Дом Турбиных. Киевский музей Михаила Булгакова (стр. 2 )

Фото Дарины Маркеловой

Вообще, комната Елены белая практически целиком – не дожила до нашего времени здешняя обстановка. Однако один очень важный предмет, находящийся здесь, целиком искупает отсутствие прочего. Не закрывайте план: смотрите, в углу у окна висит икона. Именно перед ней Елена истово молилась Богородице о спасении умирающего брата, и именно благодаря ней происходит главное чудо романа. Икона подлинная, принадлежавшая в начале века семье Булгаковых; а при реставрации дома в стене был даже найден крюк, на котором она когда-то висела. После открытия музея Казанская Божья Матерь снова утвердилась на прежнем месте.

В комнате Елены три двери: одна из гостиной, мы через нее вошли, сквозь другую можно попасть в столовую, а третья ведет в комнату Николки. Но если мы внимательно вчитаемся в «Белую гвардию», то найдем там, что через эту самую последнюю дверь к Николке мы пройти не можем: «Из соседней комнаты, глухо, сквозь дверь, задвинутую шкафом, доносился тонкий свист Николки». Дверь задвинута шкафом и сегодня. Перед этим шкафом экскурсовод останавливается, и, загадочно улыбаясь, предлагает ненадолго отвлечься от Турбиных и перенестись в московскую «нехорошую квартиру» – знаменитую квартиру номер пятьдесят из «Мастера и Маргариты». Затем шкаф распахивается – и, о чудо, мы видим дверь с табличкой «50» и шагаем за эту дверь в шкаф, как в Нарнию.

Фото Надежды Николаевой

Маститые булгаковеды в один голос твердят, что такой фокус как раз в духе театрализованных булгаковских розыгрышей, и самому Булгакову обязательно бы понравился. Ну, если бы Булгакову понравился, тогда ладно, отправимся в шкаф.

Правда, справедливости ради, ни в какую пятидесятую квартиру мы сквозь него не попадаем, а оказываемся там, где и следует – в комнате Николки Турбина; так что к чему преамбула про московскую квартиру из «Мастера и Маргариты», непонятно. Ну, оно и правильно, мне кажется: не будем мешать в одну кучу две таких разных книги.

Комната Николки

Эта небольшая комната – особенная среди всех особенных комнат дома. Ее делил с братьями сам юный Миша Булгаков, сначала гимназист, а затем студент медицинского факультета. В не столь многочисленном семействе Турбиных комнатку получил в единоличное свое владение Николка.

Николай Булгаков – брат Михаила Булгакова (прототип

Николки Турбина)

На этой кровати у изразцовой печки спал младший Турбин. Эта уже другая печь, не та, что мы видели прежде. В «Белой гвардии» ничего не говорится о рисунках на печи в Николкиной комнате – лишь на печи в столовой. Но сотрудники музея, видимо, решили – не пропадать же месту, и на изразцах этой печки воспроизвели рисунки самого Булгакова.

А вот на этом узком диванчике у противоположной стороны храпел Шервинский, когда ему выпадало ночевать под крышей этого дома.
Фото Елены Шарашидзе

Но Шервинский Шервинским, а нас куда больше интересует истинный обитатель комнаты. Посмотрите на эту фотографию внизу – весьма редкую, между прочим. На ней запечатлен молодой элегантный студент медицинского факультета, погруженный в какие-то свои мысли. Сделано фото младшим братом будущего писателя, Николаем, увлекавшимся в то время фотосъемкой. Булгаковы очень любили эту карточку; в семье она называлась «Миша-доктор».

Михаил Булгаков за письменным столом в доме на Андреевском спуске

Вообще, странное ощущение испытываешь, когда разглядываешь это фото, стоя в комнате Булгакова. Не можешь отделаться от иррационального ощущения, что сидел за этим столом Михаил Афанасьевич всего минуту назад – до того точно картина перед глазами совпадает с фотокарточкой. Обстановка комнаты повторена сотрудниками музея вплоть до мелочей – кажется, что не было этой сотни лет после щелчка Николкиной фотокамеры.

