Первый сталинский апостол

Первый сталинский апостол

Почти треть века верой и правдой служил он «великому вождю и учителю», считался самым близким к нему человеком, а многим виделся и как его наиболее вероятный наследник. Однако не стал. Мало того, через 4 года после смерти «хозяина» он вообще оказался выброшен из круга вершителей судеб страны и последние 30 с лишним лет провел едва ли не в полном одиночестве, всеми, казалось, забытый.

История всем ее творящим воздает должное, всех ставит на свое место, хотя, быть может, и не всегда сразу. Немало мы сегодня знаем и о нашем герое, который от рождения носил славную фамилию Скрябин, но сам предпочитал именовать себя более революционно – Молотовым.

Революционер

Появился он на свет в уездном городке Нолинске Вятской губернии. Мать, купчиха Небогатикова, владевшая несколькими пароходами, вышла замуж за одного из своих приказчиков, Михаила Скрябина, и родила ему дочь и 9 сыновей, из коих 3 умерли в детстве. Все они были способными: старший стал композитором, взяв фамилию Нолинский; еще один хорошо, даже талантливо, рисовал.

Вячеслав был певчим в церкви, обучался и игре на скрипке, но особого прилежания не проявлял. Семи лет мальчика отправили в Вятку учиться в школе, откуда его вскоре исключили «за шалости». Пришлось возвращаться на родину и идти в городское 4-хклассное училище. Два раза подряд Вяча заваливал вступительные экзамены в Вятскую гимназию. Пришлось ехать в Казань поступать в реальное училище. Все годы учебы тут он прожил в семье купцов 1-й гильдии Аросевых.

Как и многих других представителей учащейся молодежи бурного начала ХХ в., его увлекли идеи кардинального и быстрого обновления общества. Чтобы лучше с ними познакомиться, студенты, гимназисты, реалисты и грамотные рабочие организовывались в кружки и приглашали туда просвещать их членов различных политических партий. Делалось это почти легально. Ведь среди прочих свобод, обещанных царем в Манифесте 17 октября 1905 года, были и свободы слова, собраний и объединений.

Увлечение революцией было тогда весьма сильным, но отнюдь не всеобщим. Кое-кто митингам и демонстрациям предпочитал расширение и углубление своих академических знаний. Их так и звали полууважительно-полупрезрительно: «академики». Те же, в свою очередь, не щадили своих более непоседливых, но отнюдь не блиставших успехами в учебе соучеников, нередко давая им небезобидные клички. Вячека Скрябина, например, в реальном училище звали Бараний Лоб, а то и еще похлеще – Каменная Задница![1]

Между тем время шло. Революция потерпела поражение. Наиболее активные ее деятели или бежали за границу, или оказались в тюрьме. В сети жандармов попались и 4 казанских реалиста, в том числе Скрябин. 25 марта 1909 г. он был подвергнут обыску, а через пять дней «заключен под стражу и привлечен к переписке в качестве обвиняемого за принадлежность к Казанской ученической организации партии социалистов-революционеров». Особое совещание (административный орган, созданный для рассмотрения во внесудебном порядке подобного рода дел) решило выслать его «в Вологодскую губ. под гласный надзор полиции на два года»[2]. Половину этого срока Скрябин провел в Сольвычегодске, получая от властей по 8 руб. в месяц (корова стоила 25 руб.). Затем сдал в Вологде экстерном экзамен за реальное училище и на время остался здесь.

Весной 1912 г. в Петербурге он встретился со Сталиным. Став студентом сначала кораблестроительного, а потом экономического факультета Политехнического института и оставаясь на легальном положении, Скрябин помогал теперь подпольщикам-большевикам выпускать легальную газету «Правда». В его обязанности среди прочего входил подбор зитц-редакторов из наиболее распропагандированных и фанатично преданных кружковцев, готовых поставить свою подпись под газетой и таким образом взять на себя ответственность за ее содержание: «Настоящие редакторы, – простодушно признавался он позже, – не могли поставить дело под удар, не могли в тюрьму садиться, когда можно было отделаться тем, что один из рабочих, преданных партии, брал на себя отсидку вместо уплаты штрафа»[3]. Так же бесхитростно объяснял он и причины, по которым не бросал института, дотянув до 4-го курса: «Мне важно было не попасть на военную службу, иначе бы забрали. Стипендии не было, но мне платило Вятское земство 25 рублей»[4].

Вскоре охранке стало известно, что студент Скрябин, социал-демократ большевистского толка, ведет партийную работу на Выборгской стороне, участвует в работе подпольного кружка среди служащих Николаевской железной дороги, стал секретарем в редакции газеты «Правда», исполняет поручения Ленина, с коим состоит в переписке, ездит в Москву. Там его и взяли 6 июня 1915 г., после чего отправили в новую ссылку, в Иркутскую губернию. Однако уже 22 августа 1916 г. верхоленский уездный исправник сообщил о его побеге[5].

Вернувшись в столицу, жил он уже по чужим паспортам. Председатель Русского бюро РСДРП Шляпников кооптировал его в это бюро. Местные большевики считали Шляпникова лидером, хотя бы потому, что, будучи рабочим, проучившимся всего 2 года, он был не только активный, оборотистый, но и способный, пишущий, знал французский язык прилично. И к тому же, что весьма существенно, его прислали из-за границы по рекомендации Ленина. Но в глазах Скрябина он все же был неподготовленный, ибо проявлял непозволительные сомнения, качался в сторону Бухарина, позволял себе спрашивать, не слишком ли резко Ленин критикует Бухарина?[6]

Февральская революция 1917 года явилась полной неожиданностью для всех. В первые ее дни Скрябин чаще всего оказывался не в курсе всех событий[7]. Когда восстание уже побеждало, он вместе с еще одним членом Русского бюро отправился в Таврический дворец, где заседал Совет рабочих депутатов. Там вызвали депутата Государственной думы, лидера трудовой фракции Керенского, заявили ему: «Мы от ЦК большевиков, хотим участвовать в заседании». Тот провел их в помещение, где собрались первые рабочие депутаты, и усадил в президиум[8].

Так на гребне стихийного победоносного восстания рабочих и солдат Скрябин оказался в эпицентре событий, круто изменивших историю страны. Правда, в эту новую историю он предпочел войти под другой фамилией, меньше заикаться приходилось (был у него такой дефект речи), если называть себя Молотовым, как два года назад подписал он одну свою статью в журнале «Вопросы страхования»[9].

Ленинская школа

В первые после свержения самодержавия дни Русское бюро ЦК то и дело пополняло свои ряды выходившими из подполья большевиками. 12 марта из ссылки вернулись депутат Государственной думы Муралов, а также Сталин и Каменев. Первый из них был кооптирован в бюро единогласно. Последнего решили допустить только к анонимному (то есть без права подписи) сотрудничеству в «Правде». Относительно же Сталина Бюро, признав желательность иметь его в своем составе, тем не менее наделило его только совещательным голосом[10]. Тогда же Бюро избрало свой президиум: Муранов получил 11 голосов, Молотов и Стасова – по 8, Ольминский и Шляпников – по 6.

Но дальше начались интриги, до сих пор неясные, которые привели к изменению в руководящей большевистской верхушке. 13 марта Молотов заявляет о своем выходе из президиума Бюро ЦК, исполкома Петроградского Совета и редакции «Правды», так как не считает себя достаточно опытным. Вслед за этим Муранов берет на себя общее руководство «Правдой» и вводит в ее редакцию Сталина и Каменева. Затем из Бюро и редакции выходит Ольминский. И тогда Бюро вводит в свой президиум Залуцкого и Сталина, утверждает редакцию в составе Молотова, Каменева и Сталина[11].

На авторитет Сталина работал непререкаемый авторитет основателя и вождя партии. Перед выборами членов ЦК на Всероссийской конференции большевиков в апреле 1917 г. Ленин выступил за то, чтобы Сталин обязательно был в составе ЦК. Он говорил: «Это такой член партии, такой деятель, на которого можно положиться в любом деле. Он наиболее надежный в проведении нашей линии». Молотов на этой конференции в ЦК не попал, объясняя это тем, что из всех молодых Ленин выделял (и тогда, и позже) только Бухарина и Пятакова. «Нас он еще мало ценил»[12].

Осенью 1917 г. большевики во главе с Лениным взяли власть, а уже в марте 1918 г. их правительство бежало в Москву. Молотов же остался в Петрограде и (наверно, как человек, хотя бы по учебникам, знающий, что такое экономика) возглавил Совет народного хозяйства Северного района. Но чем-то не понравился новому своему шефу Зиновьеву, и тот спустя год с небольшим сплавил его из Питера.

Новое дело совсем не походило на старое. Надо было комиссарить в качестве уполномоченного ВЦИК на литературно-инструкторском пароходе «Красная звезда», направленном агитировать за советскую власть по берегам Волги и Камы. 31 июля 1919 г. Молотов из Сарапула выслал предложения о заготовке продовольствия в Прикамье[13].

