Книга, которую Вы держите в руках, предназначена для педагогов дошкольных учреждений (стр. 1 )

Книга, которую Вы держите в руках, предназначена для педагогов дошкольных учреждений. Это необычная книга. В ней нет рецептов, советов и указаний («воспитатель должен», «воспитатель обязан»). Книга «Воспитатель и дети» написана с большим уважением к читателю, его творческому потенциалу и самостоятельности. Автор анализирует, размышляет, но не пытается играть роль «педагогического пастуха».

Необычна и тема книги – человеческие отношения воспитателя с детьми. «Записки воспитательницы» посвящены проблемам, возникающим во взаимоотношениях с группой, «Елена Михайловна рассказывает…» – с отдельными детьми. «Встречи и разговоры с Сашкой» – это о внутреннем мире ребенка, его психологии.

Наконец, необычен стиль автора: по содержанию – педагогические тексты, по форме же – беллетристика. Автор, педагог и писатель, сумел подать серьезнейшее содержание легко и увлекательно по форме.

Вадим Слуцкий

Воспитатель и дети

Записки воспитательницы.

В то время, как наша педагогика находится в поисках эффективного и социально (читай - мещански) благополучного учителя, автор этих строк уже много лет ищет учителя счастливого. Это ненаучно, я понимаю. Тем не менее, мои поиски оказались более успешными: я нашел, к своему удивлению, довольно много педагогов, которых могу уверенно назвать счастливыми людьми - именно в своей профессии. Их работа: та самая, презираемая, нестатусная, низкооплачиваемая - дала им возможность стать счастливыми. И больше всего среди них учителей начальных классов и воспитателей д/садов.

И вы знаете, что самое забавное: как я убедился, эффективный педагог и счастливый педагог - это вообще-то одно и то же. Т. е. "эффективным" (попросту: таким, от которого детям польза) может быть только и исключительно счастливый учитель и счастливый воспитатель.

Впрочем, и это ненаучно и никаких научных аргументов вы от меня не услышите. Хотя сами эти записки - по-моему, очень убедительный аргумент.

Написала их моя бывшая ученица, Лена (Елена Михайловна), у которой, в силу ряда причин, изначально было очень серьезное и возвышенное представление о педагогической профессии. После школы Лена поступила в педагогический колледж, по окончании которого начала работать воспитателем в обычном д/саду. Эти записки - выдержки из ее педагогического дневника за первый месяц ее работы.

Что особенного в этих записях, почему я решил их опубликовать? Особенного ничего: все это очень типично. Но тем и интересно.

А еще дневник Елены Михайловны интересен тем, что открывает путь к педагогическому счастью: показывает, как обычному воспитателю обычного д/сада стать счастливым в своей работе.

Нет, Лена не блестяще одаренный человек. она была тихая девочка, никогда ни на кого не стремившаяся влиять, никакой не лидер, конечно. У нее не блестящие внешние данные: так, ничего особенного. У нее половина троек в аттестате, и только по гуманитарным предметам хорошие отметки. В коледже она не была среди лучших студенток курса.

Ее сила в другом: она счастливый человек, она нашла свое призвание. Она по-прежнему работает воспитателем и хотела бы им остаться до конца жизни. Ее тоже волнует низкая зарплата, социальная незащищенность, недостаточная эффективность педагогической работы наших образовательных учреждений. Но она и в этих условиях - счастлива.

Она нашла что-то такое в своей работе, что важнее благополучия и того, что называется "профессиональной эффективностью". И, повторяю, не она одна: я знаю нескольких таких педагогов. Но они скромные люди, не пишут статей, не выступают на конференциях. Они просто работают с детьми и их это удовлетворяет.

Так что, может быть, мы ищем где-то не там. Если человек видит цель своей жизни в благополучии, то его нельзя удовлетворить: завтра ему захочется иметь больше, чем сегодня; послезавтра - еще больше - его вечно гложет ощущение своей социальной ущербности: ведь мы же понимаем, что никогда не будет воспитатель д/cада зарабатывать много - сравнительно с другими.

Нет, не там мы ищем.

Впрочем, предоставляю об этом судить самим читателям.

Фрагменты из дневника Елены Михайловны я даю в своей литературной обработке, некоторые записи я опустил, но ничего не добавил: это действительные факты и переживания одной обыкновенной начинающей воспитательницы.

. . .

10.XI Дала себе слово делать записи систематически, каждый день, но сразу же слово свое и нарушила. Сегодня уже шестой день, как я работаю, суббота. Но, конечно, в эти пять первых дней и речи не могло быть о каких-то записях.

Эта неделя была самой трудной, даже мучительной за всю жизнь! Ну не было у меня раньше особых испытаний, я понимаю. Но неужели это так должно быть? Неужели иначе нельзя?