Фото Елены Шарашидзе

На столе стоит бронзовая лампа под зеленым абажуром – пожалуй, ради нее одной поклонникам писателя уже стоило бы совершить паломничество в Киев. Вероятно, рассказывать о ней можно бесконечно – судя по всему, вполне получилось бы написать целую диссертацию на тему «Роль и место зеленого абажура в творчестве ». Именно зеленый абажур старой отцовской лампы – наравне с книгами и пресловутыми кремовыми шторами – был для Михаила Афанасьевича важнейшим уютообразующим звеном, превращающим простое жилище в настоящий Дом, наполняющий смыслом его существование. А именно дом, пожалуй, и есть главное в жизни человеческой.

А вот то самое окно, за которым изобретательный Николка догадался спрятать на случай обыска оружие – Алешин браунинг и най-турсов кольт.

Фото Дарины Маркеловой

Стена соседнего дома подходит к дому Турбиных почти вплотную – вот в узкую щель между домами и была вывешена коробка с пистолетами.

Тайник и в самом деле превосходный: с улицы его случайно заметить совершенно невозможно. Я и сам углядел эту коробку далеко не сразу, хотя и искал ее специально. Ну да, висит коробочка до сих пор, а как же. А вы сомневались?

Фото Елены
Дом Турбиных – справа. Ну-ка, попробуйте разглядеть тайник.

 

Отправимся теперь в соседнюю комнату – книжную, но выходя из Николкиной комнаты, обязательно обернемся на косяк двери по левую руку. В память об отважном полковнике там вырезан крест и неровная подпись: «п. Турс». «Най», как мы помним, Николка откинул на случай петлюровского обыска – для конспирации.

Книжная (комната Лариосика)

Небольшая комнатка с двумя слепыми окнами (потому что выходят они как раз в стену соседнего дома) служила в семье профессора Афанасия Булгакова библиотекой. Здесь стояли шкафы с книгами, без которых невозможно представить себе ни семью Булгаковых, ни семью Турбиных.

В эту комнатку же был поселен свалившийся на голову Турбиным житомирский кузен Лариосик – ходячее несчастье, бледный Пьеро. Почти все свободное от книжных шкафов место тут занимает кровать сложной раскладной системы, выделенная гостю. Именно между ее створками он в первый же день умудрился защемить Николкину руку – аккурат между тем, как раскокать сервиз и разбить оконное стекло при устройстве тайника в соседней комнате.

Фото Юрия

В этой крошечной комнатке и в самом деле какое-то время жил племянник Карума по имени Николай Судзиловский (впрочем, первая жена Булгакова утверждала, что его также звали Ларионом, так что – кто знает).

Николай (а, может, и Ларион) Судзиловский – прототип Лариосика
«Глаза, мутные и скорбные, глядели из глубочайших орбит невероятно огромной головы, коротко остриженной.»
М. Булгаков, «Белая гвардия»

Столовая Фото Оксаны Жуковой

Из комнаты Лариосика мы наконец-то оказываемся в столовой, самой лучшей и уютной комнате особнячка. Вот он, Саардамский Плотник – печь, обратную сторону которой мы уже видели в гостиной.

Это – сердце турбинского дома. На замечательной изразцовой кладке, в самые тяжкие дни живительной и жаркой, руками старинных турбинских друзей выведено: «Леночка, я взял билет на Аиду», «Июнь. Баркаролла», «Недаром помнит вся Россия про день Бородина»...
Рядом с жаркими изразцами стоит кресло, и очень легко представить устроившегося в нем с ногами молодого доктора Алексея Турбина. В домашнем тепле и тишине он читает «Саардамского Плотника», а у его ног на скамеечке, вытянув ноги почти до буфета, задумчиво перебирает струны гитары Николка. Размеренно тикают старые часы с башенным боем, и в ответ их башенному бою играют гавот часы из соседней Елениной спальни. Уютней всего в кухне за кремовыми шторами, надежно скрывающими заснеженную веранду, внутренний дворик, да и весь обезумевший мир. Только за кремовыми шторами и жить.

А через несколько дней зыбкий уют разлетится вдребезги, билет на Аиду превратится в билет в Аид, и раненый доктор Турбин, бледный до синевы, будет лежать на диванчике под старыми часами, а рядом будет метаться Елена. Спальня Алексея тут, через стенку, и лежа в своей постели, умирающий доктор будет мучиться в тяжелом, жарком, липком бреду. Когда-то в этой комнатке умирал Афанасий Иванович Булгаков, а теперь суждено умирать Турбину.