Осенью, вернувшись в Москву, когда красные войска оставили Орел и отступали к Туле, Молотов оказался свидетелем сцены, глубоко запавшей в его и без того цепкую память. Ленин собрал их и сказал: «Все, советская власть прекращает свое существование. Партия уходит в подполье». Были заготовлены документы, явки[14]. Но все обошлось. Белых удалось отбить и разбить.

А Молотова послали в Нижний Новгород, председателем губернского исполкома. В то время повсюду на местах, как и в центре, все, в том числе и партийные секретари, ходили под рукой руководителей советов. Хотя, впрочем, набирала силу и другая, прямо противоположная тенденция. Возникали трения, недоразумения, перераставшие в склоки. Нижний Новгород не был исключением.

Статус Молотова значительно повысился после того, как на очередном партийном съезде в апреле 1920 г. его избрали кандидатом в члены ЦК. Но авторитета среди местных деятелей это ему не прибавило. Не-

довольные нижегородцы продолжали жаловаться на него в Москву. 17 мая 1920 г. ему довелось быть принятым Лениным и беседовать с ним. На следующий день Политбюро рассмотрело вопрос об оставлении его в Нижнем Новгороде[15].

Губернская партийная конференция в июле того же года выразила ему порицание за отсутствие надлежащего такта, беспочвенность выдвигавшихся им обвинений и недопустимую демагогию. Дело заключалось в том, что после оглашения списков кандидатов в новый губком, но еще до их персонального обсуждения он принялся агитировать за список своих сторонников, выдвигая по адресу своих оппонентов туманные обвинения общего порядка и давая им оскорбительные клички. Молотов вынужден был признать, что чересчур, может быть, обострил это дело. Его направили в Донбасс[16]. Он стал секретарем Донецкого губкома в Бахмуте.

В конце того же 1920 г. в Москве решили поменять украинскую партийную верхушку, заподозрив ее в чрезмерной самостийности и склонности поддержать оппозиционно настроенного Троцкого. И генеральным секретарем украинского ЦК становится Молотов. Не без вмешательства, разумеется, Ленина. И особенно Сталина: «Он меня лучше знал»[17].

Молотов оправдал доверие. В развернувшейся затем дискуссии о профсоюзах он сумел добиться того, чтобы украинская делегация поддержала ленинскую платформу. Заслуги эти были замечены и оценены по достоинству. Его избирают членом Центрального комитета, секретарем ЦК (фактически первым в тройке секретарей, или, как тогда говорили, ответственным) и первым кандидатом в члены Политбюро.

Ленин не ошибся в своем выдвиженце. Тот оказался ловким помощником во внутрипартийных разборках и способным учеником, прежде всего, в продолжавшихся под кремлевскими коврами интригах против Троцкого и его сторонников, например, собирал по предложению Ленина членов Политбюро на заседания без Троцкого. Во всяком случае, так

он сам утверждал потом[18].

Извлекал Молотов из участия в этом сговоре и свою выгоду. Не сработался он, например, с другим секретарем ЦК Ярославским и пожаловался на него самому Ленину. Тот промолчал, ничего определенного не сказал. Но через два месяца на очередном пленуме ЦК вдруг предложил послать Ярославского в Сибирь.

В последние годы жизни Ленин был очень недоволен своим ближайшим окружением. «Власть у ЦеКа громадная. Возможности – игантские. Распределяем 200–400 тысяч партработников, а через них тысячи и тысячи беспартийных. И это гигантское коммунистическое дело вдрызг изгажено тупым бюрократизмом!» – раздраженно писал Ленин 15 февраля 1922 г. Молотову и настоятельно рекомендовал: «Вам надо себя избавить от мелочей (свалить их на помов и помпомов) и заняться делом политсекретаря и заведующего направлением работы по организации, учету и т. д.»[19]. Видимо, Молотов, на его взгляд, плохо справлялся с этим делом, и в марте 1922 г. он производит новые персональные перемены в Секретариате ЦК. «Ленин, видимо, посчитал, – предполагал Молотов, – что я недостаточный политик, но в секретарях и в Политбюро меня оставил, а Сталина сделал генеральным». Некоторое время спустя Ленин, уже смертельно больной, разочаровался в своем любимчике и предложил обдумать вопрос об устранении Сталина с поста генсека. Молотов обвинял Крупскую: вопреки запрету врачей, поддержанному ЦК, она разрешала кое-кому посещать мужа, что-де и вызвало конфликт между нею и Сталиным. Последний был раздражен и бестактно с ней обошелся. Свою грубость он объяснял Молотову так: «Что же, из-за того, что она пользуется тем же нужником, что и Ленин, я должен ее ценить и признавать как Ленина?»[20]

К этому времени относится знакомство Молотова с Полиной Жемчужиной. Увидев на какой-то конференции эту красивую молодую девушку из захолустного еврейского местечка, он влюбился в нее без памяти. И, нужно отдать ему должное, любил ее всю жизнь, хотя этот брак и создавал ему нередко серьезные проблемы[21].

Правая рука Сталина

Со Сталиным Молотов связал всю свою последующую карьеру, став его правой рукой, его тенью, его alter ego в борьбе за власть и ее укрепление, во взнуздывании страны и народа на путях индустриализации, коллективизации и культурной революции. Неугодных оттесняли вначале сугубо ленинскими методами. Во время второй дискуссии с Троцким в конце 1924 г. вдруг публикуют заявление за подписями Сталина, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина, Молотова, что, дескать, несмотря на споры с ним, не мыслят Политбюро без него. «А как же иначе? –разъяснял Молотов позже. - Открытый разрыв еще не был подготовлен. Нельзя было»[22].

Подобным же образом действовали они в отношении Зиновьева и Каменева: спровоцировали их на «драчку» на XIV съезде в декабре 1925 г. и «надавали им тумаков». Уже в январе 1926 г. Молотов и Бухарин привозят в Ленинград Кирова и сажают его вместо Зиновьева секретарем. «Демократично было сделано», – вспоминал он в конце жизни[23]. И пояснял: «Соорудили группу членов ЦК. Я был во главе, организатором этого дела, ударной группы "дикой дивизии", как нас называли зиновьевцы»[24]. А когда Зиновьев и Каменев стали сближаться с Троцким, генсек, выражая надежду, что «в скором времени партия набьет морду и Троцкому и Грише с Каменевым», все же первый удар предлагал нанести по группе Зиновьева, как «сейчас наиболее вредной». Ибо, растолковывал он Молотову, Рыкову, Бухарину и другим друзьям, – она: «а) лучше знакома с нашими приемами, чем любая другая группа, б) вообще сильнее других групп, ибо имеет в своих руках ИККИ, в) ведет себя, ввиду этого, наглее всякой другой группы, давая образцы "смелости" и "решительности" другим течениям». Публично объявлять Зиновьева и Троцкого находящимися в одном оппозиционном лагере «преждевременно и стратегически нерационально сейчас». Лучше бить их по частям. «Во всяком случае, так будет лучше на данной стадии»[25]. Потом пришло время, когда разбитые по частям противники Сталина оказались загнанными в «объединенную оппозицию» и в отчаянии попытались организо-

вать альтернативную демонстрацию 7 ноября 1927 г. Тут-то им и пришел конец, после чего наступил черед Бухарина и Рыкова. Эти за власть вроде бы не боролись, но мешались под ногами, сомневаясь в успехе грядущего великого перелома.

Но если полемика с ними шла в недрах Политбюро и не была до поры до времени известна партийной массе, то их сторонник , возглавлявший Московскую партийную организацию, позволял себе излагать свое особое мнение перед своими подчиненными. Опыт борьбы с зиновьевцами в Ленинграде был успешно использован и в Москве. 16 октября 1928 г. в ЦК поступило письмо от 58 секретарей фабрично-заводских и учрежденческих партийных ячеек. Действия правых в нем назывались «не случайными ошибками, а сознательно затушеванной формой борьбы против линии партии и ЦК». Подвергнутый интенсивному обстрелу сверху и снизу, Угланов вынужден был на пленуме МК и МГК 18–19 октября 1928 г. признать свои сомнения в правильности генеральной линии ошибочными, признать свои колебания в ее проведении, а также примиренчество к правой опасности[26]. Покаялся и Молотов, что проводил «нечеткую линию»[27]. Выступивший на пленуме Сталин, отметив связь правого уклона в партии с мелкобуржуазной стихией, рисовал мрачную картину того, как в случае победы этого уклона нарастали бы условия, необходимые для восстановления капитализма в нашей стране.[28] Месяц спустя был заменен на своем посту Молотовым. И с 27 ноября 1928 г. по апрель 1929 г. он, оставаясь секретарем ЦК ВКП (б), занимал еще и пост первого секретаря МК ВКП(б).

