на лестничной площадке института археологов(*328). Закладка грузовика действительно началась в

*328 Сегодня это Институт истории, археологии и этнографии (ИИАЭ) им. А. Дониша, Академии Наук Республики Таджикистан. Сведения об ИИАЭ на сайте http://www. *****/newsA. php? st=

первой половине дня, а затем мы двинулись на Хорог. Независимо от Валеры Жукова на полевые работы в горы выезжает также и женская сборная, в состав которой входит не меньшая любительница путешествовать Физа Тупиева. Где-то в ходе кампании в той команде встречаются внутренние трудности, ну а мы в отрыве, у нас прекрасный состав и в особые подробности вникать не приходится.

Хорог мне кажется маленьким городом в соседстве с высоченной горой прямо под нашим носом, и не понятно, где тут, согласно карте, живут больше 10 тысяч человек. В то же время это столица, хотя и региональная, зато регион какой – Сам Памир! Не скажешь, что горожане спешат гордиться таким своим положением. Обычно смотрится домишко, на террасе которого принимает нашу семерку хозяин. Обычная еда на его небогатом достархане. Вокруг такие же небольшие строения, мало зрителей и много высоких деревьев и зарослей, в которых все это прячется. Под ногами естественные травяные лужайки, вода, текущая из крана, рядом с ним – симпатичные и простенько одетые по-здешнему дети. До всего подать рукой, маленькое горное селение радует глаз своим приветливым тенистым видом.

И все-таки мы в деловом центре. Совсем рядом с этой куриной или утиной идиллией коротенький и узкий центральный проспект, магазины, учреждения, кинотеатр, вокруг чисто, даже нарядно. Ближний верхний конец проспекта растворяется в парковой зоне со скалистыми перепадами, ручьем из пруда, беседками, пищеблоком и уютных размеров зеленым театром под открытым небом. На открытой сцене идет концерт, может в честь праздника или это традиционный смотр художественной самодеятельности, в котором участвует трудовой коллектив одного из многочисленных памирских народов. Красивые и праздничные в цветастых одеждах с преобладанием красного молодые артистки поют и пляшут очень естественно и весело. Зрителей и тут немного, недолго сижу и я, оставляю эту оживленную деятельность, чтобы продолжить свое проникновение в Горно-Бадахшанскую автономную область (ГБАО) (*329).

*329 Упразднилась власть Советов рабочих и крестьянских депутатов ГБАО, развалились трудовые коллективы, стала неуместной веселая и бескорыстная художественная самодеятельность, снова томит душу «каждому своё». Образовавшиеся пустоты власти заполнил ислам, начавший «вбивать клинья» в чуждую ему советскую постройку еще в начале 1980-х годов.

При поддержке своего вождя Его исмаилисты открыли в Хороге Университет Центральной Азии. Провозглашается верховенство науки, издаются научные произведения. Исмаилистами являются, например, памирские ваханцы. Уникальные материалы о языке, фольклоре и этнографии этой народности изложены в фундаментальной монографии советских времен: , -Каменский. «Ваханский язык» (Серия «Языки Восточного Гиндукуша»). М., Наука, 1976 г. 672 стр. 3 руб. 36 коп. По логике вещей, новому обществу не хватит дирхемов (т. е. сомани) для возрождения светской жизни народов ГБАО.

Сведения из сайтов *328 и http://www. akdn. org/russian/about_agakhan. asp

Свой фотоаппарат я расчехляю на Яшилькуле. До этого прятал его от посторонних, опасаясь привлечь внимание людей, имеющих отношение к пограничной службе. Точно так же скрывают в кузове, заполненном походными вещами, мелкокалиберную винтовку, ввозить которую в закрытую ГБАО не полагается. Впрочем, проверка на контрольном пункте ограничивается внешним осмотром грузовика и заглядыванием в кузов. Во дворе пункта растет небольшое абрикосовое дерево, на которое я успеваю залезть, пока Валера оформляет проезд, и слезть после назидательного замечания подошедшего снизу местного жителя. Да, он прав, таких как я здесь бывает много, а абрикос почитай один и с плодовоягодными в этих уже горных местах не густо. Тем неожиданнее слышать, что под Хорогом работает ботанический сад.

Итак, теплый стесненный высокими горами Хорог сменился холодными окрестностями Яшилькуля. Горные вершины разошлись на большие расстояния и видны почти на горизонте. Стало быть, Памир – это не только горы, но еще и просторы, поднятые на более чем трехкилометровую высоту. На берегу мы встретили людей и разместили свои палатки рядом с ихней. На другой день они катают нас на двух катерах, чтобы показать, каким грозным и волнистым становится это спокойное с нашего конца озеро, если плыть по нему в сторону завала.

Посреди Яшилькуля, впереди – завал. Высота над уровнем моря 3800 м, глубина озера у завала 50 м. Памирская Археологическая Экспедиция (ПАЭ) Валерия Жукова. 15 июля 1975 г. ( Черного)

Привыкание к высоте состоялось и мы отправляемся дальше, в долину реки Маркансу. Сидеть в наполненном кузове под тентом во время переездов с места на место негде, приходится лежать на животе. На спине долго не лежится, так как за бортом проплывают, точнее – подпрыгивают, невиданные ранее мною картины причудливых гор с преобладанием медных оттенков. От длительного прессования в пояснице формируется остеопороз, который проявится позже, а пока остается незамеченным.