Фото Елены Шарашидзе

Булгаков – мистический писатель. Всмотритесь в зеркало, висящее в углу столовой. Если в столовой погаснет свет, вам удастся заглянуть сквозь него в болезненный бред Турбина: вы увидите в зазеркалье пляшущий в стол, снежную вьюгу восемнадцатого года, а затем сменяющее всё сияние звезд над головой. Это – одно из чудес, приготовленных для вас музеем.

Видением звезд в зеркале и заканчивается экскурсия по дому Турбиных. Но давайте не торопиться покидать его. Если мы дождемся, пока все прочие посетители спустятся вниз, и подойдем к экскурсоводу, он наверняка не откажет нам в просьбе немного здесь задержаться.

Кабинет

Нам повезло: нам не просто позволили сделать еще один круг по квартире, но даже в виде особой любезности открыли угловую комнату с выходом на балкон – комнату эту во время экскурсии мы почему-то не проходили (кажется, в ней проходит реставрация). Благодаря удобному положению – отдельному входу с лестницы – эта комнатка после возвращения доктора Булгакова в Киев в восемнадцатом году использовалась им для приема пациентов. Сейчас, правда, отдельного входа уже нет – дверь заложена кирпичом, и попасть в кабинет можно только из гостиной. Впрочем, помнится, в романе посетители доктора Турбина тоже проходили в кабинет через гостиную, так что кто знает, когда вход с лестницы исчез на самом деле? На плане квартиры нарисовал на месте этой двери полупрозрачную стенку – то ли есть ход, то ли нет.

Фото Дарины Маркеловой
Такая картина открылась бы нам, войди мы в кабинет Булгакова через эту призрачную дверь

Да, стоит ли говорить, что доктор Турбин облюбовал себе тот же кабинет, что и доктор Булгаков? Сейчас в этой комнатке можно увидеть табличку, выскочившую в реальность из романа – вон она висит на спинке стула:

Турбин
Венерические болезни и сифилис
606 – 914
Прием с 4-х до 6-ти

Венерическими же болезнями занимался в этом кабинете и сам Михаил Афанасьевич. Вообще говоря, знаменитый диплом «лѣкаря с отличiемъ» Булгаков (надо думать, и Турбин вместе с ним) получил по специальности «детские болезни», но Первая мировая внесла в его профессию свои коррективы. А именно: следствием войны явился стремительный всплеск венерических болезней среди солдат, да и не только среди них. Спрос на венерологов ощутимо превысил спрос на педиатров: до открытия антибиотиков оставалось еще четверть века, поэтому венерические болезни лечились плохо, сложно и долго. Передовыми средствами лечения сифилиса были соединения мышьяка (кстати, числа 606 и 914 на табличке доктора Турбина – это не телефон, как вы могли бы подумать, а именно номера мышьячных соединений) и впрыскивания ртути.

Заходить в кабинет доктора нам, правда, не разрешили, чтобы мы не потоптали тамошний реставрируемый паркет.

Булгаковский паркет

Да, кстати, о паркете. Историческую ценность для булгаковедов представляет лишь гомеопатически малая доля содержащегося в доме паркета: кусочек плинтуса, еще заставший Булгакова, содержится на первом этаже музея. Хранится он в окладе под стеклом как святыня – разве что не в специальном ларце-ковчеге. Как следует из приложенного сертификата, обретение частицы истинного плинтуса Михаила Афанасьевича произошло благодаря Александру Крылову, преподнесшего булгаковскому дому такой подарок.

На реликвии прилеплена голограмма за нумером S-1426, удостоверяющая подлинность раритета. Музей готов безвозмездно отдать его человеку, который подарит Фонду Булгаковагривен. Вас как, не интересует?

А я вот думаю: если кусочек булгаковского плинтуса размером со спичечный коробок стоит порядкарублей, то сколько же будет стоить целая булгаковская квартира – ну, та самая, номер 34 в доме на Садовой? …Только трудновато, пожалуй, будет накопить на нее, при таких-то расценках. А раз так, то бог с ней, с московской квартирой писателя, вернемся к киевской.

Раз уж заговорили о паркете, скажем вот еще о чем. Если при посещении музея у вас не окажется денег на вышеозначенный плинтус, не огорчайтесь. Лучше обратите внимание на первую ступеньку лестницы, ведущей в турбинскую квартиру. Эта единственная сохранившаяся с начала прошлого века ступенька, по ней Булгаков поднимался к себе на второй этаж. И постоять на ней можно совершенно бесплатно.