Некоторое представление об отношениях между новым вождем и его первым подручным дают письма, которыми они обменивались, когда кто-либо из них находился на отдыхе. Так, 30 сентября 1929 г. Сталин пишет Молотову, Ворошилову, Орджоникидзе, что до него дошло, будто Рыков «продолжает у вас председательствовать по понедельникам и четвергам», то есть на заседаниях Политбюро. И спрашивает: «Верно ли это? Если верно, почему вы допускаете эту комедию?» Сам он лет восемь тому назад уже ставил эту комедию, отказываясь председательствовать на заседаниях Политбюро, предоставляя это во многом формальное право председателю Совнаркома – мол, как при Ильиче. Но теперь он думает иначе. Потому и вопрошает настойчиво: «Нельзя ли покончить с этой комедией?» 7 октября, отвечая на вопрос Молотова о путях решения конфликта на Китайской Восточной железной дороге, просит подумать над тем, чтобы «организовать две двухполковые бригады главным образом из китайцев... и пустить их в Маньчжурию, дав им задание: занять Харбин... установить революционную власть». И в то же время требует не успокаиваться в деле хлебозаготовок: «Надо продолжать нажим – иначе начнется спячка»[29].

Год спустя Сталин снова возвращается к вопросу о Рыкове, полагая, что «нельзя больше терпеть эту гниль на советско-хозяйственной верхушке». А кого поставить вместо него? 22 сентября 1930 г. вождь сообщает свое мнение Молотову: «Тебе придется заменить Рыкова на посту пред. СНК и пред. СТО». Сказано – сделано. В декабре 1930 г. Молотов становится председателем Совета народных комиссаров СССР, то есть формальным главой правительства. Правда, все решает по-прежнему Сталин. Но в свое отсутствие он желает видеть первым только Молотова. Вот почему он пеняет ему 1 сентября 1933 г. за то, что тот собирается в отпуск, не дождавшись его (Сталина) возвращения из Сочи: «Почему ты изменил план – не могу понять. Бегство от Серго? Разве трудно понять, что нельзя надолго оставлять ПБ и СНК на Куйбышева (он может запить) и Кагановича»[30].

Приходилось порой выезжать на места. На Украину, например, – «выбивать» хлеб. Или в Кузбасс – «выбивать» уголь. Путешествовал в салон-вагоне. Там же судил и рядил. Но иногда приходилось трястись по бездорожью в автомашине. Однажды в шахтерском Прокопьевске лимузин съехал правыми колесами в кювет. Никто не пострадал, но три года спустя чекисты вспомнили об этом эпизоде и выдвинули версию о покушении на председателя Совнаркома. Группу ни в чем не повинных людей осудили за «терроризм». Об этом сообщалось в печати. Молотов же не сказал ни слова в их защиту. Один профессор, работавший в Наркомате иностранных дел, прислал ему письмо с просьбой разобраться в судьбе его отца, арестованного, очевидно, по недоразумению. И он действительно «разобрался», начертив резолюцию: «Ежову. Разве этот профессор все еще в Наркоминделе, а не в НКВД?»[31].

Семью и друзей до поры до времени ему удавались держать вдалеке от политических дрязг. 12 июня 1935 г. он пригласил к себе на дачу поблизости от санатория «Сосны» своих друзей юности. «Вяча, как всегда разгулен и весел, – отмечал в своем дневнике один из них, А. Аросев. – Пошли купаться. Хотел меня бросать в воду в одежде: я сопротивлялся купанию, но пришлось, хорошо еще, что дал раздеться». Затем, и сам прыгнув в воду, завел там разговор о письме, написанном Аросевым какому-то М. Ж., очевидно их бывшему соратнику, потом ставшему оппозиционером:

– Почему ты так откровенно писал ему?

– Я ему ничего вообще не писал.

– Я сам читал это письмо.

– Тогда оно или очень давнее, когда он был с нами, или сделано.

Затем смотрели кино, говорили о литературе. «Вяча любит, понимает и чрезвычайно интенсивно разбирается в вопросах литературы. Бранил Чуковского. Хорошо и правильно цитировал Ленина, что социализм как идеология приходит к рабочему классу извне и может быть отравлен буржуазным влиянием. На прощанье я его еще раз предупредил, что письмо сделано»[32]. Прошло еще два года, и больше таких откровенностей с друзьями и близкими председатель Совнаркома уже не допускал.

На февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК ВКП (б) Сталин доверил Молотову сделать вместо внезапно покончившего с собой Орджоникидзе доклад «об уроках вредительства, диверсий и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов», который, наряду с выступлением самого вождя на этом пленуме, послужил своего рода теоретическим обоснованием наступающей «большой чистки» рядов собственной партии и всего аппарата. Уже на том же пленуме решили передать Бухарина и Рыкова в руки НКВД. В начале лета арестовали и расстреляли группу военных во главе с маршалом Тухачевским. Все они, Молотов в этом не сомневался до конца жизни, были связаны с троцкистами и правыми, готовили заговор и, возможно, могли «опереться на немцев»[33].

Другое дело – арестованный тогда же член Политбюро и заместитель председателя СНК Рудзутак. Приехавшим на Лубянку Молотову и Микояну он жаловался на чекистов, на то, что к нему здесь применяют нетерпимые методы, что его избивают, мучают. И заявил, ***что не признаёт ничего, что ему приписывают. «Его, видимо, здорово пытали», – догадался не очень-то сообразительный Молотов. Но Сталину доложили, что «нельзя оправдать». Тот им сказал: «Действуйте, как там у вас положено». И расстреляли. А может быть без вины? На 100% Молотов уверен не был. Одно время даже испытывал сомнения. Но поручиться, что тот «честно вел себя», не мог: «Я думаю, что он не был сознательным участником, но либеральничал с этой братией и считал, что все это чепуха, все это мелочи. С кем-то там путается, черт его, с женщинами... Переходит пределы»[34].

Жена его, , могла еще недоумевать, узнав, например, об аресте заместителя председателя Совнаркома и председателя Межлаука. Молотову подобные сомнения были чужды. Он сам готов был видеть во многих если и не врагов, то недостойных доверия. Когда летом 1937 г. А. Трояновский, заявив ему о своем желании оставить пост посла в Вашингтоне, упомянул о бывшем председателе Богданове в качестве своего возможного преемника, то услышал: «Богданов совершенно разложившийся тип! Со всей этой публикой давно пора разделаться»[35].

А что же говорить об откровенно правых Бухарине и Рыкове? Ведь признались же они в своей борьбе против партии и советской власти на открытом судебном процессе! Правда, Молотов не допускал, чтобы они (да что они – «даже Троцкий») соглашались бы отдать немцам Украину, а японцам Дальний Восток. Но он не исключал, что «какие-то разговоры вокруг этого велись, а потом следователи упростили это». К тому же он думал, что «это был метод борьбы против партии на открытом процессе – настолько много наговорить на себя, чтобы сделать невероятными и другие обвинения». «Много болтали лишнего» конструкторы Туполев, Стечкин, Королев: «Они ведь не поддерживали нас... Туполев из той категории интеллигенции, которая нужна советскому государству, но в душе против... Не пропагандой. А своим личным влиянием они опасны. И не считаться с тем, что в трудный момент они могут стать особенно опасны, тоже нельзя»[36].

Вот в этом-то, наверное, и заключается отгадка, почему Сталин в 1937 г. открыл такой убийственный огонь по своему народу, да и по рядам собственной партии, почему такие люди, как Молотов, были уверены в необходимости для режима «пройти через полосу террора». 5 декабря 1936 г. была провозглашена новая Конституция СССР, в соответствии с которой на 13 декабря 1937 г. были назначены выборы в новый орган власти – Верховный Совет. Выборы эти должны были быть всеобщими, равными, прямыми и, что самое главное и опасное, проводиться не открытым, как это было раньше, а тайным голосованием. Как поведет себя избиратель, оказавшись в закрытой кабинке наедине с избирательным бюллетенем? Не поддастся ли он соблазну сказать свое «нет», вычеркнув единственного кандидата «нерушимого блока большевиков и беспартийных»? Вот чего опасались власти предержащие. И, видимо, не без оснований. «Формально при Сталине у нас все пошли за Сталиным, – рассуждал Молотов. – А когда оказалось возможным проявить свою натуру, большинство оказалось против»[37].

Итак, на двадцатом году большевистского эксперимента «большинство оказалось против». И в Кремле на этот счет никаких иллюзий не испытывали, понимали, что люди «вынуждены помогать строительству социализма, хотя многие из них этого не хотели бы». А почему не сопротивлялись, проявляли покорность? Да «только потому, что побаивались». Чего уж там говорить о беспартийной массе, когда две с лишним сотни делегатов XVII съезда ВКП (б), воспользовавшись тайным голосованием, сказали «нет» самому вождю! Или вот Хрущев, член ЦК, глава московских и потом украинских большевиков, не уставал твердить: «Батько Сталин! Дорогой батько Сталин!» Твердить-то твердил, а «душа еще не доросла»: как был тогда «правый», так им и остался. Но ведь «повиновался», ибо «понимал, что для него лучше подчиняться и изображать, что он делает это от души»[38].

