Несколько предваряющих слов

Несколько предваряющих слов

Уважаемые читатели! Вашему вниманию в очередной раз предлагается небольшой отрывок из романа Аркадия Малашенко «Рыцари Поля». Роман масштабный, как по самой теме, так и по объему проделанной работы. Его оригинал, который я стараюсь беречь, как зеницу ока, – это четыре толстые тетради, исписанные его бисерным почерком. На титульном листе второй из них (именно в ней – глава, которую вы сегодня прочтете) авторское обращение к читателям. Я хочу его сегодня процитировать:

«Отдаю тебе, читатель, сей труд свой с великой робостью, ибо повесть моя – о времени сложном и противоречивом, когда зловещая тень турецкого ятагана нависла над Европой. Вот тогда взоры всех монархов обратились с надеждой в сторону великого князя . Именно его молили прикрыть щитом свои народы, суля в награду и трон Польский и северные земли Балтии. И трудно меня переубедить, что иное, кроме оторопи перед грозной силой пробудившейся России, не позволило османской армаде пройти насквозь Европу, уже готовую пасть к его ногам, как перезревший плод.

Допускаю, что въедливый читатель сможет увидеть в повествовании некоторые отступления от старых хроник и мизерную перестановку некоторых дат. Сделано это для остроты исторической интриги и чтобы избежать докуки многословных пояснений.

Эта книга – о зарождении истинного и гордого величия Российской империи. И да простится мне, грешному, это крамольное слово».

Итак, что же было в первых семи главах.

Середина шестнадцатого века. Турецкой империей правит Селим Второй, унаследовавший трон от великого Сулеймана. Порта – в расцвете своего могущества. Под ее властью практически вся Европа, Ближний восток, Африка. И только Русь, где царствует Иван Грозный, неподвластна Порте. Самоуверенный Селим полон желания покорить Северную Волчицу. Визир Мехмед-Соколи мудро предостерегает его.

Великое Поле тем временем живет своей особой жизнью. Здесь убивают, грабят и насилуют. Но идет здесь и тайная война, стратегию которой разрабатывают сильные мира сего. В этой войне вольно или невольно принимает участие и дружина князя Свирговского, воспитанного в особой, мало кому ведомой монастырской школе. О том, что сам он – единственный уцелевший отпрыск знатнейшего русского рода, впавшего в немилость Ивана Грозного, знает лишь учитель и наставник Свирговского воевода Аскольд. А все великое Поле знает его как отважного и непобедимого воина и зовет Белым Беркутом, а воинов его – русичей зовет бессмертными.

Именно в Поле судьба сводит Свирговского с молдавским воеводой Ионом, имеющим права и претендующим на молдавский престол. Они становятся побратимами. И не знает сам Свирговский, одерживая одну победу за другой, что самой Москвой отведена ему роль особая и особая судьба – великая и трагическая.

Но судьба молдавского трона не могла решиться без участия Стамбула, где так же, как и при любом царском дворе, плетутся интриги и строятся тайные планы. Власть – вот что влечет всего более царедворцев.

Неожиданно в Стамбуле все другие заботы уступили место одной – как справиться с мятежной армией, которую возглавил персидский бей по имени Селим, прозванный Ханом пустыни. Трудную эту задачу султан внезапно поручает Свирговскому, одновременно обещая по его возвращении вручить ему послание к царю Московии с предложением дружбы и союза.

Евгения Михайлова-Малашенко.

Аркадий

МАЛАШЕНКО

Рыцари поля

(отрывок из романа)

Глава восьмая

АТТ – ХАНУМ*

1

Не два дня ушло на подготовку к походу, а целая неделя, после тщательных расспросов пленников – ими оказались два болгарских наемника, Петер и Иван – выяснилось, что армия наемников действует хоть и дерзко, но весьма осмотрительно. Более трех с половиной тысяч воинов-профессионалов разбиты на орты по шестьсот человек, возглавляют которые искусные военачальники, побывавшие в захватнических и карательных походах еще с отцом Селима – Сулейманом. Орты, как и у Свирговского, были разбиты на сотни. Несмотря на разбойничью суть, в войске царила сносная дисциплина, действовали разведка и контрразведка. Второе было предопределено тем, что в войске султана зрело недовольство осторожной, граничащей с трусостью политикой Селима, его чересчур оглядистыми действиями в войне с германским императором. Даже оплот трона – янычары, это государство в государстве, выражали недовольство, что султан держит их на коротком поводке. А место их любимого полководца Ибрагим-паши у подножия трона занял вчерашний гяур-купец, купивший ценой дорогих камней магометанство.

В такой среде «собачьи аскеры», как их называли в народе, легко находили сочувствующих, особенно в ортах наемников, где и еда была поплоше, чем у янычаров, да и платили втрое меньше.