Наконец в обеденную пору мы достигаем того места, в котором мир поделен на два независимых полупространства: синее прозрачное холодное вверху и серое скалистое у нас под ногами и вокруг. Мне трудно себе представить, как оказался и что чувствовал тут теплолюбивый купец Марко Поло, я вздрагиваю от холода и окружающей нас пустоты.

Впрочем, как и везде, мир постепенно наполняется непроизвольными подробностями. Недалеко, за невысоким относительно общей высоты четырех с лишним километров восточным бугром, проходит китайская граница. С севера на нас смотрят знаменитые памирские семитысячники, на западе видны сглаженные верхушки старых «лунных» гор, а южная сторона блестит под полуденным солнцем многочисленными галечными проймами, по которым текут ледниковые воды истоков той самой реки, в долине которой мы оказались. Где-то там, на том «берегу» этих потоков, находится Ошхона (столовая) – их стоянка времен неолита, которая влечет Валеру Жукова.

Это и есть Маркансу. Западная сторона – дорога на ледник. ПАЭ Валерия Жукова. 20 июля 1975 г. ( Черного)

Мы делаем свою стоянку из трех палаток – кухонной, командирской и рабочей. В кухонной ставим таганок, походные газовые баллончики и селим повара Диму Резника с загипсованной кистью; в командирскую селится Валера с супругой – медсестрою Верой, которая через неделю возвращается «на землю». В рабочую палатку загружается остальная четверка.

Отпраздновать новоселье к нам в лагерь прибывает странник, к которому я приглядываюсь со скрытым любопытством, как к первому близко подошедшему местному жителю. Не замечаю ничего неожиданного – поджарый, темное от загара и ветра лицо, спокойный, правильная русская речь, простая одежда, неприхотливый – человек как все. Зато у меня приключение. Среди ночи от холода я начинаю втискиваться в спящего рядом. Им оказывается заночевавший у нас странник и мне становится неловко – еще чего подумает – но он безучастен.

Просыпаюсь я с твердым вчерашним намерением совершить водные процедуры. Во всю блестит раннее июльское солнце, я выхожу из палатки с полотенцем и зубной щеткой и с легким непониманием осматриваю долину в поисках вчерашних разливов. Их почему-то нет – энергично иду минуту, две, двадцать! Наконец оказываюсь у одинокого ручья на очень приличном расстоянии от лагеря. Меня ничуть не смущает то, что вода обрамлена коркой льда. В пылу страсти сбросив одежду и выполнив наскоро несколько легких упражнений, погружаю руки в эту воду, брызгаюсь и вижу, как пальцы дубеют, растопыриваются и превращаются в карандаши, хотя я лихорадочно пытаюсь придать им функциональный вид. Кажется, что они скорее сломаются, чем размякнут и возникает естественный вопрос, а как же одеться? Какие там водные процедуры, чищенье зубов и прочие доблести земной цивилизации, тут бы добраться до своих, так как чувство замерзания быстро овладевает мною. Это кошмарное первое знакомство с одной из тайн или особенностей высокогорной природы заканчивается все же благополучно. Пальцы не отпустило, но кое-как напялить на себя кое-что я все же смог, а затем ринулся в обратный путь, понемногу возвращаясь в прежнее теплокровное состояние.

После завтрака мы загружаем в кузов машины лопаты, колышки, теодолит, мерную рейку, залезаем туда сами и едем на Ошхону. К концу рабочего дня эта прямоугольная площадка размером 6 на 10 или 12 метров поделена на квадраты и щетинится колышками.

Стоянка Ошхона после первого дня работы. При достаточном увеличении на ней видны колышки. Культурный слой неолита рядом с поверхностью – говорят, из-за малого количества осадков. ПАЭ Валерия Жукова. 18 июля 1975 г. ( Черного)

Квадраты перенумерованы и мы начинаем осторожно ковырять их шпателями в поисках находок: отщепов, нуклеусов, скребков, бифасов – всего того, что напоминало бы Валере о человеке умелом (*330).

*330 Судя по тому, что известный советский археолог, а заодно и шеф Валерия Жукова, в своей книге «Древнейшие страницы истории человечества» (Москва, «Просвещение», 1988 год) посвятил стоянке «Ошхона» только одно предложение (на стр. 102), можно предположить, что большого значения для археологической науки эта стоянка не имела. Вот само предложение: «Мне довелось два раза испытать волнующую радость жизни первопроходца – первый раз работая на Восточном Памире, где в конце 50-х – начале 60-х гг. довелось открыть новую, самую тогда высокогорную в мире культуру каменного века, стоянки которой располагались на речных террасах и на поверхности».