Первые 2-3 дня – это было что-то ужасное. Я возвращалась домой не то что усталая, а вся опустошенная, как будто вывернутая наизнанку, потерявшая ощущение себя, окружающего, вообще какие бы то ни было чувства и желания. Хотелось только лечь, ничего не видеть, не слышать, закрыть глаза.

В первый же вечер единственная моя мысль была такая: «Нет, я этого не выдержу! Я не знала, не могла себе представить, что это такое! Подам заявление. Надо уйти!» Но это было так смешно и постыдно: подать заявление после того, как столько ходила, искала работу, нашла, наконец, и так удачно, возле дома, оформляла санитарную книжку: наконец, работаю-то в первый раз в жизни, первые дни. Нет, невозможно было уйти. И в то же время я была уверена эти первые дни: эта работа не для меня – я не выдержу!

Сейчас понимаю, что ничего такого особенного и не было. И не делала-то я почти ничего. И работала, как и положено, в одну смену. Но как это было тяжело!

Во-первых, сразу на тебя обрушивается огромное количество, просто какая-то лавина, неразрешимых и в то же время унизительных проблем. Ведь это унизительно для взрослого человека – не уметь зашнуровывать ботинки! Не свои, конечно. Оказывается, делают такую обувь – это просто головоломка какая-то, так мне казалось сначала.

Детей больше двадцати, они все одновременно одеваются на прогулку. И многие подходят, просят зашнуровать им ботиночки, застегнуть куртки, завязать шарфы и пр. В первый раз я это делала, наверное, час. А в это время некоторые дети, давно уже одетые, должны были ждать тут же, в раздевалке, и преть в своей теплой одежде.

И это на каждом шагу. Давать ли детям пить, если хотят? В первый день они у меня выпили графин кипяченой воды за 10 минут, а потом полгруппы ныло: «Я пить хочу!» – а воды-то больше нет.

Моя напарница, Любовь Борисовна, очень долго мне рассказывала о работе, о детях, о родителях, о программе «Радуга» – все, что кажется ей важным, - но все эти мелочи, она их просто не замечает давно, она же 15 лет работает! Впрочем, я потом вспомнила: она говорила, что есть такие дети, которые не только сами одеваются, но и умеют и даже любят помогать одеваться другим, - даже назвала их имена, но я, потерявшись, об этом забыла, а кроме того, я детей и сейчас еще не всех запомнила по именам.

Оказывается, есть дети похожие, их долго путаешь, а есть какие-то незапоминающиеся – или я просто не умею запоминать лица и имена? Хотя с чего бы уметь? Разве я этому училась когда-нибудь?

Интересно, наши мудрые преподаватели из училища знают, что в первый день работы главное – это просто побыстрей запомнить детей?

А еще: на тебя сразу обрушивается обилие новых впечатлений. И, наконец, самое страшное: ты целый день вынуждена быть вместе с детьми – с «существами из иного мира», как их называл наш незабвенный Лев Израилевич (преп по детской психологии). У этих существ совершенно сумасшедший темп жизни: они задают сто вопросов в минуту, в ту же минуту раз по пять ссорятся, дерутся, мирятся, начинают несколько игр, бросают их, смеются, плачут, что-то просят, и иногда очень трудно понять, что (одна девочка, которую я запомнила одной из первых, именно потому, что не могла ни слова понять из того, что она говорит, - все просила: «Можно мне класки? Можно, да?» Это же элементарно: ребенку 5 лет, она не выговаривает букву «р», ее вопрос означает: «Можно мне взять из ящика мои акварельные краски и порисовать?» Но откуда мне знать, что краски хранятся в ящике, что их нельзя брать без разрешения, наконец, что «класки» – это «краски», - я почему-то думала, что она хочет поиграть в классики! Господи, вот дура-то! В общем, пока мне нянечка не объяснила, что хочет сказать Лиза – так зовут эту девочку – я так и не могла понять!). Это ужас!

Я говорю серьезно: я ничего более страшного не могу себе представить! Я тихая девушка, да. Люблю тишину, у меня медленный индивидуальный темп. Я не очень общительна. Люблю тишину, уединение. Трудно привыкаю ко всему новому.

И при всем при том я уверена: для любого взрослого, не привыкшего к этому, провести вот так сразу, без всякого постепенного вживания, 6-7 часов подряд с пятнадцатью-двадцатью пятилетними детьми, не имея возможности никуда от них уйти ни на минуту, - это пытка. Серьезно, никакого преувеличения.

Рекомендую для будущего гестапо (гуманного).

И вот теперь вечер субботы. Я отлежалась, отдохнула, приняла ванну. Почувствовала себя человеком. И я спрашиваю: неужели это так и нужно делать?