Персидский бей Селим, присвоивший себе титул Хана пустыни, отнюдь не был глупым солдафоном. Он отличился в египетском походе Сулеймана, когда удачливый султан наголову разгромил в песках щитоносные фаланги мамелюков. Именно тогда худородный бей Селим приволок на аркане к шатру Сулеймана царя мамелюков, подлого изменника, обласканного и возвышенного из грязных пленников до беглербея Баграта, дерзнувшего провозгласить себя независимым от Стамбула султаном Египта.

Сулейман, сам храбрый воин, отметил подвиг Селима, дал ему титул бея, сделав безвестного сотника начальником конной тысячи в карательном войске Юсуф-бея, усмирявшего албанцев и болгар. Но при султане Селиме звезда его удачливого тезки закатилась. Молодой султан, по совету Ибрагим-паши, болезненно переживавшего славу полководца, прозванного Балканским Барсом, приказал удушить – на собственных глазах – Юсуф-бея, якобы оскорбительно высказавшегося о его полководческих способностях. Грозную конницу Юсуфа рассовали по приграничным крепостям в северных провинциях империи, перетасовав командный состав. И новоявленный бей вновь оказался сотником, причем, служить теперь ему приходилось в пустыне, сопровождая важные торговые караваны к границам империи.

Путь к славе и величию лежит только через покои султана, а теперь дорога туда бею Селиму была заказана. Последней каплей, переполнившей чашу обиды и ненависти Селима, стала посылка его сотни на борьбу с бродячими собаками. Это его-то, Селима, победившего в честном бою дотоле непобедимого богатыря-мамелюка Баграта, это его, Селима, получившего из рук султана-воина черкесский кинжал с золотой рукоятью и звание бея, – этого Селим стерпеть не смог. И когда султан приказал отрубить головы сорока сотникам, посланным на войну с собачьим войском, он, узнав о решении султана заранее от одного из ветеранов походов Сулеймана, сумел увести три четверти отрядов в пески, которые он знал, как свою ладонь.

Он бросил вызов не судьбе, не султану, а самой смерти. Не было отсюда пути ни назад, ни вперед. Оставалось одно – дорого продать свою жизнь и сделать это как можно позже.

Свою разведку и контрразведку Селим довел до совершенства. Его люди сновали по стамбульским базарам, где можно было услышать или купить любую новость, толкались в мечетях и банях, заводили дружков даже среди султанских конюхов. А дозоры его войска предупреждали за десятки верст не только о каждом всаднике, но и о каждой птице, летящей над пустыней.

Место расположения ставки хана пустыни не знали даже его воины – только пять-шесть сотников и трое тысяцких. Тем более не знали главного его логова – в пещере Черной скалы, вход в которую был искусно замаскирован сотней строителей, шедшей на заработки из Армении в столицу мира и порубленные до единого после того, как сделали свое дело.

Точно так же он поступал с купцами, дервишами, паломниками, случайными людьми, с пленными, даже с теми, кто выражал желание вступить в его «собачье войско».

– Мертвые не предают, – пресекал он любую попытку вступиться за кого-то, даже знакомого.

Сорок кызылбашей, не знавших, что такое жалость, были его телохранителями и палачами. Это они рубили головы пленным и женщинам, которых воины хана пустыни захватывали в селениях и приводили в пески для всеобщей потехи. Бедных женщин передавали от одного костра к другому, пока все войско не гасило похоть, а утром кызылбаши собирали несчастных в толпу и рубили им головы прямо с коней.

Два серба, случайно узнавшие в трех измордованных женщинах, присланных к их костру, своих соплемненниц, попытались ночью бежать с ними, были настигнуты к полудню ханским дозором на легких татарских конях, от которых никак было не уйти сербам, везущим за спиной каждый еще по женщине, да с третьей, держащейся за хвост коня.

Пригнав беглецов к Хану пустыни, воины, участвовавшие в погоне, числом в два десятка, с милостивого разрешения повелителя, тут же, на его глазах, прямо на песке, еще раз надругались над распятыми женщинами, которые уже не в силах были подняться – и только тогда хан приказал сербам отрубить им головы. Шатаясь от страха и усталости, сербы исполнили волю повелителя. После этого настал и их черед.

Все это пленные болгары Петр и Иван, принявшие на султанской службе магометанскую веру, рассказали Свирговскому и его есаулам. Болгары ответили на все вопросы потемневших лицами русичей, но не знали главного: где скрывается хан-Селим, где его главное логово. В Терджукской пустыне, испещренной сотнями оврагов и загроможденной скалами, можно было спрятать не то что три тысячи воинов, но и целую армию. А распознать там замаскированную пещеру было просто не в человеческих силах. Оставалась надежда на удачу, да на счастливый случай, что хан сам примет участие в сече.

Через шесть дней Свирговский с Аскольдом, ротмистрами и есаулами выработали план. В нем сконцентрировалось все: и стратегический талант гетмана, и казацкая хитрость, и ставка на удачу, которая четыре года сопутствовала отряду Свирговского.