Периодически кто-то из нас показывает ему очередную «находку», но лишь изредка она удостаивается специального внимания. Неолитическая почва лежит сверху – такова здешняя природа – осадков практически нет, и ветры ничем эту чуть заметную возвышенность не заметают. Впрочем, по долине они все же метут, поднимают пыль как пепел и образуют высокие тонкие седые вихри, которые кренятся, изгибаются, пошатываются и медленно движутся к Китаю по несколько шнурков сразу. Говорят, потому это место называют еще долиной смерчей.

Два экземпляра пылевых образований над Маркансу. Китай справа, впереди – север, Заалайский хребет, перевал Кызыларт (4280 м.) в Киргизию. ПАЭ Валерия Жукова. 22 июля 1975 г. ( Черного)

Пыль из-под шпателей поднимается на лицо и его приходится отмывать после работы. Другие части тела «законопачены» – из-за холода закутаны в куртки и шапки, однако их черед наступает тоже. И тогда местность оказывается обжитой, так как примерно через полчаса неспешной езды наш ГАЗ подкатывает к расположенному возле Памирской автострады поселку с видом на раскинувшееся у горизонта озеро Каракуль.

Мой летний наряд в Маркансу. ПАЭ Валерия Жукова. 29 июля 1975 г. (Фото кандидата химических наук Евгения Семенова)

Несколько солдат-пограничников умудряются играть футбол на очищенной от камней площадке, хотя на такой высоте не очень хочется бегать, даже от быстрой ходьбы сердце задыхается. Поэтому нас, куда только возможно, возят. Вот и воскресный выходной выливается в поездку в противоположную сторону – на западный край долины. На всякий случай вытащили мелкашку – вдруг наскочим на сурка или другую живность. Но эта надежда не оправдалась. Через какое-то вполне обозримое время упираемся в морену от ледника, смотрим на устроенный там вал – плотину из грязи, камня и льда и возвращаемся обедать. Теперь мы знаем, откуда, пока лето, текут долиной в середине дня многочисленные ручьи и потоки, «пересыхающие» на ночь, – как начинается река Маркансу, которая в сопровождении вихрей направляется в китайские горы. Оттуда к нам тоже приходят подарки. Вот меж двух высоких бугров засело их пришедшее утром белое облако и осталось в этой седловине ночевать. А проснулись – вся долина в снегу. За полдня снег растаял и испарился – снова солнце и холодная синева неба.

Восточные бугры Маркансу, слева – вечером, а справа – утром. Между ними – застрявшее облако. Если предположить, что осадки здесь – явление редкое, то нам сильно повезло. На переднем плане видны три палатки и автомобиль. ПАЭ Валерия Жукова. 27-28 июля 1975 г. ( Черного)

Мой привыкший к равнинам глазомер в горах меня подводит. Вогнутости окрестных вершин делают долину небольшой, до всего, кажется, рукой подать, а пойдешь, оно не приближается. Истинные расстояния намного превышают кажущиеся. Странно смотрится наш автомобиль, который стоит как бы рядом, а размеров игрушечных. На небольшой бугорок взбираюсь долго и с заметными трудностями, по-видимому потенциальные задатки моего тела на покорение больших высот не рассчитаны. И только на высоте раскопа я чувствую себя довольно уверенно.

Валера-здоровяк взбирается на соседний гребень без заметных трудностей. Он массивнее меня и тверже духом, настоящий экспедиционный начальник. Водитель Юра будет, пожалуй, таким как я щуплым, но флегматичнее, и это хорошо, потому что на Памире и по Таджикистану ездить ему приходится дорогами, висящими над пропастями – бичами моих нервов. Ну и о других участниках. Жека Семенов – химик, молодой кандидат наук, парень дружелюбный и незлобивый, с оперативным сознанием продвинутого ученого. Хотя его фамилия по привычке с ударением на втором слоге,

здешние обитатели нет-нет, да и переносят это ударение на третий, отчего сын Семенова становится семенным и выслушивает разные наши шутки. А это его шутка по поводу того, сколько на нас пыли садится: «Сразу легче стало, как рожу вымыл. По крайней мере, язык можно высунуть».

Участники Памирской Археологической Экспедиции (ПАЭ) Валерия Жукова, 21 июля 1975 года, на раскопе «Ошхона». Слева направо стоят: Валерий Жуков, его супруга медсестра Вера, Дима Резник, Женя Семенов и водитель Юра. Сидит электрик Вячеслав. ( Черного)

Дима Резник – тот ворчун, может из-за спрятанной в гипс поломки, которая часто лишает его равновесия. Растительность на Димином лице белая и быстрорастущая, она как бы пользуется моментом, пока с ней не могут расправиться «одной левой». И, наконец, электрик Славик. Он слегка проблемный, слегка холерический и слегка подтверждает пролетарское бытие стилем и сущностью. В один из дней жалуется Валере, что я рисую, а он должен «пахать». Валера без лишних слов меняет наши роли, теперь он пробует нанести на чертеж очаг стоянки в плане и в разрезе, но через десяток минут возвращает работу мне, поняв, что даже такое плевое дело требует некоторых навыков. Их то у меня как раз достаточно – после оконченного когда-то стройтехникума, в котором пришлось исчертить не один квадратный метр бумаги. Впрочем, на рисунки меня перевели уже под занавес раскопок. Вскоре они заканчиваются, и мы пускаемся на поиски чего-то нового, еще не открытого.