Так что причин для усиления репрессий было много. И отомстить вчерашним оппонентам в борьбе за власть. И устранить какую-либо оппозицию в будущем. И свалить вину за экономические провалы и неурядицы. Но главная цель виделась в наведении «страха божия» на свой народ. Только всеобъемлющий, тотальный и безотчетный страх перед всевидящим оком чекистов, перед их «ежовыми рукавицами» мог служить единственной надежной гарантией «правильного» поведения народа на выборах.

История оставила нам много списков с перечислениями сотен и тысяч подлежащих уничтожению людей, которые НКВД присылал на утверждение в Политбюро. Подпись Молотова имеется на 373 списках на 43 569 человек. Это больше, чем не только у Ворошилова (186 списков на 18 474 человека), Кагановича (189 списков на 19 110 человек) и Жданова (175 списков на 20 985 человек), но даже у самого Сталина (361 список на 41 391 человека)[39]. Сохранились разнарядки с их подписями, спускаемые в тот же НКВД и на места с лимитами на репрессии в отношении отдельных категорий населения. Выступая с докладом на торжественном заседании, посвященном 20-й годовщине революции, Молотов не без основания объявил: «Уже стало привычным, что врагов коммунистической партии и советский власти считают врагами народа... Это означает, что в нашей стране создалось невиданное раньше внутреннее морально-политическое единство народа»[40].

А чтобы никто в его ближайшем окружении не заблуждался в отношении корней этого «единства», сам Сталин на следующий день говорил в Кремле участникам только что состоявшегося военного парада: «Каждого, кто своими действиями и мыслями (да, и мыслями) покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать!» И провозгласил тост: «За уничтожение врагов до конца! Их самих, их рода!»[41]

Это были не пустые угрозы. Чем ближе становился день выборов, тем выше поднималась волна террора. Только 3 декабря и только в одной Москве было расстреляно 400 человек. И цель была достигнута. «Трусость стала нормальным явлением, – сетовал один полковник 5 декабря в письме к наркому обороны. – Так мы можем дойти до ручки»[42].

До ручки дошли чуть позже, в 1941 г., а 13 декабря 1937 г. праздновали победу: за кандидатов блока коммунистов и беспартийных проголосовало 98,3% избирателей. В июне 1938 г. таким же образом провели выборы в верховные советы союзных республик. Теперь можно было дать некоторое послабление. Но только некоторое. То тут, то там продолжали выкорчевывать корешки «вредительства». 19–22 ноября на пленуме ЦК ВЛКСМ развернулась резкая критика комсомольского руководства во главе с А. Косаревым. А когда на пленум пришли Молотов, Маленков и Шкирятов, разбор недостатков превратился в обвинения во вредительской контрреволюционной деятельности[43].

Во главе сталинской дипломатии

Пик карьеры Молотова пришелся на два следующих года. 3 мая 1939 г. он становится по совместительству еще и наркомом иностранных дел. И в этом качестве 23 августа ведет переговоры с германским министром иностранных дел Риббентропом, подписывает с ним договор о ненападении и секретные протоколы к нему о разграничении сфер влияния в Восточной Европе. 1 сентября Гитлер напал на Польшу. Франция и Англия объявили войну Германии. А 17 сентября Молотов уведомил польского посла о том, что советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии «перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии»[44].

На переговоры в Москву пригласили представителей прибалтийских государств, разговаривали с ними довольно жестко. Например, от эстонцев потребовали объяснить, почему интернированная в Таллине польская подводная лодка ускользнула и создала таким образом угрозу советскому флоту в Финском заливе. Объяснение сочли неудовлетворительным[45]. Назвав позицию эстонского министра иностранных дел К. Сельтера «уклончивой», Молотов заметил: «Если вы не желаете заключить с нами пакт о взаимопомощи, то нам придется искать для гарантирования своей безопасности другие пути, может быть, более крутые… Прошу вас, не принуждайте нас применять силу»[46].

Эстонцы кинулись за помощью к немцам. Германского посланника в Таллине попросили проконсультироваться в Берлине по вопросу о советском предложении заключить договор. Ответ был недвусмысленным: Эстония должна решать сама, не рассчитывая на то, что Германия поддержит ее силой оружия[47]. 28 сентября Молотов и Сельтер подписали договор о взаимопомощи, предоставляющий Советскому Союзу право создавать в Эстонии военные базы. 5 октября такой же договор был подписан с Латвией, 10 октября – с Литвой, только недавно вынужденной передать Германии свой единственный порт Клайпеду (Мемель), но теперь получившей обратно Вильнюс, захваченный у нее поляками еще в 1920 г.

В ноябре 1940 г. Молотов ведет в Берлине переговоры с самим Гитлером, который без обиняков предложил: в связи с неизбежным крахом Великобритании бесконтрольным останется ее наследство – разбросанные по всему земному шару осколки империи. Надо распорядиться этим имуществом. Молотов же, выполняя жесткие инструкции своего хозяина, больше интересовался положением в соседних Финляндии, Румынии, Болгарии и Турции. Гитлер продолжал придерживаться прежней линии, призывал своего собеседника «обратиться к кардинальным проблемам современности», участие в решении которых откроет для России «путь к действительно теплому океану». И примирительно говорил: государствам, которые могли бы проявить интерес к этому имуществу несостоятельного должника, не следует конфликтовать друг с другом по мелким, несущественным вопросам[48].

Переговоры о переделе сфер влияния в мире и о возможности присоединения Москвы к оси Берлин–Рим–Токио продолжили наедине с Риббентропом. Но их прервала воздушная тревога, объявленная в связи с налетом британских бомбардировщиков на германскую столицу. Так что покидал ее на следующее утро Молотов, ни о чем конкретно не договорившись. Но, докладывая в Москве на Политбюро о своих беседах с руководителями Третьего Рейха, он сделал вывод, что в ближайшее время можно не опасаться нападения Германии. Мало того, лично вождю он поведал о готовности фюрера с ним встретиться[49].

И Сталин исподволь начинает готовиться к этой возможной встрече. В феврале 1941 г. он созывает XVIII Всесоюзную партийную конференцию. Открывает ее новая восходящая кремлевская звезда – Маленков, а отдельные заседания ведут Жданов, Андреев, Хрущев, Щербаков. Ни Молотова, ни Ворошилова, ни Кагановича среди них не было, хотя они и сидели в президиуме рядом с генсеком. В чем же они могли провиниться перед ним? Объединяло их всех только одно: Молотов и Ворошилов имели счастье или несчастье быть женатыми на еврейках, а Каганович сам был евреем! Однако сумеют ли в Берлине увидеть и должным образом оценить этот сигнал? Чтобы увидели и оценили, при рассмотрении организационных вопросов решили вывести из членов ЦК бывшего наркоминдел Литвинова и из кандидатов в члены ЦК – жену Молотова, а также вынести предупреждение брату Кагановича[50].

Политбюро еще в 1939 г. три раза рассматривало вопрос о Жемчужиной. 10 августа было признано, что она «проявила неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей», в силу чего в ее окружении «оказалось немало враждебных шпионских элементов». Поэтому решено было «провести тщательную проверку всех материалов», ее касающихся, а также «предрешить освобождение» ее с поста наркома рыбной промышленности, причем «провести эту меру в порядке постепенности». Секретарям ЦК Андрееву, Жданову и Маленкову было поручено подыскать для нее работу. Наконец, 21 ноября ее утвердили начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомата легкой промышленности РСФСР[51].

Молотов при голосовании вопроса о своей супруге имел смелость воздержаться. Есть ли какая-либо связь между этим его поступком и последующей карьерой, судить трудно. Хрущев, во всяком случае, утверждал, что ***это взорвало Сталина[52]. Но через два с половиной месяца, 6 мая 1941 г., Сталин сам решил занять пост председателя СНК. Молотов стал его заместителем, оставаясь на посту наркома иностранных дел. В этом качестве ему вечером 21 июня и было поручено вызвать в Кремль германского посла графа Ф. фон Шуленбурга для объяснений по поводу нарушения советской границы германскими самолетами, а также спросить его о причинах поспешного отъезда в Германию многих работников посольства. «Почему в Германии не публикуются миролюбивые заявления Советского правительства и распространяется так много слухов о близкой войне между СССР и Германией?»

Посол ответил: «Ваши вопросы имеют основание, но я не в состоянии на них ответить, так как Берлин меня совершенно не информирует. Конечно, я сообщу в Берлин о беспокойстве Кремля. О разного рода слухах известно и мне, но я не могу дать им никакого объяснения»[53]. Однако перед вызовом в Кремль Шуленбург руководил уничтожением в посольстве всех секретных бумаг по срочному приказу, переданному ему лично по радио из Берлина. Это были не только слухи.