Гетман через Ханбатыя потребовал от Ибрагима тайно доставить в кошт пятьсот халатов и сорок бочонков пороха. Султанским лазутчикам, не открывая им цели похода, было приказано пустить по базарам и майданам весть, что через несколько дней в Стамбул прибудет через Терджукскую пустыню огромный караван с дарами и данью бухарского эмира и что караван охраняют пятьсот армянских воинов-христиан.

Свирговский, чтобы пресечь даже малейшую возможность утечки информации, запретил всем, в том числе и есаулам, покидать кошт, дабы подогретое вином не сорвалось неосторожное слово с уст кого-нибудь из лихих рубак, не привыкших держать язык за зубами.

Ровно через неделю после разговора с Ибрагим-пашой тридцать пузатых галер приняли в свои прожорливые чрева воинов Свирговского, сорок подвод и двенадцать сотен боевых коней.

Утром на месте, где стояла походная крепость русских, султанские лазутчики обнаружили только мусор и горы конского навоза, с крестьянской аккуратностью укрытые драным рядном. Приветливые, голубоглазые русичи, на которых любопытные приходили поглазеть даже из Стамбула, снова исчезли, словно ушли под землю.

Зато остались в откуп султану походная гетманова женка Мусия, его приемный сын Омелько, походная казна и двенадцать больных, среди которых был и побратим гетмана Иван Поркатило, поваленный с ног свирепой лихоманкой.

– Выполнишь волю султана, бек, – сказал на прощание гетману Ибрагим, – получишь свою ханум, своих нукеров, корабли и в придачу – десять бочонков серебра. Будет тебя ждать в Стамбуле и султанский фирман к Ивану Московскому; не выполнишь – справят в пустыне пир хармеды* – шакалы неба, – и Ибрагим громоподобно захохотал, хлопнув по плечу Белого Беркута, к которому, помимо воли, стал испытывать в последнее время чувство непонятной симпатии.

А за час до отплытия на гетманскую галеру проскользнул Ханбатый, ведя за собой странную фигуру, глухо прикрывшую лицо полой халата.

2

Галеры вторую ночь бесшумно скользили в море, рассекая небольшую волну, бегущую от невидимых скалистых берегов Тавриды. На весла, вместо рабов, в целях экономии места в трюмах, посадили казаков, привычных к такой работе. Под присмотром османских мореходов они, меняясь, сноровисто гнали суда неведомо куда, полагаясь всецело на волю гетмана. Ни ропота, ни недовольства, ни лишних вопросов не было в дисциплинированном войске Свирговского, хотя уже давно наливались зоревой тоской глаза молодых воев, на полтора года оторванных от родных куреней, да снились им еще по ночам не пугливые покорные турецкие женщины, с вечно прикрытыми паранджой лицами, а крепкие, быстрые на громкое слово, светлокудрые русские молодицы, которые, коль допустят до сердца, то и в любви щедры не по-восточному, а безоглядно и жертвенно, и обнимают в страсти так, что только похрустывают косточки молодецкие.

А в каюте Свирговского, подальше от глаз Капудан-паши* Юсуфа, покорителя морей, гетман вот уже который час слушал рассказ верного шпиона Ханбатыя, торговца дурной травой армянина Геворка. Он указал путь к Хану пустыни через черкесскую ведьму, черную колдунью песков Атт-Ханум.

Дивные вещи рассказывал о ней химамный торговец Геворк, промышлявший при янычарских банях своим опасным ремеслом. Будто могла Атт-Ханум превращаться в тигра и орлана-пустынника, что ей не составляло труда напустить порчу на человека, сказав только два слова – беш-шалды*, а конь ее, Курбалан, умел говорить человеческим голосом и делился с Ханом, о чем рассказывают ему шакалы и ящерицы, птицы и гады.

Курбалан был мужем Атт-Ханум, и дервиши рассказывали, будто видели они, спрятавшись в камнях у Святого источника у Лисьих нор, как Атт-Ханум, обняв коня, предавалась сладострастью. И будто рождались от этой их любви звероподобные дивы, заманивающие колдовским свистом путников в Лисьи пещеры и поедающие там их печень.

Рассказывают, что привезли Ханум в гарем Сулейману ее родные братья, черкесские беки, тщившиеся во дворце султана найти защиту от кровной мести княжеского рода. А заодно получить место в султанском войске. Девочка была хороша – восемьдесят восемь косичек, по числу ее родичей, плясали на крепких широких плечах наложницы, тонкий стан опирался на развитые бедра и длинные ноги, твердые острые груди – с мелкую дыню-арчак – не бежали друг от друга в стороны, а торчали вперед, будто приглашали склонить к ним усталую голову.