Сначала мы оказались в райцентре под названием Мургаб. В этом городе электрические столбы поднимаются выше зданий и нет деревьев, поэтому смотрящему с возвышения открывается телеграфный «лес» над серым фоном крыш. На главной улице с небогатой растительностью в столовой продаются котлеты, о которых начинаешь думать, что они по всему Советскому Союзу одинаковые – совсем недавно я ел такие в столовой на Невском проспекте. От этого на душе становится светло – во куда простирается Родина!

Всем хочется выпить. Пока экспедиция заходит в магазин и затоваривается, стою снаружи и смотрю на краснокирпичную коробку строящегося дома. Тут и без стройтехникума видно, что проем входной двери выполнен на очень низком уровне и кривизна вертикалей сильно бросается в глаза. То, что такие ответственные места клали третьесортные каменщики, говорит о многом. В этих местах недостаточно мастеров, а потому и здания кругом низкорослые, высокие требуют строгой дисциплины строительства.

Ребята выходят с пятью бутылками водки, мы заполняем кузов и выезжаем на свободное место – на берега роскошного Рангкуля. Разводится костер, расстилается достархан, красивым закатом заканчивается день и одновременно на этой высоте в воздухе над нами появляются самые обычные комары. Они кружатся тучей и застают компанию врасплох. Многие сетуют и предлагают вернуться в Мургаб, мне, проведшему детство в поселке с торфяниками, не привыкать, но паническое бегство уже предрешено, не помогают ни хорошая музыка из радиоэфира, ни красивые тихие сумерки.

Сильно назюзюканное общество направляется то ли в кино, то ли на танцы, чего я из-за перебора казенки уже не различаю. Мы выгружаемся примерно в том же месте, и вскоре начинаются мелкие недоразумения между нашей пьянью и местной молодежью. Вовремя появляется дежурный милиционер, беседует с Валерой, после чего тот командует «по машинам».

Просыпаюсь я в кишлаке Чичикты, на нарах в виде сплошного деревянного настила, в приюте для геологов, ученых москвичей и других путешественников, ведь селение находится на центральной трассе Хорог-Мургаб-Ош. Приятное летнее утро, тоже низкая, но обильная растительность, вкусный завтрак в простенькой приютовской столовой и неожиданная встреча. Ко мне подходит коренастый моего возраста молодой человек и спрашивает, астроном ли я. Ну конечно – и он ведет меня к себе домой. Это Борис, киргиз, который то ли учится во Фрунзе в университете, то ли закончил его и сидит без работы здесь, у себя дома. Финский домик без двора на высоте полутора метров над землей со ступеньками – лестницей на входную площадку, две комнатки для него, жены и сестры, примерно одинаковых по возрасту. По-восточному пестрое убранство интерьера с кроватями и стопкой ватных или шерстяных одеял на них, отдельный столик с книгами Бориса. Он берет одну из них и ею оказывается «Фундаментальная астрометрия» – редкое пособие в этих местах. В свою очередь, Борисова сестра порядком смущает меня вопросом, что слышно про пластинки с песнями Валерия Ободзинского, а я ничем помочь ей не могу (*331). Современные мысли бродят в головах памирской

*331 Сейчас прочитать о Валерии Ободзинском и послушать исполняемые им песни можно, например, на сайте http://www. *****/?l=gzl&uid=942, а в то время продукцию с этими произведениями высшее руководство к покупателю не пускало и она была дефицитом.

молодежи, которая живет в поселке, посещаемом просвещенными вольнодумцами. Но я, после вчерашнего, очень слабо реагирую на эти новости и никак не поддерживаю алчущих науки и культуры. На прощанье Борис доверительно вынимает из ящика стола составленный им альбом – увы, в мещанском стиле, а это говорит о том, что работал он с любовью и к альбому и к себе. Впрочем, часто и меня эта хворь посещает. Выхожу на улицу, спешу не опоздать к своим, следом хозяин выносит забытый мною впопыхах бушлат; что-то невдалеке буянит, узнаю – то очередной обрядовый праздник. С отсутствием большего интереса возвращаюсь в приют и экспедиция продолжается.

Позвольте начать сей абзац с описания туалета. На Памире такая роскошь не обязательна, но не в этом дело. Снова утро, снова барак приюта – теперь в Джиланды. Барак кажется единственным сооружением на открытой солнцу обширной выпуклости, заросшей щетиной побуревшей травы, а мне нужно еще одно строеньице, поменьше. Ага, вон оно вдали виднеется. Захожу, делаю пару привычных движений с поворотом и вижу необычную картину в створе отсутствующей двери. За моей фигурой с удовольствием наблюдает девчонка в возрасте невесты. Смущен я немало и пробую спрятаться за узкой доской по диагонали в пустой дверной раме, но никак не получается… Тогда выхожу – девчонка исчезла, как и появилась. Легкий шок помешал в ту пору моему воображению, но сегодня ничего не мешает мне представить, что это было то место в жизни, про которое пишет: «…светские грешницы…мучатся не сознанием своих грехов, а воспоминанием того, как в жизни не раз они могли негласно и незаметно согрешить и не согрешили – из трусости, гордости или простоты»(*332) Накануне отъезда на Памир, еще

*332 . Сожженная Москва. Часть І, раздел ІІ. В книге изд-ва «Дніпро» 1987 года – это стр. 138.