Если я поняла это (мне 20 лет, работаю в первый раз, проработала неделю), то почему этого не понимают те, которые организуют эту работу? Ведь можно же дать указание всем заведующим: приходит «свежая» воспитательша – пусть недельку походит так, одновременно со «старой» воспитательницей: познакомится с детьми, запомнит имена, освоит режим дня – а главное, психика постепенно привыкнет, приспособится. Да мало ли что еще можно придумать!

Я спросила маму (она, конечно, видела, в каком состоянии я прихожу с работы, но – молодец! – молчала):

-  Почему так? Почему не написали бумагу всем заведующим?

Мама долго молчала, почему-то ей этот вопрос был неприятен.

Потом говорит:

-  А они ведь не знают, что есть такая проблема. Им это не приходит в голову.

Я:

-  Ну так я знаю, спросили бы меня. А заведующие – они что?

-  Заведующие знают, но не станут говорить. Понимаешь, начальству не нравится, когда им подчиненные указывают, что нужно делать. Такая заведующая, если найдется, долго не усидит на своем месте. Подчиненный должен слушать, что говорит начальство, и исполнять – так у нас всегда было.

И как-то так это спокойно сказала: дескать, так уж оно было, так есть, так всегда и будет.

А я возмутилась! Зафыркала! Стала иронизировать! Потом только сообразила: а мама-то тут при чем? Что она за начальница? – всю жизнь проработала учительницей начальных классов.

Не удержалась все-таки, спросила:

-  И ты так всю жизнь работаешь?

Она чуть-чуть смутилась, но ответила твердо, с достоинством:

- Я люблю свою работу, люблю детей. Ради них можно и придержать свой язык, если знаешь, что ничего хорошего из твоих выступлений не выйдет. Да, я так проработала всю жизнь. И ты будешь так работать.

И ушла.

Я, конечно, внутренне возмутилась: «Я?! Да никогда в жизни!»

А вдруг она права? Вдруг действительно буду?

. . .

11.XI Как меня принимали на работу. Вот тоже странно.

Заведующая совсем молоденькая, на вид ну лет на пять старше меня. Тип тот, который не люблю: уже с жирком, видно, что сладко ест и мало двигается; одета богато, но безвкусно. Лицо невыразительное, какое-то сонное, зовут Наталья Петровна.

Поразила она меня тем, что ровно ничего, ну ни словечка не сказала мне о работе, о детях. Все, что ее интересовало, - документы. Она их очень долго, внимательно смотрела. Потом очень серьезно дала мне кучу бумажек, которые нужно было подписать.

И это все. Какая-то канцеляристка!

Держится она солидно, важно, мельком упомянула в разговоре о том, что у нее есть мобильный телефон, что она часто бывает в городской администрации. Вот так!

Да, чуть не забыла – о своем первом знакомстве с детьми.

Привела меня Наталья Петровна в группу. Впечатление, что детей она не знает и они ее не интересуют: она с ними поздоровалась, как с чужими, они с ней так же. Изобразила на лице умиленную улыбку (при виде маленьких детей так полагается делать, я давно заметила!). «Сдала» меня Любовь Борисовне и ушла.

Ну, а у меня глаза разбежались. Сколько детей! Какие они милые, интересные, смешные!

Я одну крошечную девочку взяла на руки и высоко подняла (сказалось мое спортивное прошлое: мама говорит, я сильная, как мужик), а им так понравилось! – они все захотели, чтобы их подняли! Я всех рассадила по подоконникам, столам и пр. возвышенным местам. Дети были в восторге!

Любовь Борисовна, впрочем, улыбалась слегка испуганно, - я потом только заметила.

И вот я думаю: хорошо ли я сделала? Может, надо было посолидней? Держать дистанцию?

. . .

12.XI Сегодня, наконец, могу сделать первую запись о конкретном ребенке, как нам советовал наш мудрый Лев (Израилевич). Это все та же Лиза.

Лиза очень хорошенькая девочка, черненькая, глазки как маслинки, довольно большая.

Сегодня она осталась в группе последней: мама запоздала ее забрать. Играть с Лизой пришлось мне. Сначала мы играли в кегли. Оказывается, Лиза очень любит командовать: она весьма решительно распоряжалась: «Ты стань туда! Бласай! Ну, бласай!» Во время игры она называла меня на «ты» (хотя вне игры, конечно, на «вы»), - интересно, почему? Может, она привыкла партнера по игре «тыкать» и не может перестроиться? А, может быть, такой маленький ребенок вообще не воспринимает другого человека как какое-то целостное существо – для него есть только социальные роли: роль Воспитателя, роль Игрового Партнера, Нянечки, Мамы? И способ взаимодействия жестко задается ролью: с Игровым Партнером надо говорить на «ты», можно сердиться, командовать, - а с воспитательницей надо повежливей?