Все это разглядел через специальную прорезь в коврах султан и возжелал девочку. Но когда после купания и умащивания благовониями ее привел в султанские покои главный евнух, девочка проявила непокорство и буйный нрав, укусив Сулеймана в шею.

В тот же час братьев ее удавили во сне в хоромах на султанском подворье, а девочку, по непонятной прихоти султана, двое нукеров вывезли в пустыню и, жестоко надругавшись над нею, бросили в песках без пищи, воды и одежды.

Ведомо одному Аллаху, как выжила она. Но уже через несколько лет всезнающая молва донесла до стамбульских базаров весть о девушке-охотнице, попадающей стрелой в летящего стрижа, прекрасную и простоволосую, гарцующую без седла на черном аргамаке, и догнать ее не под силу даже ветру.

Охочих до ее прелестей сладострастцев она заводила в пески, и ни один из них не нашел дорогу обратно, став кормом для друзей колдуньи – орланов-могильщиков.

Уже, наверное, с десяток лет не находилось желающих усмирить дикую охотницу. И она осторожно наладила связь с двумя торговцами, у которых брала два-три раза в год самое необходимое в обмен на шкуры песчаных барсов, мясо горных архаров и золотые украшения, которые снимала с обглоданных до бела трупов заблудившихся в пустыне воинов и купцов. Вот так она начала свою торговлишку, легендарная Атт-Ханум, внушая мистический ужас редким обитателям пустыни: ватагам злобных разбойников, отшельникам-христианам да султанским смотрителям колодцев.

Сказывал лазутчик также о том, что Атт-Ханум спасла Хана пустыни от верной смерти, когда ранен он был в живот отравленной стрелой. Забрала его тогда Ханум в свое логово и выходила там, отпаивая горными травами да черными структурами. Попытался было лихой перс подкатиться к колдунье с любовными намерениями, да отвергла его охотница, а домогания силой кончились тем, что крикнула Атт-Ханум черное слово – и отнялись у грозного бека ноги и стал он беспомощней младенца, а сопровождающих его кызылбашей тут же прошиб понос, который не прекращался до тех самых пор, пока не запросил хан пощады и не дал страшную мусульманскую клятву, что не посягнет более на жену коня Курбалана. Только тогда вернулась жизнь в ноги Селима, а его ослабевшие телохранители смогли наконец надеть шаровары.

Тем не менее, сказывают на базарах, дружба с ханом на том не кончилась, и Атт-Ханум имела доступ в тайные пещерные покои Селима, куда приносила дурную траву. Правда, завел себе Селим собственного колдуна – кипчакского шамана Артема, который, завидуя славе Ханум и ее влиянию в пустыне, и возалкав занять ее место, туманно прорицал, что принесет сия колдунья самую большую беду повелителю, но умный и проницательный хан только смеялся над пророчествами Артема, зная ненависть черкешенки к султану и его отродью, и совсем не опасаясь измены с этой стороны.

Знал бы он, что после многочасовой тайной беседы с лазутчиком Ханбатыя в чреве заглавной галеры, бегущей по лазурным волнам Близоморья* в голове грозного и хитроумного палача пустыни – Белого Беркута рождался дерзкий и коварный план по захвату хана, главную роль в котором должна была сыграть Атт-Ханум.

Решающая роль в этом плане отводилась казацкому есаулу Егорке Буяну, который с полусотней удальцов должен был проскользнуть по тайной змеиной тропе, не ведомой даже нукерам Хана пустыни, и захватить Атт-Ханум с конем-мужем и доставить их на гетманскую галеру. Зачем – о том не ведали ни сам Егорка Буян, ни тем паче его лихие товарищи. Провести к логову колдуньи должен был торгаш Геворк, который затрясся, услышав о том, крупной дрожью и стал пугать Егорку тем, что по черному слову Ханум у того отнимутся ноги, а его казаков прошибет понос. На что Егорка философски заметил:

– Ну, коль так оно будет – подотремся и побежим на галеру. А вообще такова моя думка: скорее сама разбойница уср...ся, нежели мои товарищи, каждый из которых выпивал единым духом ведро бузы и не уср...лся. Так что ты, мил человек, сам смотри не уср...сь, а уж мы как-нибудь расстараемся, – успокаивал торгового человечишку Буян, дружелюбно похлопывая того по спине, отчего армянина раскачивало, словно березку на ураганном ветру.

Решено было ожидать Егорку в тайной бухте под отвесными скалами, напрочь скрытой от злонамеренного взгляда с суши и почти невидимой с моря. Еще и еще раз обговорили Свирговский с Егоркой все детали прошпекта, выдумывая и проигрывая самые невероятные ситуации, дабы исключить возможные промашки.

– Да не сумлевайся, батько! – в который раз увещевал гетмана есаул, никак не могущий взять в толк, зачем понадобилась эта баба российскому воинству. – С таким тщанием прошпект готовим, что я тебе Селимку из гарема притащить бы мог, не токмо бабу неразумную.