не оправившись от чар молочницы Гули, я услышал от жительницы обсерватории предупредительное «на местной не женись» и шутя спросил: «А на памирке можно?» Она на мгновенье призадумалась и разрешила. И вот тебе пожалуйста, шутка в руку. Если тогда, в силу своей трусости, гордости и простоты я не обратил на это «предложение судьбы» столь значительного внимания, то теперь понимаю, что в буйстве фантазии мог бы сыскать эту девочку, убедить ее опекунов и увезти с собой. Дивная вышла б жизнь, романтическая, хотя и не такая респектабельная, как у меня получилась. Но кто знает, что лучше, если даже дедушка Толстой, отчаявшись, в 90 лет «ушел в бега»!

После второй остановки в Хороге, на сей раз на нижней площадке по соседству с ботсадом, мы по трассе Хорог-Ишкашим катимся вдоль Пянджа на юг, в долину реки Памир. Здесь уж нельзя не окунуться в термальные воды, обычные для этого района. Подходящая копь, накрытая деревянным домиком, находится на лысом склоне между Зонгом и Лянгаром. Мирные селения, верхнее и нижнее, напоминают мне наши обычные села, даже солнечный день по-нашему не холоден и не жарок, только горы в разных местах горизонта и сознание возвращают к реальности.

За спиной у фотографа кишлак Зонг, в нижнем левом углу – домик над радоновым источником, а дальше – к. Лянгар, р. Памир и афганская гора. ПАЭ Валерия Жукова. 5 августа 1975 г. ( Черного)

Вода в маленьком грунтовом бассейне приятная, теплая, радоновая, метровой глубины. Мы в свое удовольствие моемся с мылом, а затем посвежевшие и чистые съезжаем вниз, в Лянгар, чтобы по Валериной наводке посетить хатку ваханца Мулло. Застолье простое, даже очень, богатство только в душах этих людей. Становится совестно, когда хозяин, молодой дорожный рабочий, идет к соседу одалживать курицу, чтобы угостить нашу ораву. Некоторое сожаление проникает в наши речи, но Валера непоколебим, пеняя на хозяина, который в водке топит благополучие своего быта. По-видимому, он что-то знает об этом, если высказывается так уверенно. Скромная трапеза вскоре заканчивается, и мы поднимаемся серпантином дороги к очередному приюту на разлогом горном кряже, изрезанном известняковыми саями. Дорога новая, на ней еще работают дорожные строители.

В приюте два зала, оба полны изрядно подвыпившими рабочими, но атмосфера очень мирная, ваханцы встречают нас по-братски, находят свободные места, помогают расположиться на ночлег. Когда все готово ко сну, к нам подходит одинокий худой мужчина и спрашивает про лекарства. Он такой поддатый, что плохо управляет и телом и речью, но помнит о главном – его жена больна полиартритом. Валера скоро отвечает – нет, человек покорно удаляется, а я тешу себя мыслью, что вот завтра утром он будет трезвее и мы поговорим. Мне есть что ему сказать. Ведь у моей мамы тоже полиартрит и я могу высылать ему по ее подсказке лекарства, а еще я знаю, что радоновые ванны, те, что рядом с его селом, как раз самые полезные в этом случае – может меня для того и занесло туда купаться, чтобы показать здесь такие места… Когда ранним утром я открыл глаза, рабочих уже нигде не было – уехали. С тех пор эта рана невыполненного долга не уходит из моего сердца.

У озера Зоркуль стоит застава. Входная брама мощная, как на иллюстрации к русским народным сказкам. Туда нас не пускают, Валера с Юркой пошли то ли регистрироваться, то ли за бензином. Затем мы возвращаемся на берег озера, ставим палатки для ночлега и приготовления пищи и ожидаем ответного визита. Два вооруженных пограничника в плащ-палатках приходят к нам вечером, рассказывают, как однажды сами в какой-то нештатной поездке загнали машину за бугор, там переночевали, а, проснувшись, увидели вдали свой пограничный столб с афганской стороны. После этого, может быть дежурного, рассказа они еще погрелись у костра и продолжили свое патрулирование, а мы задрыхли крепко-безмятежно на чистом прохладном воздухе. Утро выдалось чудное, вокруг струятся нежноголубые воды Зоркуля, полный штиль, еле слышно звенит туманное пространство с отдалившимися горными вершинами и приблизившимся небом, которое тут кажется ниже, чем привычное равнинное.