На этой оптимистической ноте мы и закончим нашу экскурсию по дому Турбиных. Музей этот оставляет очень хорошее послевкусие – будете в Киеве, обязательно загляните туда. Там, кстати, есть хорошая традиция поить гостей чаем на веранде. Мы вот, увы, не смогли этого оценить из-за кутерьмы по случаю булгаковского юбилея. А вы, если попадете туда, обязательно попробуйте чай (особенно хвалят крымский). И не забудьте поделиться своими впечатлениями.

От составителя:

Нам остается поблагодарить неизвестного автора этого своеобраного отчета об экскурсии по Дому-Музею и поддержать от души высказанное в нем предложение посетить Дом Турбинных.

Ласкаво просимо!

Память

Виктор Некрасов

« Дом   Турбиных »

"…Буль-буль-буль, бутылочка казенного вина!!. Бескозырки тонные, сапоги фасонные, — то юнкера-гвардейцы идут…"

И в это время гаснет электричество. Николка и его гитара умолкают. «Черт знает что такое, – говорит Алексей, – каждую минуту тухнет. Леночка, дай, пожалуйста, свечи». И входит Елена со свечой, и где-то очень далеко раздается пушечный выстрел. «Как близко, – говорит Николка. – Впечатление такое, будто бы под Святошином стреляют…»

Николке  Турбину  семнадцать с половиною. Мне тоже семнадцать с половиною. Правда, у него на плечах унтер-офицерские погоны и трехцветные шевроны на рукавах, а я просто-напросто учусь в советской железнодорожной профшколе, но все же обоим нам по семнадцать с половиной. И говорит он о Святошине, нашем киевском Святошине, и свет у нас тоже так вот гас, и так же доносилась откуда-то канонада…

Бухало, целыми днями бухало. И где-то стреляли. И по ночам зачем-то били в рельс. Кто-то приходил, кто-то уходил. Потом, когда становилось тихо, нас водили в Николаевский парк перед университетом, и там было всегда полно солдат. Сейчас почему-то их совсем нет, парк стал пенсионерски-доминошным, а тогда на всех скамейках сидели солдаты. Разные – немцы, петлюровцы, в двадцатом году поляки в светло-гороховых английских шинелях. Мы бегали от скамейки к скамейке и спрашивали у немцев: «Вифиль ист ди ур?» И солдаты смеялись, показывали нам часы, давали конфетки, сажали на колени. Очень они нам нравились. А вот белогвардейцы, или, как их тогда называли, «добровольцы», нет. Два истукана-часовых стояли на ступеньках у входа в особняк Терещенко, где расположился штаб генерала Драгомирова, и мы бросали в них камешками, а они хоть бы что, дураки, стояли, как пни…

Каждый раз вспоминаю я их, этих истуканов, проходя мимо дома на углу Кузнечной и Караваевской, где обосновался после генеральского штаба прозаический Рентгеновский институт…

…Электричество зажигается. Гасят свечи. (У нас тоже зажигалось, но гасили не свечи, а коптилки; где  Турбины  доставали свечи – ума не приложу, они были на вес золота.) Тальберга все еще нет. Елена беспокоится. Звонок. Появляется замерзший Мышлаевский. «Осторожно вешай, Никол. В кармане бутылка водки. Не разбей…»

Сколько раз я видел «Дни  Турбиных »? Три, четыре, может, даже и пять. Я рос, а Николке все оставалось семнадцать. Сидя, поджав колени, на ступенях мхатовского балкона первого яруса, я по-прежнему чувствовал себя его ровесником. А Алексей  Турбин  всегда оставался для меня «взрослым», намного старшим меня, хотя, когда я в последний раз, перед войной, смотрел « Турбиных », мы были ровесниками уже с Алексеем.

Режиссер Сахновский писал где-то, что для нового поколения Художественного театра « Турбины » стали новой «Чайкой». Думаю, что это действительно так. Но это для артистов, для МХАТа, – для меня же, сначала мальчишки-профшкольника, потом постепенно взрослеющего студента, « Турбины » были не просто спектаклем, а чем-то гораздо большим. Даже когда я стал уже актером, интересующимся чисто профессиональной стороной дела, даже тогда « Турбины » были для меня не театром, не пьесой, пусть даже очень талантливой и привлекательно-загадочной своим одиночеством на сцене, а осязаемым куском жизни, отдаляющимся и отдаляющимся, но всегда очень близким.