В сумерках полусотня Буяна выскользнула в ночь на легких татарских конях и растворилась в ковылях, словно дождинка в море-окияне. По галерам прошелестел строгий приказ гетмана – сидеть на палубах тихо, вина не пить, песен не играть, оружием не греметь, кольчужные рубахи не снимать, да зорче посматривать по сторонам, дабы не набежали с моря абордажные ватажки персов, а то и еще того хуже – османцев, и не захватили бы, несмотря на охранный султанский фирман, боевые ладьи русинов. Одна галера проскользнула дальше и высадила на берег три усиленных конных чамбула* – береженого Бог бережет.

Раннее лето взрывалось над головами воинов цикадами, дурманила хмельными запахами трав, накручивало ломотные сны в стриженых головах русичей, являя им образы стариков-родителей, которых многие уже и позабыли, и разноплеменных див, в шальварах и без оных. И опоясанные саблями вои только постанывали во сне от видений сиих и крепко прижимали к груди, словно прекрасных дев, обитые бычьей кожей щиты.

А Егорка тем временем обложил казачками нору злодейки в Черных камнях, да не смог по-тихому взять ее – брех подняли собаки. Тогда вытолкнул есаул к камням Геворка, и Ханум вышла к нему без опаски. И когда прыгнули с камней казачки – не испугалась, а даже наоборот, с любопытством взирала на статных батыров с голубыми глазами и оселедцами до плеч, разинувших рот на ее дикую колдовскую красу.

– Чего надобно нукерам, говори! – растягивая слова, обратилась она к купцу,– Мясо, шкуры, вода?

И только когда армянин, собрав все свое мужество, громко крикнул: «Тебя, Ханум, тебя и коня твоего Курбалана!» – только тогда набежала в глаза ее смертная тоска и оглянулась она резко, и закричала гортанно и страшно, проклиная небо и землю, и ломанулся на этот крик красавец аргамак, сверкая грозными очами и развевая черную гриву, и успел ударить копытами в грудь десятского Авилу. Да с пяток арканов свистнули стрелами, да десяток рук повергли коня оземь, а дикую жену его, почерневшую от крика, взяли без сопротивления, кинули поперек Буянова коня, и полусотня помчалась с гор, нахлестывая коней, спеша унести ноги от камней, которые, казалось вот-вот стронутся с места и ударятся за ними в погоню.

Едва пленницу доставили на гетманскую галеру, поступил приказ поднимать паруса, и эскадра шустро вышла в море, оставив одно судно подбирать заставные чамбулы. Накинув на голову колдунье бешмет и строго приказав казакам держать языки за зубами, Егорка провел Ханум в гетманскую каюту, где, кроме Свирговского, был только Ханбатый.

Пленница увернулась от пододвинутой к ней кушетки, забилась в угол и наотрез отказалась отвечать на задаваемые Свирговским через Ханбатыя вопросы. В ее иссиня-черных глазах метались тоска и отчаяние, сменяясь время от времени пламенем ненависти, которое – дай ему вырваться наружу – спалило бы гетмана, его грозную галеру со всеми потрохами. Она молчала на грозный рык Свирговского, на его ласковый шепот, молчала на предложения злата и на угрозу отдать ее на поругание галерникам. И только глаза ее сочились смертной мукой.

И только когда Ханбатый закричал, визгливо и обреченно, тыча пальцем в гетмана: «Ты знаешь, перед кем непокорствуешь? Перед Белым Беркутом Поля!» – только тогда Атт-Ханум разжала губы и презрительно произнесла, коверкая русские слова, не доверяя переводчику, желая, чтоб услышал ее сам гетман:

– Какой он Белый Беркут! Белый Беркут храбр и не воюет с женщинами. Это не Белый Беркут, а серый шакал, пожирающий остатки добычи беркута!

И она впервые подняла голову и посмотрела прямо в глаза Свирговскому – и он поразился ее дикой, нерусской красоте. Кровь ударила в лицо гетману, не ожидавшему такого презрения от дикой колдуньи. И он закричал, наливаясь черной злобой, специально обращаясь не к ней, а к Ханбатыю:

– Скажи ей, волчице поганой, что если не выведет к логову Селима, прикажу отдать ее на потеху воям, а затем и коням, коих у меня в трюме тыщща и еще два ста, середь них девятьсот жеребцов. А заодно прикажу изрубить Курбалана, а мясо его скормить хищной рыбе.

И Свирговский впился взглядом в лицо колдуньи – и вдруг увидел перед собой измученную великой мукой женщину. Две слезинки выкатились из-под ее ресниц и пали на сухой, обожженный ненавистью рот. Она поднялась с пола и стала на колени, сложивши руки на груди, и по-русски произнесла:

– Не тронь коня мово, доблестный бек. Я приведу тебя к черным камнями, покажу тебе подземельный ход, про какой не знает ни одна душа, кроме меня и бека Селима. Это я ему его и показала. Никогда бы султану, да и тебе, Беркут, не поймать Сокола, да, видно, не судьба ему летать.