В ту ночь Молотову не удалось поспать. Уже в 5 часов 45 минут утра началось новое заседание Политбюро, которое продолжалось более трех часов. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руке не набитую табаком трубку. Жуков и Тимошенко доложили обстановку. Сталин неожиданно спросил:

– Не провокация ли это немецких генералов?

– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая провокация? – ответил Тимошенко.

– Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы ***могут бомбить и города, – сказал Сталин и, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство[54].

На звонок из Кремля в посольстве ответили, что сам посол просит принять его для срочного сообщения. Молотов вышел, чтобы принять его в своем кабинете, расположенном близко от кабинета Сталина. Шуленбург появился там после 6 часов утра и заявил, что ему поручено передать Советскому правительству ноту следующего содержания: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры». Письменный текст ноты, подписанной Риббентропом, был весьма пространным и содержал перечисление множества якобы допущенных Советским Союзом нарушений договора о ненападении и договора о дружбе от 23 августа и 28 сентября 1939 г.

Молотов даже не сразу понял, о чем идет речь, и спросил: что означает эта нота? Шуленбург ответил, что, по его мнению, это начало войны. Молотов пытался спорить, доказывать, что СССР не нарушал соглашений с Германией. Но и посол был явно расстроен и подавлен выпавшей на его долю миссией, давая понять своему собеседнику, что считает действия своего правительства неоправданными и неожиданными. Завершая встречу, Молотов задал риторический вопрос: «Для чего же Германия заключила пакт о ненападении, когда так легко его порвала?» Вернувшись в кабинет Сталина, он принес всем дурную весть: «Германское правительство объявило нам войну»[55].

Сталин был растерян и подавлен. Настроение его было близким к паническому. Не случайно он заставил Молотова выступить по радио. Он так и сказал: «Нет, нет, пусть выступит Молотов, мне нечего народу сказать». Зато, конечно, ему нашлось, что сказать 9 мая 1945 г., когда он объявил по радио о том, что «наступил исторический день... великой победы народа над германским империализмом»[56].

Молотова в тот момент рядом с ним не было. Он находился в Сан-Франциско, где проходила учредительная ассамблея Организации Объединенных Наций. Всю войну и четыре года после ему пришлось отстаивать интересы СССР, как их представлял себе его хозяин, перед лицом союзников в войне против общего врага, ставших вскоре противниками в другой войне – холодной.

Приходилось выполнять и другие, не менее важные задания. Так, решением ГКО СССР от 01.01.01 г. о начале развертывания работ по созданию атомной бомбы на него было возложено общее руководство ими. Но назначенный в тот же день руководителем научно-исследовательских работ профессор выражал недовольство некомпетентностью и нераспорядительностью , вначале осуществлявшего общее руководство проектом. Вынужденный в связи с этим обращаться к другому заместителю главы правительства – , – он в январе 1945 г. пишет последнему прямую жалобу на своего шефа. Конечно же, это имело последствия. Берия тянулся к главным рычагам управления государственной машины, а атомный мог стать важнейшим из них. И Сталин поручил ему вести этот проект, призвав придать ему «русский размах». Ветераны-термоядерщики утверждали, что если бы проект не был передан в руки Берии и им по-прежнему руководил Молотов, то очень трудно было бы рассчитывать на столь результативный и быстрый успех в этом грандиозном деле[57].

Со своими непосредственными подчиненными он был ровен, холодно вежлив, почти никогда не повышал голоса и не употреблял нецензурных слов. Но порой он так мог отчитать какого-нибудь молодого дипломатического работника, не сумевшего толково доложить о положении в стране своего пребывания, что тот терял сознание.

Случалось, по-барски, пренебрежительно относился он и к военным, когда те и без того были растеряны и даже деморализованы поражениями своих войск. Как вспоминал Конев, обращался к ним «с руганью в самые тяжелые дни операций». А Жуков добавлял, что «угрожал расстрелом не раз»[58].

Неоднократный напарник Молотова по переговорам, британский премьер-министр У. Черчилль отзывался о нем как о человеке выдающихся способностей и хладнокровно беспощадном. Он «благополучно пережил все страшные случайности и испытания, которым все большевистские вожди подверглись в годы торжества революции…Его черные усы и проницательные глаза, плоское лицо, словесная ловкость и невозмутимость хорошо отражали его достоинства и искусство. Он стоял выше всех среди людей, пригодных быть агентами и орудием политики такой машины, действие которой невозможно было предсказать... Я никогда не видел человеческого существа, которое больше подходило бы под современное представление об автомате. И все же он был при этом, очевидно, разумным и тщательно отшлифованным дипломатом». Другими словами, «Сюлли, Талейран и Меттерних с радостью примут его в свою компанию, если только есть такой загробный мир, куда большевики разрешают себе доступ»[59].

Эти качества неплохо проявились и после войны, когда стали делить плоды общей победы. Уже на первой встрече министров иностранных дел пяти великих держав в Лондоне (сентябрь 1945 г.) дело порой доходило до прямых выпадов. Бевин, например, стал сравнивать политику СССР с политикой гитлеровской Германии. Молотов немедленно встал и, сказав, что не намерен выслушивать оскорбления, направился к двери. Вернулся он на свое место, только когда Бевин, опомнившись, крикнул ему вслед, что берет свои слова обратно[60].

«Он жил и процветал в обществе, где «постоянно меняющиеся интриги сопровождались постоянной угрозой личной ликвидации или безопасности»[61]. На заседании Высшего военного совета 1 июня 1946 г., поддерживая Сталина, который добивался расправы над Жуковым, Молотов обрушился на маршала с обвинениями, которые иначе, как «клеветническими», трудно назвать[62]. Но попадал он и сам в неприятные ситуации. Его первый заместитель Вышинский, обычно подстраивавшийся под мнение шефа и иногда бывавший слишком угодлив, порой «взбрыкивался»[63]. Но это было скорее исключением из правил.

В 1948 г. тучи над его головой стали действительно сгущаться. 25 марта было признано неправильным, что он не согласовал с Политбюро, то есть со Сталиным, вопрос о выступлении советского посла Панюшкина на одном из митингов в США и о содержании этого выступления. А уже 29 марта «в связи с перегруженностью» была удовлетворена его просьба об освобождении от участия в заседаниях бюро Совета министров СССР «с тем, чтобы т. Молотов мог заняться главным образом делами по внешней политике»[64].

Как-то на заседании Политбюро ему дали прочитать чекистские материалы на его жену. У Молотова, как он потом признавался, «коленки задрожали». Ведь его жену обвиняли в страшных преступных связях. А Сталин подходит нему и говорит:

– Тебе надо разойтись с женой.

Когда сообщил ей об этом, она сказала:

– Если это нужно для партии, значит, мы разойдемся.

И разошлись. В феврале 1949 г. ее вызвали в ЦК и арестовали, обвинив в подготовке покушения на Сталина[65].

А 4 марта того же года и самого Молотова снимают с поста министра иностранных дел, хотя и оставив одним из первых заместителей председателя Совета министров. А 6 апреля ему, десять лет занимавшемуся вопросами внешней политики, как бы в насмешку поручают возглавить бюро Совмина по металлургии и геологии. Правда, уже очень скоро, 12 июня, его освободили от этой должности и обязали «сосредоточить свою работу на руководстве делами Министерства иностранных дел и внешнеполитической комиссии ЦК»[66].

Все эти непрерывные перестановки могли свидетельствовать об определенной тенденции в отношениях Сталина и Молотова. 1 сентября 1949 г. произошла очередная реорганизация работы Совета министров. Его бюро преобразовали в президиум, а председательствование на его заседаниях возложили поочередно на Берию (за два дня до этого отчитавшегося об успешном испытании атомной бомбы), Булганина, Маленкова, Кагановича и Сабурова. Молотова в этом списке не оказалось[67].

И к Сталину на заседания всякого рода узких троек, пятерок и семерок его уже приглашают все реже и реже. Правда, когда Молотов бывал там, то держался с достоинством и по принципиальным вопросам высказывался по-прежнему смело. Пожалуй, он был тогда единственным членом Политбюро, который иногда возражал самому вождю. «Его замечания и некоторое проявление упорства мне нравились, – вспоминал позже Хрущев. – Поэтому я к Молотову относился очень с большим уважением, хотя с точки зрения его работы, умения работать, у меня было свое критическое мнение о нем»[68]. В 1952 г. ему доверяют открыть XIX партийный съезд. На нем он восседает в президиуме. Приготовил он и речь страничек эдак на 20. Однако члены Политбюро ему отсоветовали: «Не выступай! Сталин будет недоволен»[69].

А на первом же после съезда пленуме ЦК, 16 октября, при выборах руководящих партийных органов Сталин вдруг обрушивается на него. Он обвинил Молотова в правом уклоне, припомнив ему, что тот в 1946 г. предложил повысить заготовительные цены на хлеб до уровня закупочных[70]. Припоминал Сталин и другого рода грехи, обвинил в отсутствии большевистской твердости и предположил, что в случае какого-нибудь внешнего осложнения тот может пойти на нежелательные уступки.