Почему? Ведь в жизни своей я не знал ни одного белогвардейца (впервые столкнулся с ними в Праге в 1945 году), семья моя отнюдь их не жаловала (в квартире нашей перебывали жильцами-реквизаторами и немцы, и французы, и два очень полюбившихся мне красноармейца, пахнувших махоркой и портянками, но ни одного белого), да и вообще родители мои были из «левых», друживших за границей с эмигрантами – Плехановым, Луначарским, Ногиным… Ни Мышлаевских, ни Шервинских никогда в нашем доме не было. Но что-то другое, что-то «турбинское», очевидно, было. Мне трудно объяснить даже что. В нашей семье я был единственным мужчиной (мама, бабушка, тетка и я – семилетний), и никаких гитар у нас не было, и вино не лилось рекой, лаже ручейком, и общего с  Турбиными  у нас как будто ничего не было. если не считать соседа осетина Алибека, который появлялся иногда у нас в гостиной весь в кавказских газырях (Шервинский?!) и, когда я малость подрос, все спрашивал, не купит ли кто-нибудь из моих школьных товарищей его кинжал – он любил пропустить рюмочку. А вот что-то общее все же было. Дух? Прошлое? Может быть, вещи?

«…Мебель старого красного бархата… потертые ковры… бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкафы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской дочкой, золоченые чашки, портреты, портьеры…»

Одним словом,  Турбины  вошли в мою жизнь. Вошли прочно и навсегда. Сначала пьесой, МХАТом, потом и романом, «Белой гвардией». Написан он был раньше пьесы – за год, за два, но попал мне в руки где-то в начале тридцатых годов. И укрепил дружбу. Обрадовал «воскрешением» Алексея, «убитого» Булгаковым, правда, после, но для меня до романа. Расширил круг действия. Ввел новых лиц. Полковника Малышева, отважного Най-Турса, таинственную Юлию, домовладельца Василису с костлявой и ревнивой Вандой – женой его. На сцене МХАТа была уютная, обжитая, такая же симпатичная, как и населяющие ее люди, квартира с умилявшими до слез Лариосика кремовыми занавесками, в романе же ожил весь «город прекрасный, город счастливый, мать городов русских», занесенный снегом, таинственный и тревожный в этот страшный «год по рождестве Христовом 1918, от начала же революция второй».

Для нас, киевлян, все это было особенно дорого. До Булгакова русская литература как-то обходила Киев – разве что Куприн, да и то очень уж довоенный. А тут все близко, рядом – знакомые улицы, перекрестки. Святой Владимир на Владимирской горке с сияющим белым крестом в руках (увы, этого сияния я уже не помню), который был «виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях и изгибах старика-реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Город, к его пристаням».

Не знаю, как для кого, но для меня очень важна всегда «география» самого произведения. Важно знать, где жили – точно! – Раскольников, процентщица. Где жили герои вересаевского «В тупике», где в Коктебеле был их белый домик с черепичной крышей и зелеными ставнями. Я был сперва разочарован (уж очень привык к этой мысли), а потом обрадован, узнав, что Ростовы никогда не жили на Поварской именно в том доме, где сейчас Союз писателей (тут жила Наташа, а теперь отдел кадров или бухгалтерия…). Причем важно было, где жили и действовали герои, не автор, а именно герои. Они всегда (сейчас, может быть, в меньшей степени) были важнее придумавшего их автора. Впрочем, Растиньяк и до сих пор для меня «живее» Бальзака, как и д'Артаньян – старика Дюма.

А  Турбины ? Где они жили? До этого года (точнее, до апреля этого года, когда я вторично через тридцать лет прочел «Белую гвардию») я помнил только, что жили они на Алексеевском спуске. В Киеве такой улицы нет, есть Андреевский спуск. По каким-то ведомым только одному Булгакову причинам он, автор, сохранив действительные названия всех киевских улиц (Крещатик, Владимирская, Царский сад, Владимирская горка), две из них, наиболее тесно «привязанных» к самим  Турбиным , – переименовал. Андреевский спуск на Алексеевский, а Мало-Подвальную (там, где Юлия спасает раненого Алексея) на Мало-Провальную. Зачем это сделано – остается тайной, но так или иначе нетрудно было догадаться, что жили  Турбины  на Андреевском спуске. Помнил я и то, что жили они в двухэтажном доме под горой, на втором этаже, а на первом жил домовладелец Василиса. Вот и все, что я помнил.