Хорошо, что у меня хватило ума ее не поправлять, хотя, честно говоря, хотелось: вообще я сначала себя неудобно чувствовала: во-первых, моя Лизка уж очень раскомандовалась; во-вторых, я, оказывается, разучилась играть! Т. е. уметь-то там нечего, а вот смысла в этом не вижу и никакого удовольствия не получаю. Играла я с ней из чувства долга сначала. Мне было скучно, чувствовала я себя неловко, ждала, когда же, наконец, придет мама.

Но кегли Лизе быстро надоели. Т. е. она сначала выигрывала, а потом стала проигрывать ( я наловчилась!), и тогда они ей надоели. Оказалось, у нее богатая фантазия: она тут же, у меня на глазах, придумала новую игру – я прямо обалдела: думаю, ничего себе, - какой талантливый ребенок! Игра, правда, похожа на кегли: надо поставить стульчик между двумя играющими и бросать мяч так, чтобы он пролетел между ножками стула.

И я увлеклась! Мне стало интересно! И было так хорошо, время пролетело совсем незаметно! И вот ведь что странно: я пока еще очень устаю от «тихого часа» и всего последующего, когда дети сами играют, что очень напоминает психбольницу, причем именно в тот момент, когда весь персонал празднует именины главного врача и больные резвятся на свободе. Больше всего устаю, кажется, именно в понедельник и именно во вторую смену. А тут после игры с Лизой я вдруг почувствовала себя такой свежей, отдохнувшей! – усталости как не бывало!

И вот я думаю: а что, если это неправильно, что взрослые совсем никогда не играют? Может быть, они потому такие скучные, зажатые? Может, взрослым просто необходимо хотя бы иногда играть с детьми?

Потом пришла лизина мама, вся нервная, раздраженная; стала передо мной извиняться, а я ей по простоте говорю: «Да ничего, это даже здорово, что вы опоздали: мы с Лизой тут так весело поиграли!» Она на меня посмотрела как на психическую.

Потом стала Лизу одевать: нервничает, торопится, - а Лиза одевается, как всегда, медленно, задумчиво, задает вопросы, вроде:

-  А откуда в бассейне белется вода?

(у нас в садике есть маленький бассейн, дети ходят туда 3 раза в неделю)

При этом вид у нее, как у ученого, который внезапно столкнулся с неразрешимой проблемой: она так удивлена, недоумевает – и, конечно, перестает одеваться: тут не до колготок и пр. ерунды, когда такой важнейший вопрос еще не решен!

Меня это забавляет, а лизину маму страшно раздражает. Дошло до того, что она ребенка очень резко и грубо дернула, так что Лиза чуть не свалилась со скамеечки, - а мама говорит с такой злостью:

-  Ты будешь одеваться или нет?!

Лиза на нее посмотрела обиженно, но как-то так – с большим достоинством – да, да! – и опять-таки с достоинством спросила:

-  Почему ты меня делгаешь?

Маме стало стыдно, но, кажется, не перед дочкой, а передо мной; она что-то начала говорить насчет того, что, мол, Елена Михайловна торопится домой, а ты ее задерживаешь и др., и пр.

Интересно, что за мама такая? Впрочем, со взрослыми такое часто бывает.

А ведь интересно получается: дети помогают взрослым расслабиться, отдохнуть – пользу приносят, вот как Лиза мне – эмоциональную разрядку дают; а взрослые детей дергают, злятся на них, раздражаются. Это что – тоже эмоциональная разрядка? Набралась отрицательных эмоций на работе, а разряжает их на родную дочь?

Хотя чем я-то сама лучше? Я тоже сегодня на них разозлилась на «тихом часе». Вот глупость-то этот «режимный момент»: двадцать совершенно разных детей должны одновременно лечь в постели, одновременно все встать. Некоторые ( в моей группе их чуть не половина! ) вообще не спят; другие спят час-полтора и им этого достаточно; третьи, наоборот, не высыпаются.

При этом воспитательнице по идее полагается быть с детьми. А что там делать? Они же должны спать. Надзирать за порядком? Так получается?

Вот это все меня раздражает, а на кого «выплеснуть» свое раздражение? Те, кто всю эту «тихую» глупость устроил, далеко. Вот я и выплеснула на детей. Илюша Воронов вертелся, вертелся в постели: то скрючится, как червячок, то поднимет руку, то ногу, то начинает какие-то звуки издавать – наконец, я разозлилась, выдернула его из постели и поставила в угол. И только потом заметила, что он у меня стоит у окна, где дует.

Вот тоже дура раздражительная! И ведь не люблю детей в угол ставить, но мои так привыкли – их Любовь Борисовна приучила.