И Свирговский, обезноженный, опустился на тан*, будто выдули эти покорные слова из него последние силы, и он заспешил заговорить, и даже сделал попытку встать, чтобы погладить охотницу по голове.

– Слово лыцаря, Ханум, что не будет учинен разор ни дому твоему, ни обиды тебе сделано, ни коню твоему. Когда повяжем Селимку и побежим назад, высажу тебя в том же месте, и ни одна душа живая, ни человек, ни птица, ни гиена смрадная, не узнает про твой проговор. Поверь мне, девица-конь! Мое слово знает Поле. Я его ни разу не рушил.

– Знаю, княжич, – тихо ответствовала Атт-Ханум и, заметив, как вздрогнул гетман, горько усмехнулась: – Видела тебя, барчук, у дяди моего, мурзы Черкасского, казачьего атамана царского. Зелен годами ты был. Вот она, жизнь, как поворачивается. Оставил меня мурза-князь на своем дворе, да братья силой увезли – вражда у них осталась с мурзой из-за табуна лошадей.

Если бы Атт-Ханум превратилась вдруг в лошадь, Свирговский удивился бы меньше, чем этим словам колдуньи, о которой ему рассказывали столько диковинного, страшного и срамного. Безуспешно старался припомнить в этой женщине знакомые черты и не находил их. Отмякнув сердцем, гетман спросил:

– Может, пойдешь со мной на Русь, Ханум? Султан побожился отпустить меня, коли побью татей песчаных. Фирман ждет меня в Царьграде.

– Нет мне ходу на Русь, княжич. Туточки будут обглоданы шакалами косточки мои. Да и тебе мой совет, княжич – перебей капуданов псовских и иди с галерами на турецкий Аккерман, там и до камней твоих два ночных перехода.

– Не можно мне так поступить, Ханум. Жена моя и лыцари-побратимы в залоге у султана, – Свирговский помолчал, машинально поигрывая темляком сабли, и тихо спросил:

– Может, дать тебе чего, Ханум? Казны, оружия, коней али пороху?

Колдунья подняла вновь потемневшие мукой глаза и хрипло произнесла:

– Ничего, княжич, не приму от тебя. Только одно сделай – побей псов-разбойников, всех до единого конюшего. Чтоб никто не ушел. А будет в том от меня всяческая подмога, тем более, что не на баранов глупых идешь, а на нукеров, искусных в ратном строе, ошрамленных тремя войнами. Так что не взлетай мыслью поперек судьбы. Три тысячи панцирников султана Селим искрошил в момент, а у тебя, чую, тыщща токо.

– Так как тыщща! – бледно улыбнулся Свирговский, и холодок опасности пробрался под кольчугу и загулял по спине. – Такая тыщща хоть сто сот таких татей сглотнет, да не подавится.

– Не гоношись, на рать идучи, – так же бледно улыбнулась Атт-Ханум, зябко поведя плечами и закутываясь в Егоркин бешмет.

За слюдяным оконцем каюты кроваво разливался рассвет, пугая ночных дивов, кружащихся над волнами с криками, которые слышат только те, кто отдал свою душу дьяволам.

По палубе застучали каблуки десятских, побежавших будить воинство, досматривающее сладострастные сны о дивах в прозрачных шальварах и без оных. Галеры кучно, словно стадо пузатых рыб-китов, подходили к заветному месту. Пронзительно засвистали свистульки боцманов, и будто по их команде, из морской пучины высунулось по пояс огромное красное солнце.

3

Ополдень из-за бискайских скал на некогда оживленный караванный константинопольский тракт, теперь униженный, зараженный и уничтоженный татями, и пуще всех – грозным и безжалостным Селимом, смело вышел большой караван в тридцать подвод, в которых на мешках с товарами сидело множество купцов в роскошных халатах. За подводами лениво трусили мелким шагом пятьсот воинов охраны, при доспехах и бунчужном знаке бухарского эмира. Пятьсот воев – цифра не случайная. Аскольд предлагал взять в конвой двести, чтоб не устрашились тати Селимки, но Свирговский настоял на пятистах. Ему надо было, чтоб в набежном налете Хана пустыни участвовало все его войско. Долго беседуя с Геворком, Ханбатыем и Атт-Ханум, он убедился, что дерзкий и опытный Селим такую добычу не упустит. И пятьсот панцирных воинов его не остановят. Вот больше пятисот – это могло вызвать подозрение разбойничьего полководца. Больше – это бы смахивало на регулярную армию, а не на охрану, хоть и богатого, но всего лишь каравана. Тут расчет был верен.