Прекрасное утро на озере Зоркуль. На том берегу – афганская местность. ПАЭ Валерия Жукова. 8 августа 1975 г. ( Черного)

Вскоре после отъезда у маленького озера с пологими болотистыми берегами и поросшими травой кочковатыми окрестностями встречаем эдельвейсы и яков. И то и другое я вижу впервые. Пушистые желто-зеленые звездочки цветов издают легкий благородный аромат, а яки мирно пасутся у воды или пьют ее и отдыхают стоя. Немного поодаль и чуть выше застыл их то ли наблюдатель, то ли вожак и, как бы между прочим, следит за тем, как я приближаюсь и фотографирую стадо. Немного дальше, за озерцом, протянулись гофрированные поперечными желобами сопки, а в желобах лежит снег – значит, мы на порядочной высоте.

Яки и эдельвейсы вблизи водоемов западнее реки Истык. На северных склонах сопок – следы снега. ПАЭ Валерия Жукова. 8 августа 1975 г. ( Черного)

Продолжаем углубляться в просторы Юго-Восточного Памира, время от времени спешиваемся и рыскаем по усыпанной щебнем и валунами поверхности в поисках каменных изделий, но ничего изготовленного человеком умелым нам не попадается. Снова занимаем места в фургоне и едем дальше. Так путь – дороги и бездорожье – приводит нас в долину реки Сулуистык, которую можно назвать долиной туманов, потому что они здесь в это время года – явление обычное, как вихри в Маркансу. Места эти летом теплые, настоящей пышной травы по берегам небольшой речки много, но Валера привез нас сюда затем, чтобы попытать счастья в пещере Ункур. Поскольку пещера находится в районе по имени Пост или Магазин, то в ней кроме древнего культурного слоя ощутимо присутствует и современный, менее культурный, поэтому мы лезем туда без особой охоты и ковыряемся в пещере только для виду. Потолок закопчен тоже вряд ли только кострами прошлых тысячелетий – короче, все предсказует прокол желаний археолога и нам дается передышка.

Светит солнышко, одни пошли к речке удить рыбу, которой там «пруд пруди», но которую – ходит молва – местное население игнорирует, считая, что от изобилия эта рыба болеет (*333). Другие, с ними и я, отправились на щелистую каменную возвышенность

*333 Таким образом складывается впечатление, что на Юго-Восточном Памире весьма развито натуральное хозяйство. Поэтому в наше время, когда Союза больше нет и централизованное снабжение отсутствует, Памир продовольствием себя обеспечит. Верится, что хозяйствовать там умеют и без помощи извне.

над пещерой, чтобы в щелях поискать мумие. Лежит оно здесь в виде закостенелого помета Большеухих пищух Ochotona roylei, хотя самих зверьков нигде не видно. А вот помета много – находи и бери. Так я и сделал, нагреб того, что надо и не надо, и расположился на солнцепеке. Кругом – прекрасный вид, ниже – зеленая долина и речка, на речке наши рыбаки – прелесть, что за ощущение, только б скорпион не цапнул за натуру.

Спускаюсь к ребятам, у них тоже «полные закрома»: османы, маринки и карасики – последние малые, а османы крупнее всех.

Сверху вниз – осман, маринка и карась – рыба из озера Яшилькуль и из речки Сулуистык. (Между османом и маринкой положен спичечный коробок.) ПАЭ Валерия Жукова. 15 июля 1975 г. ( Черного)

Вечером сидим у костра, едим вкусную печеную рыбу, забыв про ее возможные болезни, а Валера распекает нас за то, что нарушили распорядок рабочего дня. Вот те раз, оказывается он, уезжая по своим делам, не давал нам разрешения делать выходной, так что получается, мы сами себе его домыслили. Ну да ладно, все равно проку от пустой работы в пещере не получали.

Места эти оказываются красными для меня не только из-за любования видами. Здесь я бросаю курить и с тех пор выкуриваю не больше сигареты или двух в год, когда встречаюсь с Ваней Щуровским, дружба с которым длится у нас со второго класса. Способ бросания получается сам собой и оригинальный: я выкуриваю подряд, сигарету за сигаретой, несколько пачек «Памира». В состоянии одурения тяну без остановки до тех пор, пока не воротит с души, с глаз и с тела. Делаю передышку, чтоб не окочуриться, и начинаю снова. Таки пресытился и в конце концов психоорганически смог потом противостоять подвернувшимся соблазнам.

Ах, Памир, славный ты наш, пора с тебя съезжать. Перевал Акбайтал (Белая Лошадь) 4655 метров, Красный перевал (Кызыларт) 4280 метров – и мы в Алайской долине. Темень, только слышно, как журчит вода, воображение рисует ее кристальную чистоту и нарзанный вкус, а пить хочется неимоверно. Спешиваемся, бросаемся к невидимому источнику, пьем, чувствуем пресную влагу и подозрительный осадок, такой тонкий, что даже на зубах не скрипит. Чтобы не томить читателя, цитирую Иосифа Бродского («Назидание», эпическая песня-рапсодия, ж.-л. «Знамя» № 6 за 1990 год): «Реки в Азии выглядят длинней, чем в других частях света, богаче аллювием, то есть – мутней; в горстях, когда из них зачерпнешь, остается ил, и пьющий из них сокрушается после о том, что пил».