Кстати, оригинальнее всех «хулиганит» на «тихом часе» Настя Бабаджанян: у нее бывают приступы неудержимого смеха. Да, да! Лежит она в кроватке и вдруг, ни с того, ни с сего, начинает смеяться! И так весело, так радостно: руками размахивает, сбрасывает с себя одеяло. Смех у нее такой заразительный, что всякий, кто не спит, тоже начинает смеяться, а кто заснул, просыпается.

Дети смеются – мы злимся.

Вот такие мы, взрослые: устроим друг другу какие-нибудь пакости, испортим настроение, а потом все, что внутри скопилось, «выливаем» на детей.

. . .

13.XI Сегодня могу начать специальную страницу в своем дневнике, под названием «Разговоры детей».

В эти выходные была оттепель. Вчера опять подморозило. Везде много сосулек. Детям они страшно нравятся. Только мы вышли на прогулку, как Настя Бишева увидела, что из водосточной трубы висит сосулька! Она подскочила туда, показывает пальцем и говорит умным голосом:

-  Вода засохла в сосульку!

Я отломила льдяшку и ей подарила: она была ужасно рада. Потому что Любовь Борисовна запрещает отламывать сосульки (порезаться можно!), а я иногда сама ломаю и им даю.

Еще она запрещает детям подниматься на т. н. «пожарные» лестницы, расположенные по бокам нашего здания. Лестницы эти имеют кирпичные перила, довольно высокие: если и захочешь, оттуда не упадешь.

запрещает лазить по турникам, горкам и пр., хотя они специально для лазания предназначены. А я не запрещаю.

Это неправильно, конечно. Но я не верю, что смогу ее переубедить, если бы и попробовала: и я молчу, ничего ей не говорю. А делать, как она, тоже не могу: ну просто, это противоречит моим убеждениям, вот и все.

В группе - та же картина: что у нее нельзя, у меня можно; бывает, правда, редко, и наоборот. Во всяком случае, ни о каких «единых требованиях» к детям, о которых нам уши прожужжали на занятиях по педагогике, тут не может быть и речи. Никаких «обще-детсадовских» правил для детей нет: каждая воспитательша делает, как ей вздумается: одна накажет, - другая за то же самое, пожалуй, еще и похвалит.

Детям приходится приспосабливаться. Но хорошо ли это? Что-то я сомневаюсь. Так ведь они привыкнут, что правил никаких нет, законов нет, всякий взрослый (т. е. всякий начальник, потому что мы для них начальники) творит свой маленький произвол.

Потом, когда вырастут, узнают, что, оказывается, живут в ужасно демократической стране. Но вдруг будет уже поздно: совсем противоположные привычки укоренятся навсегда?

На прогулке я веду себя не как другие воспитательницы: играю вместе с детьми. Тут уж сказывается мое спортивное прошлое. Вот забавно: еще ни разу мне не пригодились обширные познания, приобретенные в училище, а спорт пригодился! Оказывается, будущему воспитателю очень полезно заниматься спортом! Потому что бегать приходится много.

Играем мы с детьми «в класки» (в краски), в прятки, «в крокодила». Кто-то один – чаще всего, я – изображает крокодила, остальные рыбки: крокодил гоняется за рыбками, а они стараются удрать и вскочить на горку, на скамейку, на ступеньку лестницы, на забор – тогда они «в домике» и трогать их нельзя – а кого «крокодил» поймает, того он «съедает» (тот выходит из игры, т. е. должен неподвижно стоять, как столб, до конца игры, иногда довольно долго: любопытно, что дети это условие беспрекословно выполняют).

Начинается обычно так: кто-нибудь из моих – чащу всего, Игорь или Маша (особенные любители этой игры) – вдруг вопит с хорошо разыгранным ужасом в голосе:

-  Кро-ко-дил!!

И тычет в меня пальцем.

Раздается страшный визг, и все живое разбегается в разные стороны. Я чувствую ожесточение в своем сердце и хищно бросаюсь за ними. С нами играют и дети не из нашей группы: им нравится, когда за ними бегает взрослый – убежать в этом случае особенно приятно, а поймает – не так обидно! Некоторые меня уже знают и по утрам радостно со мной здороваются.

А сегодня мы придумали еще новую игру, вернее, даже две. Т. е. придумали они, а играем мы вместе. Я им еще с прошлой недели читаю на «тихом часе» «Волшебника Изумрудного города». И вот эти игры навеяны «Волшебником».

Одна игра такая: Элли, Тотошка, Железный Дровосек, Страшила и Лев идут «по бревну» через пропасть и на них нападают саблезубые тигры. Элли и др. полагается разбегаться, а Железный Дровосек (обычно тоже я) принимает бой: рубит «топором» (палочкой) головы тиграм. Тигры падают, испуская предсмертные стоны. Но скоро «воскресают» и опять кидаются на Дровосека.