Остальные сотни Свирговский расположил по оврагам и ущельям, строго наказав вцепиться самыми опытными чамбулами в пыль обоза и глядеть, глядеть. А когда псы пустыни кинутся на добычу, наглухо отрезать им пути отхода через ущелья в песчаное свое царство.

И хоть гетман и минуты не сомневался, что за такой богатой добычей явится и главный вор пустыни, он отрядил сотню Егорки Буяна с Атт-Ханум в обход долины, к самому логову Селима, чтоб порубать его телохранителей, а самого пса доставить на аркане на галеру.

Уже через несколько часов чамбулы засекли дозоры Селимова войска. Ждать оставалось недолго. Надо было дать Селиму время поразмыслить, как побыстрей и понадежней расправиться с охраной каравана, перегруппировать силы. Чтобы «помочь» ему, Свирговский стянул заступные чамбулы поближе, дабы не пугать псов. Караван продолжал идти ровно, будто не чуя смертной опасности. Селим, знать, посмеялся: отчего это беспечные аскеры не идут по бокам каравана, а лениво скачут позади, пустив вперед только дозорную полусотню.

План атаки беспечные дозорные прямо вкладывали в руки хана. И он послушался, расположив по две конные лавы, численностью каждая в тысячу, – оставил при себе лишь пять сотен панцирников, затаившихся повыше ущелья, выход из которого успели занять степной бунчужный есаул Грибонос со своей сотней и юный гусарский ротмистр Омелиан Попов, сын ярославского воеводы, принявшего смерть в ливонской войне. Каждый из воинов держал у ноги короткое кавалеристское ружье, заряженное крупной картечью – на один выстрел. Один выстрел двухсотлошадного отряда, по замыслу бунчужного, должен был смести панцирный отряд Селимки. Еще две сотни приглядывали за ущельем на тот случай, если одуревший хан вдруг пожелает, вопреки прожектам, выплеснуться с панцирниками в степь. В этом случае они должны были врубиться в войско Селима с боков и рубить его, и держать зубами до тех пор, пока не подоспеет подмога.

...Селим еще немного подождал, пока караван выполз на широкую поляну, чтоб лавам было где разбежаться, и подал сигнал – поджег загодя приготовленный хворост, разбавленный смолистыми ветками сосны. Столб дыма едва показался из-за камней, как тысячные лавы, будто выскакивая из зева земли, ринулись на караван, поигрывая пылающими на солнце клинками.

Караван остановился, и перепуганные купцы на подводах начали копаться в своих тюках, вместо того чтобы бежать, а пять сотен панцирников, вместо того, чтобы или двинуть своих коней навстречу, или побросать оружие, сбились в две кучи и, бестолково вертя головами, топтались на месте. Эту вот картину запечатлели тысячи разгоряченных близкой добычей глаз, как раз за несколько мгновений до того, как гаркнула из всех своих стволов замаскированная в подводах инфантерия, разом разметав такие грозные с виду лавы и превратив их в кучки обезумевших коней и людей, на которых навалилась вдруг тяжелая конница, рубая направо и налево. И напрасно было воздевать в мольбе руки – рубили и по рукам, и по шеям – и не было несчастным спасения, тем более, что выплескивались новые сотни русичей, беря поле рати в жесткий круг. И полчаса шла тут смертная косьба, выстригая наголову селимовские сотни. В пыли бились раненые кони, кричали порубленные аскеры, стонала от тяжкого конского топота земля – и пыль вставала столбом над кровавым побоищем. Никому не было пощады.

А через несколько минут Омельян Попов приволок на аркане с десяток уцелевших в сече кызылбашей и раненного в грудь картечиной, но стоящего на ногах Селима.

Вся сеча длилась с полчаса, а в пять раз дольше уцелевшие кызылбаши под присмотром генерального обозного Тропима отрезали у мертвых уши, по приказу гетмана, и, ведя им строгий учет, складывали в кожаные мешки.

Скоро подоспела и сотня Егорки Буяна, раздосадованная тем, что не участвовала в сече, с привязанной к коню Атт-Ханум, изумленно озиравшей поле брани. В обозе перевязывали два десятка раненых, а на кургане рыли могилу для восьми погибших лыцарей, шестеро из которых пришлись на эскадрон Омельяна Попова, принявшего на себя отчаянный удар расстреливаемых в упор панцирников Селима.

Атт-Ханум изумленно оглядывала поле боя, где лежали тысячи еще вчера грозных и непобедимых разбойников-аскеров, где дергались в агонии недобитые кони и кровь впитывала бранную пыль – и глаза ее были широко раскрыты, и тлела в них мстительная радость.

Егорка Буян пригнал полсотни низкорослых татарских коней, навьюченных Селимовым богатством, награбленным за два года в песках, и толкался возле гетмана, чтоб тот распорядился, делить ли добычу или сдать в казну войска.