Гнев вождя был обусловлен отнюдь не исключительно подозрением в шпионаже. Из записей выступлений Сталина на этом пленуме, сделанными первым секретарем Курского обкома партии , явствует, что в отношении Молотова диктатора одолевали другие сомнения, выраженные им следующим образом:

- Молотов — преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. …Чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям? Это грубая политическая ошибка товарища Молотова. …На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве это недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым. …Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известно товарищу Жемчужиной. …Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.[71]

Ясно, что Сталин, продолжая в общем-то доверять Молотову (в противном случае он не стал бы разводить его с Жемчужиной, а просто расправился с обоими), был серьезно обеспокоен его, как тогда выражались, “беспечностью” и “ротозейством”. Как полагал вождь, “притуплением политической бдительности” его старого соратника могли воспользоваться “еврейские националисты”, проникшие даже в его семью. Поэтому выглядят перевернутыми по смыслу с ног на голову слова, сказанные Молотовым через много лет: “Она (Жемчужина. - Г. К.) из-за меня пострадала… Ко мне искали подход, и ее допытывали… чтобы меня, так сказать, подмочить”.[72]

Совершенно очевидно, что главным действующим лицом в этой политической и личной драме был не Молотов, а Жемчужина, которую Сталин распорядился в конце января 1953 г. доставить из кустанайской ссылки в Москву. Закодированная в оперативной документации как секретный “объект-12” она снова подверглась допросам, но только в связи с показаниями арестованных врачей Виноградова, Вовси и Когана, и от нее не домогались оговора того, с кем она формально была разведена.

То же самое можно сказать и в отношении бывшего заместителя Молотова в НКИД и советского посла в Великобритании , арестованного МГБ 19 февраля 1953 г. в качестве “еврейского националиста”. По тому же обвинению были взяты под стражу и три работавших вместе с ним в Лондоне сотрудника советского посольства, в том числе (Эрнст Генри). От них также не требовали компромата на Молотова. Поэтому сделанное спустя много лет Э. Генри в одном из интервью гипотетическое и не подкрепленное какими-либо доказательствами заявление о том, “что готовился процесс против Молотова и что его и нас вместе с ним спасла только смерть Сталина”[73], также нельзя признать убедительным.

В коллективном руководстве

Между тем дни вождя были сочтены. 5 марта 1953 г. он скончался, и его соратники сформировали так называемое коллективное руководство. Во главе правительства был поставлен Маленков. Он же стал председательствовать на заседаниях Президиума ЦК. «Способный аппаратчик», – так кратко отзывался о нем Молотов. Сам он стал одним из трех его первых заместителей, снова возглавил Министерство иностранных дел и вошел в сокращенный до 10 человек Президиум ЦК. Другим первым заместителем и министром внутренних дел стал Берия – «беспринципный человек», к тому же «активный», но «социализма не признает». Еще одним первым заместителем и министром обороны сделали Булганина – человека, который «действительно ничего не представляет… куда подует ветер, туда он и идет». А вот работу в ЦК доверили Хрущеву – человеку, «безусловно, реакционного типа», который «только примазался к коммунистической партии» и «не верит ни в какой коммунизм»[74]. Вместе с этими людьми и пришлось теперь работать Вячеславу Михайловичу.

После похорон вождя Берия привез Молотова на Лубянку и в собственном кабинете вручил ему срочно привезенную из ссылки жену. 25 марта Президиум ЦК КПСС восстановил ее в партии. Затем Берия предложил широкую амнистию. Реалистичнее, чем раньше, новое советское руководство смотрело и на проблемы внешней политики. Трояновскому вернуться в МИД своим помощником, Молотов говорил, что начинается очень важный этап советской внешней политики, когда предстоит добиваться снижения напряженности с Западом. Вместе с тем потребуется «определенная осторожность, дабы западные противники не восприняли наш новый курс как проявление слабости»[75].

16 апреля Д. Эйзенхауэр, недавно избранный президентом США, выступил в обществе издателей и газетных редакторов. Он призвал новое советское руководство использовать имеющийся «шанс утвердить мир» конкретными шагами, направленными на достижение договоренности о прекращении военных действий в Корее, заключение договора с Австрией, освобождение военнопленных, которые продолжали содержаться в СССР после войны, и реальный прогресс в деле разоружения. О том, что в советском руководстве это выступление было воспринято довольно серьезно, свидетельствовало то, что оно было полностью опубликовано в советской печати. Президиум ЦК поручил МИДу подготовить проект ответа. Составлял его Молотов вместе с главным редактором «Правды» Шепиловым и политическим обозревателем этой газеты Ю. Жуковым. Через три дня документ был готов, утвержден Президиумом ЦК и опубликован в «Правде» в качестве передовой статьи без подписи. Такая форма ответа отражала ситуацию в коллективном руководстве, когда первый среди равных еще не обозначился. По содержанию ответ в целом был позитивным, хотя «конечный продукт оказался, может быть, менее конструктивным, чем следовало, но Молотов оставался Молотовым, и он не склонен был раскрывать свои объятия, не удостоверившись в том, что взаимность ему обеспечена»[76].

Не остался в стороне от начавшегося диалога и британский премьер-министр У. Черчилль. Выступая месяц спустя в парламенте, он призвал великие державы без долгих отлагательств собраться на конференцию на высшем уровне, чем вызвал раздражение заокеанских политиков, не одобрявших несогласованные инициативы. В дальнейшем советская дипломатия в какой-то мере пыталась использовать попытки Лондона проводить более независимую от Вашингтона политику.

Между тем отношения между членами Президиума ЦК не были ровными. Берия при случае ставил в упрек Молотову чрезмерную напористость внешней политики страны в недавнем прошлом. Молотов бурчал, что его критикуют зря, ибо он «только выполнял решение ЦК», то есть Сталина[77]. Но выпады эти терпел до поры до времени. И когда Берия предложил согласиться на объединение Германии в обмен на ее нейтралитет, возмутился. Его негодование разделил Хрущев. Последний и сколотил коалицию против Берии, которого Никита Сергеевич предложил удалить из коллективного руководства. Молотов присоединился к Хрущеву в числе первых. Однако потребовал, чтобы к Лаврентию Павловичу, как человеку очень опасному, были применены самые решительные меры. Что и последовало 26 июня 1953 г. Но до этого пришлось ловчить, усыпляя бдительность палача-реформатора, идти на чрезмерные уступки. Молотов нервничал, и эта нервозность сказывалась на его окружении.

Избавившись от Берии и взвалив на него одного вину за провалы и преступления, «коллективное руководство» попыталось решить наиболее острые социально-экономические проблемы. Конкретным проявлением серьезных сдвигов во внутриполитической жизни СССР стал поиск новых подходов в определении основополагающих тенденций развития народного хозяйства страны. В этом русле и следует рассматривать попытки повернуть экономику к решению проблемы ускоренного развития сельского хозяйства, пищевой и легкой промышленности, производства товаров народного потребления.

Неизвестно, располагали ли наследники Сталина обобщенной информацией о потреблении продуктов питания или довольствовались собственными наблюдениями, отчетами и письмами с мест. Во всяком случае, официальные данные на этот счет были опубликованы много позже. И они свидетельствовали о том, что граждане СССР питались не лучше, чем подданные Российской империи. Молотов спустя 23 года, отвечая на вопрос, доходило ли до них, что 60 рублей в месяц рабочему не хватает, отвечал, что очень даже доходило, что знали, но не все могли сделать как надо: «Пока существует империализм, народу очень трудно улучшать жизнь, нужна оборонная мощь и многое другое»[78].

И все же желание нового не было чуждо и для самых, казалось бы, консервативно настроенных деятелей. Тот же Молотов, докладывая партийному активу МИДа об итогах июльского пленума ЦК КПСС, высказал мысль, которая удивила многих. Он заявил: *** «Однопартийная система при всех ее преимуществах имеет и существенные недостатки. Различного рода сомнительные элементы, которые в иных случаях оказались бы в других партиях, в карьеристских целях вступают в КПСС, засоряя и дискредитируя ее» ***. Ни до, ни после, вспоминал , он «больше ничего подобного от него не слышал»[79].

Стал проявлять свою сущность Хрущев: предложил освоить 13 млн. гектаров целинных и залежных земель на востоке и юго-востоке страны, дабы обеспечить страну продовольственным зерном в короткие сроки и довольно дешево. Все члены Президиума активно поддержали его.

Сомнения, а потом и возражения стал выдвигать Молотов, говоривший, что целинные земли малоэффективны, это сомнительное дело[80]. Он полагал, что лучше необходимые для этого средства использовать для подъема земледелия в европейской части СССР[81]. Его смущал размах намечавшейся кампании. Вот против этого он и выступал, причём довольно резко, «в обостренной форме». Так что, даже если разногласия Молотова с Хрущевым возникали лишь из-за масштабов целинной кампании, спорили они, признавал он, довольно резко.[82]

Не понравилось Молотову и предложение Хрущева о либерализации планирования посевов сельскохозяйственных культур, он настаивал на том, что хотя бы посев зерновых культур надо планировать из центра. В результате постановление ЦК КПСС и Совмина «Об изменении практики планирования сельского хозяйства» было подписано Хрущевым и Булганиным только 9 марта 1955 г.[83] Год был потерян[84].