Андреевский спуск – одна из самых «киевских» улиц города. Очень крутая, выложенная булыжником (где его сейчас найдешь?), извиваясь в виде громадного "S", она ведет из Старого города в нижнюю его часть – Подол. Вверху Андреевская церковь – Растрелли, XVIII век, – внизу Контрактовая площадь (когда-то там по вёснам проводилась ярмарка – контракты, – я еще помню моченые яблоки, вафли, масса народу). Вся улица – маленькие, уютные домики. И только два или три больших. Один из них я хорошо знаю с детства. Он назывался у нас Замок Ричарда Львиное Сердце. Из желтого киевского кирпича, семиэтажный, «под готику», с угловой остроконечной башней. Он виден издалека и со многих мест. Если войти в низкую, давящую дворовую арку (в Киеве это называется «подворотня»), попадаешь в тесный каменный двор, от которого у нас, детей, захватывало дух. Средневековье… Какие-то арки, своды, подпорные стены, каменные лестницы в толще стены, висячие железные, какие-то ходы, переходы, громадные балконы, зубцы на стенах… Не хватало только стражи, поставившей в угол свои алебарды и дующейся где-нибудь на бочке в кости. Но это еще не все. Если подняться по каменной, с амбразурами лестнице наверх, попадаешь на горку, восхитительную горку, заросшую буйной дерезой, горку, с которой открывается такой вид на Подол, на Днепр и Заднепровье, что впервые попавших сюда никак уж не прогонишь. А внизу, под крутой этой горкой, десятки прилепившихся к ней домиков, двориков с сарайчиками, голубятнями, развешанным бельем. Я не знаю, о чем думают киевские художники, – на их месте я с этой горки не слезал бы…

ВІКТОР НЕКРАСОВ ПОВЕРТАЄТЬСЯ В «БУДИНОК ТУРБІНИХ»

17 червня півстоліття тому у Берліні («східному») відбулося повстання. У книзі «По обе стороны стены» Віктор Некрасов розповідає про музей Берлінської стіни — «самый интересный из всех, что я когда-либо в жизни видел». Давно вже немає стіни, розібраної туристами на сувеніри... Безсумнівно, що письменник зауважив дату повстання — день свого народження.

Цього дня на російському кладовищі Сен-Женев’єв-де-Буа під Парижем (по алеях його водив своїх друзів і потім — читачів Некрасов: «Вот мои будущие соседи...», і неминуче згадував рідне місто: «Почти как киевское Байково, где за одной решеткой покоятся мама, бабушка, тетя Соня») наступник письменника Віктор Кондирєв поставив квіти в горщику: «Адміністрація кладовища просить на могили живі квіти не класти — такі квіти швидко в’януть, а потім довго лежать, надаючи плитам неохайного вигляду. Адже нині рідко хто їздить на кладовище регулярно — далеко, та й складно для людей похилого віку, а молоді, природно, на могили предків особливо не рвуться, не до цього».

Разом із Валентином Селібером, другом Некрасова й автором меморіальної дошки, що висить на будинку в Пасажі, де жив письменник, ми вирушаємо на Байкове кладовище, на те єдине місце, що «тянет меня к себе». На цій могилі була встановлена кілька років тому чорна мармурова дошка: «Здесь похоронены мать, бабушка и тетя выдающегося киевлянина, писателя-правозащитника Виктора Платоновича Некрасова (17 июня 1911—3 сентября 1987). Горячо любивший свою родину, он вынужден был ее покинуть и похоронен в Париже на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа».

Могила цілком доглянута, треба лише обновити металеві таблички мами і тітки — на них зазначені тільки дати смерті: «, умерла 28.02.1966 г.» (вона народилася в Симбірську 6 лютого 1881 року) і «, умерла 7.10.1970 г.». Рівно двадцять років тому молодший син напише: «В этом году ей исполнилось бы сто четыре года. Двадцать четвертого июня. Прожила она девяносто один».