Гетман, весьма довольный викторией, велел развязать Ханум и ласково с ней разговаривал, снова предлагая идти с войском на Русь. Ханум снова отказалась, и гетман не стал настаивать, только потрепал ее по щеке и, не удержавшись, хвастливо вопросил:

– Ну, какова тыщща моя? Аль тож на баранов похожая? – и довольный рассмеялся.

До сумерек грузили на галеры, уже не скрываясь, войско, коней, подводы, добычу, раненых, мешки с ушами татей, а с первой звездой двинулись в обрат, подшучивая над османскими мореходами, пугливо взирающими на русских воинов, враз одолевших страшных аскеров пустыни, с которыми сам великий султан не мог справиться два года.

А ровно через сутки в Стамбуле возвестили о победоносном приближении эскадры. Подняв на мачтах османские стяги и бунчужные хоругви русского воинства, эскадра степенно входила в Золотую бухту, победно попирая воды главной пристани мира. Эскадру встречала толпа. Впереди нее златобрызжущей тучкой стояли Ибрагим-паша, Мехмед-Соколи, Ахмет-паша и Ибрагим – паша Юсуф, а в стороне, тайно от толпы, из-за занавесок глядел на прибытие эскадры сам великий падишах .

Ловко и сноровисто османские мореходы причалили к пирсу, и первым на землю вышел Свирговский, поцеловав пыль у своих ног. За ним – генеральный обозный Тропим, ведя на аркане Хана пустыни Селима. За ним пять есаулов вынесли мешки с ушами султанских изменников. Остальное войско осталось на галерах.

Гетман подошел к отдельно стоящей группе и, отвесив низкий поклон, гордо сказал Ибрагим-паше:

– Вот тебе, победоносный витязь, пес-полководец Селим, вот тебе пять тысяч да четыре ста ушей его аскеров. Скажи великому султану, что слово свое я сберег.

Мехмед-Соколи перевел слова гетмана первому султанскому полководцу, снял с себя золоченый халат и набросил на плечи Свирговскому.

– Жди, доблестный бек, милости великого султана.

Ибрагим-паша, секунду помедлив, отцепил от пояса саблю с тремя рубинами на ножнах и протянул полководцу русичей. Что ни говори, он был воин, и прежде всего ценил в людях доблесть.

Через несколько минут золоченая кавалькада царедворцев удалилась, и лишь теснимая портовыми аскерами толпа с любопытством глазела, как выгружалось на пристань русское воинство – богатыри один к одному.

А вечером последовала и милость великого султана Селима – приказ погрузиться на свои суда и до рассвета покинуть границы турецкой империи. И не знал Свирговский, получивший личный фирман Ивану Грозному от Селима, что везет он царю не долгожданный манускрипт о дружбе и союзе, а подлую жалобу на самого себя и своих побратимов. И в то же время разом прозревший султан послал потайную грамоту и к ногайскому князю Исмаилу-мурзе с горькой обидой на русичей и с просьбой о помощи в охране его границ. Тон письма повелителя Вселенной был необычно жалобен:

«Русского царя Ивана лета пришли, рука его над басурманами высока, уже и мне от него обида великая: Поле все и реки у меня поотымал, да и Дон у меня отнял, и город Азов у меня забрал, поотымал всю волю в Азове: казаки ево с Азова оброк емлют и воры из Дона жить не дают... Ты бы, Исмаил-мурза, пособил моему городу Азову от царя Ивана казаков».*

Ничего этого не знал Иван Свирговский, спеша домой, лелеясь в каюте с любочкой своей иноземкой Мусией. Но нет-нет, да вспыхивали в его памяти залитые мукой глаза колдуньи Ханум, которая, дико гикнув, умчалась в степь на своем коне, даже не попрощавшись с высадившим ее на берег русским княжичем.

Примечания и пояснения

*Поле – огромная территория от южных берегов Волги, через Дон до Днепра, где на протяжении ХV–ХVIIвв. свирепствовали набежные орды крымских татар, ногаев и ватажные дружины казаков. Вольных казаков взял под свою руку царь Иван Грозный, положив на жалование, и с тех пор казаки охраняли южные границы Российского государства, многократно нанося поражения крымским татарам и ногаям, громя и грабя их улусы и города.

Грабеж и разбои в Поле стали столь масштабными, что к середине ХVI века через Поле не могли пройти ни послы, ни караваны. На жалобы крымского и ногайского ханов на бесчинства казаков царь Иван Васильевич резонно ответил: «На Поле ходят казаки разные: казанцы, азовцы и иные... А и наши украинные казаки, с ними смешавшись, и те люди как вам тати, так и нам тати и разбойники». (Историческое описание войска Донского. 1934 г.)

*Атт-Ханум – женщина-лошадь (ат – лошадь)

*Хармед – стервятник

*Беш-шалды – непереводимое словосочетание

*Близоморье – в видимости берега

*Чамбул – дозор

Краткая история России. 1822 г. (1922 г.)