Другая игра: все идут через маковое поле. Лев и Тотошка падают и засыпают. Остальные зовут на помощь «мышей»; Льва и Тотошку укладывают на санки (иногда друг на друга, причем, маленького Тотошку снизу, а тяжеленного Льва сверху!) и вывозят «с макового поля» подальше, после чего «мертвые пробуждаются»!

А Ваня придумал еще такую игру – в Летучих Обезьян. Я поднимаю кого-нибудь, кто полегче: Сеню или Алиночку – и бегаю с ним (с ней), держа его (ее) над головой – это и есть Летучая Обезьяна. Все в ужасе разбегаются.

В общем, весело.

А другие воспитатели чинно стоят в сторонке и о чем-то друг с другом беседуют. Но мной они довольны: я занимаю не только своих, но и их детей.

Да, чуть не забыла: сегодня был один прямо-таки ужасный случай. Ничего особенного, но на меня он произвел очень тяжелое впечатление. Идем мы по двору (только что вышли), а нам навстречу плачущий мальчик, маленький, меньше моих. Плачущего ребенка увидеть в детском саду не штука, но этот так рыдал! Захлебывается слезами, жалкий такой, несчастный! – и горько-горько так зовет:

-  Ма-ма! Ма-ма!

Мне стало так мучительно его жалко. Мы с детьми его окружили, стали тормошить, Людочка Кукушкина даже хотела отдать ему свою красивую лопаточку – но он остался безутешен.

Тут же стояли наши воспитательницы: у них эта сцена почему-то вызвала юмористическое отношение.

А я подумала: ведь для этого ребенка детский сад – это тюрьма, это самое страшное место на свете для него. Его разлучили с мамой, он хочет к маме, а уйти нельзя, не пускают. Здесь все для него чужое: ему хорошо только там, где мама, а где ее нет, ему плохо, страшно. Бедный!

Конечно, есть дети, которые охотно ходят в детский сад: обычно это общительные активные натуры. Но есть ведь и тихие. Почему никто не думает о них?

. . .

14.XI Перечитала свою запись за вчерашний день. Да ведь и у меня в группе есть такой ребенок – Люда Кукушкина. Ей тоже очень нелегко ходить в детский сад.

Вчера я видела, как мама ее привела. Разделась она, повисла у мамы на шее и не отпускает. Мама ее приласкала, ушла, наконец. Людочка зашла в группу вся в слезах.

Она очень тихая девочка. Любит тишину, тихие игры. Ей тяжело в группе, особенно, когда все играют: вокруг шум, беготня. Она обычно играет в куклы с Алиной Вайнер. Та тоже тихая, медлительная, но очень спокойная, довольно уверенная в себе, не страдает от того, что нужно ходить в садик, и за себя постоит, если что. Людочка же совершенно беззащитна, правда, ее редко кто и обидит, разве что та же Алина.

Как-то на улице Людочка мне сказала:

-  Знаете, а Алина меня ударила!

Это она не жаловалась и не ябедничала – с горьким удивлением сказала. Смысл такой: чего же можно ожидать от людей, если даже моя лучшая подруга меня бьет! Да, нелегко ей в детском саду (и нелегко будет жить на свете).

Как во всяком приличном садике, у нас два помещения для детей: спальня и «группа». Надо бы во время игр детей разделять: тихие пусть играют в спальне – остальные в группе. Решено: так и буду делать!

. . .

15.XI Сегодня я поссорилась с Владиком Рябоконем и это имело далеко идущие последствия.

Опять все из-за «тихого часа». Он, конечно, не спал. И, конечно, баловался.

Владик умный и интересный мальчик, но это когда с ним говоришь наедине. В группе он почти нетерпим, потому что он инфантильный, ведет себя иногда просто как двухмесячный щенок, капризный, балованный. Играем, например, в какую-нибудь игру, в группе. Ну, хоть в «котов и мышей». Надо посчитаться: кто будет котом. Владик:

-  Я, я буду котом!

Ариша и Вика, наши шестилетки, его останавливают:

-  Да подожди ты. Посчитаемся!

Владик:

-  Я, я буду считать!

Но кто-нибудь уже говорит считалку. Владик:

-  У-у-у!! – ревет, будто его побили стулом по голове, закрывает голову руками, ложится на пол, бьется в истерике.

Правда, это отчасти просто театр: если на него не обращать внимания, он быстро успокаивается.

В играх он не соблюдает никаких правил, хочет всегда быть в центре внимания. Он никогда не бывает спокоен: или смеется, размахивает руками, прямо пенится от радости, - или мрачен и уныл, прямо пятилетний Вертер или Чайльд-Гарольд какой-то! Эмоции у него переходят одна в другую мгновенно, без всякого промежутка между ними.