То же и с нами было, но уже после пробуждения; когда рассвело, мы стояли повернутые к реке Кызыл-Су и своими глазами видели, что вода в ней действительно красная от того, что там плыло. А дальше Ош, базар, кумыс и выезд из Оша на Сары-Таш с десятью бутылками портвейна, купленными совсем не для банального напиться, а для того, чтобы отпраздновать покорение одного из самых узких горных перевалов Ляхшского тракта между Кара-Мыком и Кашатом. Пока дорога вдоль Кызыл-Су весьма автомобильная, мы любуемся утренним видом Заалайского хребта.

На первом плане – телеграфный столб, за ним краснеет Кызыл-Су, а дальше – Алайская долина и белые купола Заалайского хребта. ПАЭ Валерия Жукова. 16 августа 1975 г. ( Черного)

А затем идут мои пытки. Автомобиль наружными колесами висит над пропастью, так кажется мне, лежащему в фургоне со стороны этих колес. Ну, если не колеса, то часть кузова точно там висит. Частые промоины на дороге, в которую наш Газ-66 еле вписывается, буквально залатаны гнущимися под грузовиком плетнями, а далеко внизу шумно кипит уже серо-красный поток и душа стынет и ноет, и просит избавления. Как эти Валерий-Юра решились на такой «альпийский подвиг Суворова», представить не могу. Единственное оправдание этому риску, что тут проходит кратчайший путь к наскальным рисункам, которые Валере непременно хочется заснять и откалькировать.

Наконец, пошли зеленые кишлаки, а к вечеру мы скатились в долину Кислых яблок. Ее можно было бы назвать еще долиной белых мальв или оранжевого боярышника – и много увидели мы тут такого, чего не встречали на Памире. Здесь уже организованное сельское хозяйство, на больших плантациях посажен настоящий картофель и высеяны какие-то злаковые. За селом не только кошары, но и коровник, на лугу, где стоят две наши палатки, настоящий сенокос и случайно ль, или нет, в дни нашего становления там, как бы по традиции, во время уборки сена пели песни яркие местные девушки. А руководит всей этой красивой жизнью, ни много ни мало, герой социалистического труда. Тут бы добавить фамилию, да что-то преследует меня – все не до общения. Герой, придя к нам в гости, даже интересуется, почему это все разговаривают, один я молчу. Хотел спросить его, почему это дом с террасой, на которой собираются мужчины, а может то сельсовет, цел и опрятен, а расположенный напротив детсад-ясли покосился и с трещинами в стенах, да не решился – мы здесь все-таки не проверяющие. Но школа, как для маленького селения, хороша, побелена и с большими окнами, как и наши сельские школы.

К нам приходят гости, меняем банку сгущенки и буханку хлеба на катык, баранину и две лепешки. Слушаем киргизскую музыку и песни, ходим через мост на тот берег к невысоким скалам, на которых видны слабые следы давних рисунков. Переснимаем их, одни понятны и доступны, другие запутаны и «попрятались».

Каменная абстракция. Это колесница или копуляция? Мы не пришли к единому мнению. Предварительно изображение было обведено мелом. Слева внизу фото для масштаба в дырку воткнута сигарета. ПАЭ Валерия Жукова. 18 августа 1975 г. ( Черного)

После обеда остается время побродить по безлюдным окрестностям с «Зенитом», выискивая удачные места для ценных слайдов. Впадины между горами пребывают в густых зарослях шиповника в мой рост, иногда куда-то ведут тропы. По одной из них какое-то время иду по оврагу, а затем поперечным склоном взбираюсь на высокую, по моим понятиям, конусоподобную гору и с ее верхушки оглядываю село далеко внизу и открывшийся вид на юг, в сторону Коммунизма (сейчас пик Исмаила Самани). Опускаю глаза и просто у ног замечаю советские монеты. Их серебро потускнело от времени, покрылось горным загаром. И тут меня потянуло на подлость. Я бросил к монетам свои 50 копеек, а на память взял сувенир – «сдачу» один рубль. Было стыдно, но остановиться я уже не мог, видно этого требовала финальная сцена, которой вскоре завершится мое путешествие. Иначе бы она была «сыграна» не так, как все произошло.