Развитию подобного рода разногласий помешала чрезвычайная занятость Вячеслава Михайловича внешней политикой. На главном своем поприще он еще некоторое время оставался неоспоримым авторитетом и продолжал проводить линию на прощупывание позиций противника на международной арене без излишней пропагандистской канонады. Благо вскоре скончался наиболее отличавшийся в этой взаимной перестрелке его первый заместитель .

Вяло текущий обмен мнениями о созыве конференции великих держав на высшем уровне в конце 1953 г. вылился в договоренность о встрече министров иностранных дел четырех держав. Она и состоялась в январе–феврале 1954 г. в Берлине. В центре ее внимания находился германский вопрос. А поскольку позиции СССР и Запада здесь не стыковались вообще, то дело ограничилось стремлением каждой стороны представить свою позицию в наиболее привлекательном виде для мирового (особенно для немецкого) общественного мнения. Молотов старался продемонстрировать свой новый имидж, отличный от образа твердокаменного сталинского наркома прошлых лет. И в том, что касалось внешней манеры поведения, это ему вполне удавалось. Даже Даллес не скупился на комплименты в его адрес. На одном из обедов он сказал, что считает его дипломатом с выдающимися способностями и опытом. Тот поскромничал, сказав, что считает себя во внешней политике новичком, поскольку начал заниматься ею только в 1939 г. Однако добавил, что сорокалетний опыт внутриполитической, хозяйственной деятельности пригодился ему и в дипломатии.

– Вам, с вашими данными, – место на Уолл-стрите! – пошутил госсекретарь.

– У меня нет для этого денег, – попытался возразить советский министр.

– Уолл-стрит для того и существует, чтобы делать там деньги, – назидательно продолжил Даллес [85].

По ходу Берлинской конференции становилось все более очевидным, что если по ряду вопросов (германский, австрийский, коллективная безопасность в Европе) переговоры зашли в тупик, то в ситуации по восточному направлению просматривалась возможность продвижения вперед. К этому моменту в Корее наступило затишье, КНР стремилась обрести международную легитимность, и усилия советской дипломатии были направлены на то, чтобы поддержать ее, помочь ей приобщиться к грандам мировой политики. И если прямой путь к этому через ООН оставался закрытым, можно было попытаться сделать это через международные конференции по проблемам Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. К этому и вела дело советская делегация в Берлине. В конечном итоге договорились созвать в Женеве совещания по окончательному мирному урегулированию в Корее и по поискам мира в Индокитае с участием министров иностранных дел не только СССР, США, Великобритании и Франции, но и КНР, а также противостоящих сторон в Корее, Вьетнаме, Лаосе и Камбодже.

В конце апреля 1954 г. такая конференция собралась. Заседания поочередно вели Молотов и А. Иден. Они неплохо ладили между собой, и в результате были выработаны соглашения, предусматривавшие прекращение всех военных действий в Индокитае, вывод оттуда французских войск, проведение свободных выборов в Лаосе, Камбодже и Вьетнаме. Американцы этих соглашений не подписали, заявив только, что принимают их к сведению.

Еще один очень серьезный позитивный момент этой встречи – участие в ней премьер-министра и министра иностранных дел КНР Чжоу Эньлая. Его появление на международной арене сразу же оказалось в центре внимания политиков и журналистов. А он умел себя подать, не прятался от людей, посетил различные достопримечательности Швейцарии и даже побывал в гостях у Ч. Чаплина, жившего тогда неподалеку от Женевы. Это было большим контрастом с Молотовым, который сидел, как взаперти, на нашей вилле, никуда не выезжая и ни с кем в неофициальной обстановке не встречаясь. Только в конце его пребывания в Женеве туда приехала , которая чуть ли не силком заставила его совершить с нею короткую экскурсию[86].

В августе 1954 г. Национальное собрание Франции отклонило договор об учреждении «европейского оборонительного сообщества» с участием ФРГ. Это вызвало эйфорию в Москве. Казалось, рушатся планы империалистов и реваншистов относительно ремилитаризации Западной Германии. Однако уже 23 октября представители государств-членов НАТО согласились принять в свои ряды ФРГ, а ее правительство считать «единственным представителем немецкого народа в международных делах». Надежды, что французский парламент еще раз откажется дать свое согласие на включение немцев в военную структуру Запада, оказались напрасными.

Между тем, как позднее признавался Хрущев, если бы он сам и его коллеги по коллективному руководству «с меньшим авторитетом, чем Молотов в международных вопросах, занялись этим вопросом, то мы, возможно, совершенно по-другому повернули бы дело, и, возможно, не было бы и Парижских соглашений, возможно, по-другому бы сложилась обстановка». Но «пустили это на самотек Молотова»[87]. Эту реплику можно понимать как своего рода признание того, что осенью 1954 г. советская дипломатия могла не допустить включения ФРГ в НАТО, проявив инициативу, которая могла бы заинтересовать наших бывших союзников. Возможно, что такая инициатива обсуждалась в Президиуме ЦК, но министр иностранных дел был против, и все закончилось ничем. Возобладала твердая линия угроз и ультиматумов.

Тем временем роль Хрущева в определении внешнеполитической линии СССР становилась более заметной. Одновременно активизировалась и сама советская дипломатия. Были предприняты более серьезные шаги, направленные на разрядку международной напряженности. И тут появились трещины в отношениях между Хрущевым и Молотовым, которому явно не импонировала какая-либо спешка в развязывании австрийского узла. По наблюдениям его помощника, министр скорее склонялся к тому, чтобы обсуждать эту проблему одновременно с германской и тем самым иметь большую свободу маневра по обоим вопросам[88]. Хрущева же такие тонкости мало волновали, он был заинтересован прежде всего в том, чтобы скорее убрать преграды, стоящие, по его убеждению, на пути к международной разрядке.

На сессии Верховного Совета СССР 8 февраля 1955 г. Молотов предупреждал, что ратификация Парижских соглашений станет главным препятствием на пути решения германской проблемы. Он считал, что после того, как Западная Германия превратится в милитаристское государство, станет невозможным объединение этой части Германии с миролюбивой ГДР. Отказ от Парижских соглашений и достижение соответствующего соглашения между Францией, Англией, США и СССР сделали бы реальным в том же году проведение общегерманских свободных выборов, имеющих целью восстановление единства Германии на миролюбивых и демократических началах, как говорил Молотов в Верховном Совете. В этом смысл сделанного 15 января заявления Советского правительства по германскому вопросу[89].

Если бы такое предложение было выдвинуто раньше, оно могло бы иметь больше шансов на успех. Теперь же «поезд уже ушел», и мало кто на Западе соглашался возвращать его назад. Очевидно, в Москве это прекрасно понимали. «Ввиду складывающейся новой обстановки в Европе, – говорил Молотов, – Советский Союз, как и другие миролюбивые государства, против которых направлены Парижские соглашения, не будет сидеть сложа руки. Они должны будут предпринять соответствующие меры для дальнейшего укрепления своей безопасности и для обеспечения мира в Европе». Молотов упомянул о начавшихся консультациях по подготовке договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и семью его восточноевропейскими союзниками. И добавил: к мероприятиям на случай образования западноевропейских военных группировок с участием ремилитаризированной Западной Германии следует также отнести создание объединенного военного командования указанных восьми стран[90]. И в мае 1955 г. подписывается Варшавский договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи с Польшей, Чехословакией, Венгрией, Румынией, Болгарией и Албанией, а также с Восточной Германией.

Одновременно, несмотря на противодействие того же Молотова, советское руководство согласилось вывести свои войска из Австрии в обмен на ее постоянный нейтралитет и обязательство никогда не объ-единяться с Германией. Полгода австрийский вопрос обсуждался на нескольких заседаниях Президиума ЦК. Министр же продолжал считать вывод войск ослаблением наших позиций в Австрии. Ему возражали[91]. Хрущев неоднократно спрашивал: «Может быть, хочешь воевать?» Тот, разумеется, отвечал отрицательно. «Тогда, – подводил итог Хрущев, – выведем наши войска»[92].

Молотов же продолжать стоять на своем. Его попросили представить другой проект. Он должен был это сделать еще до январского пленума ЦК. И вот как-то, уже перед сессией Верховного Совета, на которой предстояло оформить отставку Маленкова, Микоян во время прогулки с Молотовым говорит: «Вячеслав, не лучше ли в твоей речи, поскольку она программная и происходит смена председателя Совета министров, внести по Австрии новое предложение, предусматривающее гарантию от ее нового присоединения к Германии?» Молотов обещал подумать. Подумал и действительно в своей речи 8 февраля на сессии Верховного Совета СССР намекнул на возможность заключения государственного договора с Австрией еще до окончательного решения германского вопроса. А потом говорил другим: «Хорошо, что Микоян подсказал мне в отношении отделения Австрии от Германии»?[93].