Сегодня он весь «тихий час» баловался, дудел под одеялом, хихикал, свистел, как паровоз: ему это все кажется веселым и остроумным. Я сначала делала вид, что не замечаю ничего, но это его только раздразнило. Тогда я сказала, что если он не успокоится, то будет лежать в постели дольше всех: все встанут, а он пусть «спит», раз не хочет лежать тихо. Он на это по своему обычному легкомыслию не обратил никакого внимания.

Ну, я и сделала, как обещала: все встали, а его я оставила в постели. Боже, что было! Я такой истерики в жизни не видела! А все потому, что они в этот день должны были идти в бассейн, а он в первой группе (в бассейн «влезает» только 10-12 детей, так что они туда ходят двумя группами).

Я даже вспомнила одну фразу из какого-то классика педагогики: «Вернейший способ воспитать несчастного человека – это приучить его не встречать ни в чем отказа». Приучили ребенка, что его желания – закон для всех: вот он теперь страдает. Мне показалось, что на этот раз Владик не притворялся: истерика была натуральная.

Он упорно лез из постели, хотя я ему твердо сказала: «Нельзя!» – приходилось его силой назад запихивать. И в то же время жалко его: а что делать? Отказаться от своего слова? Тогда он совсем с рельсов сойдет.

В конце концов, он меня ударил, да еще прибавил непечатное слово. К счастью, никто этого не слышал, но Ариша – дежурная по спальне (я с сегодняшнего дня решила назначать дежурных: следить, чтобы все застилали свои постели) – видели, как он меня стукнул: у нее прямо глаза на лоб полезли, - она ему кричит:

-  Ты че, с ума сошел?! Ты что воспитательницу бьешь?!

А я на него так посмотрела, что он уже сам залез обратно в кровать, лег лицом вниз – и ревет, как белуга! Наконец, я ему разрешила встать, когда уже первая группа ушла: он вскочил, схватил свое полотенце, пакет с купальными принадлежностями и босиком побежал на лестницу – насилу дети из второй группы его поймали. М-да!

Но это еще не все. Дети, конечно, всю эту сцену передали Любовь Борисовне. А та что-то наговорила маме Владика. Что он дурно воспитан, что он меня не уважает, не считает за взрослого человека – что-то такое. Мама вечером вызвала меня в вестибюль для объяснений. На вид она моложе меня, прямо девчонка: вся обиженная такая, нахохленная.

Я ей говорю:

-  Я ничего такого Любовь Борисовне не сообщала, это ее собственная инициатива. Мне ваш Владик очень нравится: он хороший, умный, веселый мальчик. Но он как двухлетний ребенок, он отстает в личностном развитии.

Ну и дальше, в том же духе. Все это спокойным тоном, конечно, потому что она ужасно нервничала сначала. Ну, в конце концов, я ее успокоила; помирились мы на том, что Владик хороший, но, как говорится, «проблемный» ребенок.

Я ей говорю:

-  Вы никого не слушайте, а если что-то будет не так, я Вам сама скажу.

Она ушла. А я думаю: зачем Любовь Борисовна это ей сказала? Она 15 лет работает, у нее самой есть дочь: неужели она не понимает, как может мать воспринять такую «информацию» о собственном ребенке? «Дурно воспитан» – ничего себе!

Хотя Владик действительно дурно воспитан. Но разве можно так прямо говорить его маме?

По-моему, раз мы воспитатели, то должны с родителями говорить не так: нужно им помочь понять проблемы их детей, как с ними нужно себя вести – это должен быть деловой разговор. А не жаловаться на них.

Какая же я после этого буду воспитательница, если не умею воспитывать, а хочу, чтобы это за меня – персонально для моего удобства – сделали родители? Зачем тогда я нужна?

. . .

16.XI Сегодня я, наконец, окончательно поняла, какая я дура. Набитая.

Все опять из-за «тихого часа».

Как я уже говорила, у Любовь Борисовны есть дочь, Геля. Лет ей 12. Она часто заходит за мамой после школы и знает всех детей по именам. Любовь Борисовна ее даже иногда оставляет с детьми на «тихом часе». И вот Илюша (наш главный хулиган) сегодня сказал:

-  Мы любим спать с Гелей.

А Вика подтвердила:

-  Да, с ней все хорошо спят.

Вот тебе раз! А ведь я-то успеваю вся изнервничаться за этот самый «тихий» час.

Я решила проверить. «Запустила» к ним Гелю, даже читать им не стала, соврала, что занята. Сама сижу в группе. Слышу – действительно тихо! Я вытерпела минут 40, заглянула в спальню: почти все спят! Только Ксюша, Игорь, Маша, Ариша, Лера, которые вообще никогда не спят, лежат так, - но эти дети дисциплинированные: хоть сами не спят, но и другим не мешают. Ай да Геля!