Мы ковыряемся в полупещере над левым обрывом к энергично текущей реке Кызылсу (которая ниже и уже совсем рядом при слиянии с Муксу превратится в Сурхоб). Валера и здесь не теряет надежды выкопать что-то археологическое – увы, шурфы пусты. Я рою, Славик бросает в меня камешки, другие не заняты ничем. На сердце тревога и злость на Славку, состояние нервное, непонятно почему, когда другие вон даже смеются. В крайнем раздражении покидаю пещеру и выхожу на площадку над ней. Внимание привлекает тропинка, уходящая вдоль скалы за неизвестный поворот – что там впереди? Тропинка, вначале довольно удобная, постепенно сужается, теперь уже надо прижиматься к скале и продвигаться боком. Зачем я иду дальше, не знаю, но почему-то продолжаю медленно переступать вперед. И только когда сужение достигает ширины ступни, я вдруг осознаю себя в дурацком положении, когда двинуть вперед уже ничем не могу, прилепился к скале животом и внутренностью ступней, уцепился руками вверху за невидимые выступы и вот опомнился. Все. Полное безразличие, ясная голова и в ней одно простое желание оттолкнуться и улететь вниз – отчетливое и воспринимается как избавление. Следом за ним как-то вовремя всплывает вопрос: и куда же я улечу – что там внизу? Ответа на этот вопрос я не знаю, и даже седьмое чувство ничего не подсказывает. Тогда откуда-то из себя выдавливаю в сознание каплю силы воли и, превозмогая апатию, отваживаюсь попробовать вернуться. Ох как нелегко было решиться на этот первый шаг назад, сделать усилие и отыскать маленькую зацепку – она не подвела! Тогда вторую, дальше, дальше – пошло легче, еще несколько осторожных возвратных движений без чувств, только на одной логике, и жизнь снова вошла в меня! Все. Я спокойно возвращаюсь к своим в пещеру, ничего им не говорю, а туда, где заканчивалась моя жизнь, так никогда и не посмотрю. Даже теперь, вникая в пережитую сцену, стыну от запредельного чувства пустоты (*334).

*334 Снова позволю себе цитату, на сей раз из монографии Дж. Л.Синга «Общая теория относительности». М. ИЛ. 19стр. Цена 2 руб. 48 коп., в которой на стр. 9 он пишет: «… если бы я свернул себе шею, падая со скалы, в моей гибели была бы виновата не сила гравитации, а тот факт, что я не побеспокоился про первую кривизну моей мировой линии, заменив ее безопасность на полную опасностей геодезическую». Вот и я, забыв про осторожность, чуть было не поменял безопасную кривизну тропы на отвесную геодезическую. Или это мне ее меняли? Тогда можно вести речь о преступлении и наказании. В рамках нашей «линейной» матфизики сия дилемма решения не имеет.

Все краски Памира. Вот какой вид открывается с вершины, на которой оставляют серебряные советские монеты. Внизу в Кызылсу опускается «маленькая» скала с «нашими» рисунками и пещерой. ПАЭ Валерия Жукова. 24 августа 1975 г. ( Черного)

Наши работы здесь приближаются к завершению. Юра уехал в Джиргаталь созвониться с Душанбе и «пропал», по-видимому летом трудно отыскать должностное лицо на своем посту. Задержка вызывает раздражение, ведь мы уже порядком утомлены. Славик дуется на меня, а я пытаюсь никого не задирать, выпариваю мумие и перетапливаю сурчиный жир. Дима заартачился и не желает больше готовить, решили дежурить на «кухне» по очереди. Никто меня варить супы да щи никогда не учил, всегда выручала столовая, поэтому свой первый борщ я благополучно запорол, он успел прокиснуть еще до готовности – говорят, бросил много томатной пасты. Конечно, это не добавляет нам хорошего настроения. Ложусь спать натощак, но тут среди ночи возвращается Юра, с пивом и съестным – начинается ночной пир – отвальная. Меняем молодую картошку на принесенную малыми киргизами мурчу, которая оказалось перцем, а патроны – на вино. Снова местная музыка и достархан на лужайке у ручья.

«Крылья сложили палатки – их окончен полет», мы в грузовике и на трассе Долина Кислых Яблок (Кашат?) – Джиргаталь – ... – Душанбе. Начинается длительное понижение уровня, справа проплывает мрачный оползень, уже покрытый бедной растительностью. Там, внизу под ним, по словам Валеры, покоится кишлак, накрытый селем вместе с жителями – очень неуютно на душе от нелепого происшествия. А мы возвращаемся в тепло и комфорт целые и невредимые, только заросшие и покрытые пылью (*335).

*335 Тем, кто хочет прочесть доброжелательный рассказ «Горная страна Памир», в котором описан Памир 2008 года, рекомендую журнал «ВОСТОЧНЫЙ СВЕТ» №1 2009. Рассказ есть также в Интернете по адресу http://www. *****/?an=vs109_ml1

Вот несколько строк из Интернета: «С распадом Союза жизнь в памирских кишлаках резко изменилась. Техника быстро вышла из строя. Не стало многочисленных научных и строительных экспедиций. Пришлось быстро восстанавливать традиционное натуральное хозяйство. Во время гражданской войны 90-х годов от страшных бедствий памирцев спас духовный глава исмаилитов, «живой бог», как его часто называют, Каримшах Ага-хан IV, обеспечив поставки муки, сахара, топлива, лекарств и много другого на Памир. Его портреты висят на почётных местах в памирских домах. Говорят, прежде в домах памирцев были также портреты Сталина и Ахмад Шаха Масуда, остановившего продвижение талибов к Памиру. В 2008 году я этих портретов не видел. Ага-хан призывает памирцев с детства изучать русский и английский языки. С русскими крепко дружить. Не знаю, по этой ли причине, но на Памире такое изумительно доброжелательное отношение к русским, которое трудно себе представить, не побывав там.»