Нинішнього року в Москві вийшла книга Некрасова (у видавництві «Книжная палата»). У Києві некрасовська комісія планує випустити тритомне зібрання творів і збірник спогадів про письменника. Упорядники його — Ріталій Заславський (голова комісії), Олександр Парніс (літературний секретар Некрасова) і Віктор Кондирєв — спеціально для цього збірника підготували багато нових спогадів про нього та його листи. Якщо зібрати листи Віктора Платоновича, то вони за обсягом можуть перевищити все, що він надрукував.

У Музеї Булгакова в Києві, який зобов’язаний Некрасову якщо не відкриттям, то неофіційною назвою «Будинок Турбіних», готується виставка. Працівникам музею вдалося знайти документи Некрасова, пов’язані з його навчанням у студії при Театрі російської драми (так у передвоєнні роки називався нинішній театр ім. Лесі Українки), та його статті в газеті «Радянське мистецтво», де він працював у 1945—1947 роках. На виставці будуть представлені фотографії і портрети Некрасова, роботи його друзів-художників, документи і листи. Якщо у ваших сімейних архівах збереглися фотографії, документи або спогади, пов’язані з ім’ям Віктора Платоновича Некрасова, у Музеї Булгакова (філії Музею історії Києва) будуть дуже вдячні за можливість подати їх на виставці. Адреса: Київ, Андріївський узвіз, 13. Некрасова. «Доки людину пам’ятають, вона жива», — так сказав небагатослівний зазвичай Валентин Селібер, коли ми ішли з Байкова.

Джерело: Дзеркало тижня» №30, 09 серпня 2003

Михайло Булгаков і його будинок

15 травня виповнилося 120 років від дня народження письменника

Ольга САВИЦЬКА

За життя Михайло Опанасович був відомий лише як драматург і навряд чи передбачав, що через десятиліття «проблемний роман» буде включено в шкільну програму. Сьогодні ім’я Булгакова знайшло всесвітню славу і все, що її супроводить: незатухаючі спори про твори, інтерес до особи і долі, численні театральні постановки й екранізації. Скажімо, минулої зими Софійською площею скакали коні, ходили суворі люди в шинелях, а біля будинку Турбіних постали дерев’яні ворота і сарайчики у дворі — це російські кінематографісти знімали в Києві серіал «Біла гвардія» (режисер Сергій Снєжкін). Нині виходить у прокат легендарний фільм Юрія Кари «Майстер і Маргарита», що потрапив під заборону з моменту створення 1994 року.

Схоже, Михайло Булгаков вгадав, у якому місті народитися. Гімназист, студент, лікар — в Києві, письменником став у Москві, але завжди пам’ятав про свій київський будинок — його тихе сяяння лягло світлом і тінню на заповітні рукописи. Мріяв повернутися, вклавши у вуста Маргарити: «Дивись, он попереду твій вічний будинок, який тобі дали у винагороду». А там звучить музика і чекають близькі люди, там людина вільна робити те, що любить. Він любив писати. Хотів повернути втрачену норму — людських стосунків і тексту, побуту й буття. І письменник повернувся додому, в Музей Булгакова, який сьогодні є заповідником справжнього людського життя, — спливаюче, а по суті, дуже київське явище. Переступити поріг — значить, опинитися в атмосфері сім’ї, без якої не зростає цілісна особистість.

На сайті музею — bulgakov. — можна ознайомитися з його історією і дізнатися про події, які приурочені до Булгаковських днів. Напередодні ювілею «День» побував у будинку на Андріївському узвозі й поговорив з тими, хто вдихнув життя в будинок-музей письменника.

«МІСТИКА»

Чому під одним дахом оселилися два світи: реальний — булгаковський і вигаданий — турбінський? Про це розповіла Кіра ПІТОЄВА, провідний спеціаліст, авторка науково-художньої концепції експозиції Музею Булгакова:

— Незвичність нашого музею в тому, що при створенні експозиції не було достатньої кількості матеріалів, і тому головним експонатом був будинок. Потрібний був спосіб, аби «обіграти» цей порожній простір, в якому, за концепцією, живуть Булгакови і Турбіни. Як це зробити, запропонував художник Альберт Крижопольський. Він сказав: «Давайте створимо форму, схожу на життя, аби відвідувачеві було легко розібратися». І ми прийняли його форму білого турбінського світу: простір був вже не порожнім, а білим. Я цей прийом називаю «на вирост», тому що білі речі дають можливість майбутньої заміни. Так і сталося: тільки-но ми знаходили оригінал, білий об’єм прибирали. Тому в нашій експозиції речі стають лише на свої власні місця. Білий колір, який запропонував Крижопольський, виявився містичним — він діє, як магніт, притягуючи до себе експонати, і в цьому теж особливість музею. Білі форми стали важливим моментом шанобливого, трепетного ставлення до тієї речі, яка була, — вони її всіляко підкреслюють, створюючи «скриньку» для дорогоцінного експоната. Музей ввів у своє поле велику кількість додаткових моментів: і колір, і світло, і звуки. Тому весь простір став магічним, він заграв — виник своєрідний ігровий музейний спектакль. Сьогодні зрозуміло, що це була слушна ідея, адже через 20 років після створення експозиція живе і постійно виявляє свої нові грані.

«Містика» Булгакова саме в тому, що нам з художником удалося в дуже короткий період виявити больове поле — відбулось одномоментне осяяння, яке потім почало розкручуватися. Варто зауважити, що на виставці «Майстер і Маргарита» я теж пішла за нашим художником Бадрі Губіанурі й розкрутила художню ідею в цілу музичну тему. От яке велике значення має в музеї художник, якщо він працює в тандемі з експозиціонером.

Колектив музею, яким я дуже дорожу, — це теж побажання Булгакова. На перших сторінках «Білої гвардії» мама, помираючи, говорить дітям: «Дружно живите». Так і живемо — Людмила Губіанурі, Анатолій Кончаковський, Світлана Бурмистренко, Тетяна Рогозовська, Світлана Ноженко, Ірина Воробйова, Ірина Сіренко, Валентина Дерід, Тетяна Шейко, Світлана Пугач, Ольга Ковальчук. Ми нічого не видумували — все підказав Булгаков, і Турбіних він сюди підселив. Це все його вигадки, а ми прагнемо їх втілювати.

ВІД МРІЇ — ДО НАРОДЖЕННЯ МУЗЕЮ

Анатолій Кончаковський — один із творців і перший директор Музею Булгакова — багато років тому почав записувати спогади сучасників письменника, збирав прижиттєві булгаковські матеріали, які стали початком музейної колекції. Автор книжок «Київ Михайла Булгакова» (у співавторстві з Дмитром Малаковим), «Бібліотека Михайла Булгакова», «Афоризми, крилаті вислови, парадокси Михайла Булгакова», «Легенди і бувальщина Дому Турбіних» й ін. Керівник київського літературного клубу «Субота у Бегемота», який невдовзі відзначить своє 20-річчя.

— Анатолію Петровичу, ви закінчили КПІ, успішно працювали радіоінженером у НДІ «Квант». Як у вашому житті з’явився Булгаков?

— Ще в юності познайомився з його творами, і найсильніше враження справила «Біла гвардія». У романі я побачив живих людей, живі обставини, більше того, все відбувалося в моєму улюбленому місті, топографія була перед очима. Володимирську гірку я полюбив, ще не знаючи, що її обожнював Булгаков. Коли йшов гуляти, мене тягнуло саме туди, і зараз відвідую її із задоволенням. Один із головних героїв «Білої гвардії» — Місто, і письменник недаремно називав його з великої літери. Так робили древні: коли говорили «Місто», всі знали, що це єдиний у світі, — вічний Рим. Ось і Булгаков так величав свій єдиний у світі Київ. Він не просто описав ці місця, але був гранично правдивий, ніколи не кривив душею. Із книжок Булгакова я дізнався, що треба любити своїх героїв — він їх справді любив і сам про це говорить.

А коли прочитав есе Віктора Некрасова «Дім Турбіних», надруковане 1967 року в «Новом мире», прийшов на Андріївський узвіз, 13, де познайомився з Інною Василівною Кончаковською, дочкою колишнього господаря будинку Василя Листовничого. Вона мене добре зустріла, показала кілька фотографій сім’ї Булгакових. І коли вирушав, відчув: потрібно, аби в цьому будинку був музей. Будинок зберігся, будинок пам’ятає сім’ю. Пізніше Інна Василівна познайомила мене з племінницями Булгакова — Оленою Андріївною Земською і Варварою Михайлівною Свєтлаєвою.