Смотрю на нее: а она взяла кубики, те самые, которыми наши дети играют, села к окну и играет этими кубиками. Сидит спиной к детям, не обращая на них ровно никакого внимания.

Вот тут-то я и поняла, какая я идиотка. Да ведь они «плохо себя ведут» именно потому, что мы с Любовь Борисовной этого от них ожидаем! Больше всех хулиганит Илья Воронов, а у Гели он спит! Просто я оказалась благодарным зрителем для их шалостей: еще бы, такое внимание им уделяла, будто их баловство – самое важное, что есть на свете!

Ну, дурочка!

Все, теперь буду делать так: книжку почитала, вышла в группу – и не обращать внимания на них, если только там не какой-нибудь уж слишком явный шум. Но и тогда не сердиться, а подойти, поправить одеяло, погладить по головке и уйти.

Бедные дети: им приходится среди бела дня два с половиной часа валяться в постелях! Я бы с ума сошла!

. . .

17.XI Вчера был т. н. «педчас», я познакомилась со всеми своими коллегами. Есть очень симпатичные лица. Но сам педчас мне не понравился.

Начался он с игры, цель которой – запомнить имена друг друга. Проводила игру психолог, Мария Сергеевна, молодая девушка, очень бойкая, даже подчеркнуто развязная, но лицо у нее неприятное, неумное, и бойкость ее мне показалась напускной.

Игра такая: каждый должен назвать цветок, «с которым он себя ассоциирует» (так выразилась Мария Сергеевна). Назвать свое имя-отчество. Потом следующий, по часовой стрелке (все сидели в кругу), но он называет сначала цветок и имя-отчество предыдущего, а уж потом свои – и т. д., и т. п. Потом нужно было назвать животное, потом еще что-то. Продолжалось это долго.

Интересно, что заведующую с трудом удалось уговорить сесть со всеми вместе: она как-то лучше себя чувствует отдельно от других. Играли, в общем, как дети, я пока успела всех рассмотреть.

Больше всех меня интересует Саодат Рустамовна, моя «соседка» по этажу: она работает в подготовительной группе, ее дверь рядом с нашей. Эта Саодат какой-то кавказской национальности: она замечательно держится, гордая, с великолепным достоинством – прямо княгиня! – ну и красивая. Я ее часто вижу на прогулке, в коридоре. Она всегда спокойна, уверена в себе, никогда не повышает голоса, никогда никуда не торопится. Хотела бы и я так научиться! А ведь на вид она ненамного старше меня.

Мне бы хотелось с ней сойтись поближе, но пока не получается: она такая недоступная! Пока мы с ней только что здороваемся.

Еще мне нравится музрук, Светлана Павловна. Она большая, как дом: глыба, матерая человечища! Она мне нравится умением обращаться с детьми. Дети ее слушаются, как собачки: она и пошутит, и поворчит, но никогда не злится, не выходит из себя, - и поет она здорово, и танцует (несмотря на комплекцию!), и играет на пианино. Умеет работать! Я ее за это очень уважаю.

Да, так о педчасе. Играли мы, играли, я уже всех успела рассмотреть. Соскучилась. Честно говоря, странный педчас. Добро бы нас научили играм, в которые можно играть с детьми.

Потом началась «фицияльная часть». Тема – развитие речи 3-4-летних детей. А у меня таких нет, у меня только Сеня четырехлетний, и то ему скоро будет пять. «Докладали» наши воспитательницы скучно, по бумажкам: по-моему, все это они из книг выписали. О «своих» детях ни слова.

И, опять же, интересно: когда играли, заведующая себя явно чувствовала не в своей тарелке. Теперь она уселась за свой стол, отдельно от всех, строго всех слушала, придирчиво задавала вопросы. Но даже я поняла по ее вопросам: она сама в этом ничего не смыслит. Да и не интересует ее развитие речи детей. Это она так: показывает, кто в доме хозяин – чтоб подчиненные боялись и уважали.

Потом заведующая стала высказывать свои претензии по чистоте в группах: что где должно лежать, что куда убирать и пр., и пр. Важная тема, ничего не скажешь! Но самое любопытное, что говорила она это довольно-таки хамским тоном, неуважительно, грубо.

А я вспомнила, как она на этой неделе вызывала меня к себе, стала спрашивать, когда я ухожу с первой смены, сколько часов отрабатываю – ну, я ей по простоте ответила – правду. Она: «Вы не дорабатываете: по КЗОТу положено 36 часов работать, а у вас получается 32». Я, признаться, растерялась, - говорю: «Хорошо, я буду оставаться до двух часов». Это ее удовлетворило, я ушла, а сама думаю: «А что я буду делать во время «тихого часа», когда уже пришла на вторую смену моя напарница? Сидеть, читать книжку? Зачем? Какой в этом смысл?»