Что касается Хрущева, то тот, просмотрев проект этого выступления, целиком его одобрил, что позже признавал своей ошибкой и объяснял её тем, что он и его коллеги ещё не чувствовали себя уверенными в такой сфере, как дипломатия, и продолжали считаться с более опытным Молотовым[94].

Но коль коллективное руководство решило продемонстрировать на примере решения австрийского вопроса воё искреннее стремление к уменьшению международной напряженности, оно отрицательно прореагировало на то, что, Молотов, внося свои предложения по проекту Государственного договора с Австрией, потребовал, чтобы, уходя оттуда, СССР оставил за собой право ввода туда войск, сохранив там какой-то символический контингент. Это требование было единодушно отвергнуты. Правда, только после большого спора с ним на заседании Президиума ЦК[95].

Понаблюдав за медленным ведением переговоров Министерством иностранных дел, Хрущев стал напрямик договариваться с австрийским канцлером Ю. Раабом и, пригласив его в Москву, быстро довел дело до завершения. На большом обеде в Екатерининском зале Кремля было поднято более 30 тостов за предстоящее подписание Государственного договора, за будущий нейтралитет Австрии, за мир и обоюдную дружбу. Обе стороны были довольны[96]. Но, когда большинство присутствовавших покинуло зал, Хрущев обратился к руководящим работникам МИДа – заместителям министра Громыко, Зорину, Семенову и члену коллегии Ильичеву (самого Молотова не было, он был в отъезде) – и принялся их критиковать:

– Почему так получается, что на заседаниях Президиума ЦК один Вячеслав Михайлович всегда выступает по вопросам внешней политики? А где все другие коммунисты Министерства иностранных дел? Видимо, ваша ведомственная дисциплина выше партийной. Молотов, кажется, приучил вас держать язык за зубами[97].

Молотов же, ничего не ведая об этом, говорил всем, что очень доволен итогами переговоров с австрийцами. Он потом стал даже говорить, что «никогда не был против»[98]. 15 мая 1955 г. им от имени СССР был подписан в Вене государственный договор с Австрией.

Между тем Хрущев поехал мириться к югославскому «ренегату» Тито. Пытался было Молотов воспротивиться такому унижению, да схлопотал выговор на пленуме ЦК в июле 1955 г.

Характерным для его умонастроений стал небольшой эпизод, происшедший в США по дороге в Сан-Франциско, на юбилейную сессию ООН. Заинтересовавшись местом, мимо которого проходил поезд, он захотел свериться с картой. Таковой у помощников не оказалось, и он, обругав их всех «безмозглыми», надулся. Что делать? Попросили сопровождавшего их представителя госдепартамента, и тот принес красочную карту с указанием всех станций по пути. Но курьез в том, что на ней были одновременно обозначены все расположенные рядом крупные военные лагеря и базы. Министр ужаснулся: «Это провокация! Нам нарочно подсунули эту карту, а потом дадут сообщение в печати, что Молотов по дороге занимался сбором секретной информации. Вернуть сейчас же!» Пришлось опять идти к представителю госдепартамента. Тот рассмеялся и сказал, что ничего секретного в этой карте нет, ее можно получить бесплатно на каждой станции. Молотов же был явно удовлетворен своей бдительностью[99].

В Сан- беседовал с государственным секретарем США . Разговор обычно был жесткий и походил скорее на диалог глухих. Это было символическое противостояние наиболее ярких представителей двух идеологических систем. И пока они и им подобные находились у власти, «холодная война» не имела никаких шансов на потепление, а советско-американские отношения не могли продвинуться ни на шаг[100].

В июле 1955 г. в Женеве впервые после войны встретились главы государств и правительств четырех великих держав – СССР, США, Англии и Франции. Булганин формально возглавлял советскую делегацию в составе Хрущева, Молотова и нового министра обороны Жукова. Советские руководители разъезжали по Женеве в открытых автомобилях и почти без охраны, показывая, что сталинские времена зашторенных лимузинов ушли в прошлое. Газеты тут же отметили, что в отличие от Хрущева и Булганина президент и госсекретарь США передвигаются по городу в бронированных машинах с многочисленной охраной.

В повестке дня совещания стояли вопросы: германский, о коллективной безопасности в Европе, о разоружении и о расширении контактов между Западом и Востоком. Ни по одному соглашения достигнуть не удалось. И все же стороны разъезжались довольные друг другом, ибо переговоры велись не только откровенно, но и доброжелательно, без взаимных угроз и резких выпадов. К тому же в ходе встречи, пожалуй, впервые проявились признаки того, что руководители ведущих держав мира понимают общую необходимость не допустить ядерной войны[101].

Молотов в Женеве находился в тени, даже министру обороны маршалу иностранные государственные деятели и журналисты уделяли больше внимания. Ближайшим сотрудникам Молотова становилось все более очевидным, что он стал обузой для советской внешней политики в ее новом варианте.

Осенью 1955 г. Молотову «под нажимом ЦК» пришлось пойти на такое унижение, как публичное признание неправильности его заявления о том, что в СССР построены лишь основы социализма, а не сам социализм.

В октябре–ноябре того же года министры иностранных дел четырех держав снова собрались в Женеве, дабы конкретизировать поиски ответов на вопросы, поднятые главами правительств. Главным из них оставался германский. Англичане внесли предложения, которые вроде бы заслуживали внимания. Среди них: создание демилитаризованного коридора между Западом и Востоком, заключение пакта о взаимной безопасности, выработка соглашения, определяющего количество вооруженных сил сторон. Судя по воспоминаниям , у него сложилось впечатление, что, «добиваясь объединения Германии, западные делегации готовы были пойти на дальнейшие серьезные уступки», в результате которых «советская сторона могла бы получить гораздо больше того, что она получила в результате объединения Германии в 1990 году». И виной тому, что конференция закончилась ничем, он считает во многом личные амбиции: «Вероятно, Хрущев просто не хотел, чтобы Молотов, отставка которого была уже предрешена, заработал под занавес какие-либо лавры. Для такого предположения у меня есть серьезные основания. Дело в том, что когда на конференции министров был объявлен перерыв, Молотов и Громыко отправились к Хрущеву, который в это время отдыхал в Крыму… По дороге из их разговоров узнал, что они везут на согласование какие-то важные предложения, принятие которых может привести к успеху конференции. Однако после разговора с Хрущевым оба вышли от него понурые и злые. Конференция министров в итоге оказалась столь же бесплодной, как и предшествующий ей саммит»[102].

Не удалось остановить Хрущева и на ХХ съезде КПСС, где он вдруг обрушился на великого вождя и учителя. В частных разговорах даже с официальными лицами Молотов продолжал оставаться верным своему кумиру. Публично он молчал: партийная дисциплина обязывала. В мае 1956 г. Молотов был отстранен от руководства МИДом. Статус его как члена Президиума ЦК продолжал снижаться.

Когда секретарь ЦК КПСС представил результаты работы комиссий по проверке в местах лишения свободы обоснованности осуждения обвиненных в политических, должностных или хозяйственных преступлениях и сообщил, что из рассмотренных дел на 176 325 человек были освобождены 100 139 (в том числе 50 944 осужденных за политические преступления), Молотов возмущался, что много выпустили[103].

Сам он председательствовал в созданной еще 13 апреля 1956 г. комиссии по изучению материалов открытых судебных процессов по делам Зиновьева, Тухачевского, Бухарина, Рыкова и других. Споры шли самые острые. Позиция Молотова и Кагановича была совершенно определенной и твердой с самого первого заседания. Они говорили о том, что процессы были правильные, что они были в интересах партии. После многих споров и предъявления серьезных документов они, наконец, начали с чем-то соглашаться. Каганович стал говорить о допущенных «излишествах». Молотов же утверждал их «политическую целесообразность». И говорил при этом: «Я не часто менял свои мнения, свои позиции. Я тверд в своих решениях и непоколебим в защите ленинизма»[104].

Весной 1957 г. неугомонный Никита задумал передать управление промышленностью и строительством на места и стал ликвидировать отраслевые министерства. Его пытались урезонить, но он совсем перестал считаться с мнением своих коллег.

В июне того же года Молотов, Маленков и Каганович сумели создать антихрущевскую коалицию и решили снять его с поста первого секретаря ЦК, поставив на безнадежное дело – сельское хозяйство. Вышло все иначе. Молодые, недавно вкусившие власть, первые секретари обкомов считали тогда Хрущева не только гарантом своей личной безопасности, но и увидели в создаваемых им совнархозах усиление экономической самостоятельности местных властей. Вот почему ему не стоило большого труда вызвать их к себе на помощь в Москву. Трехдневные заседания Президиума ЦК переросли в пленум Центрального комитета, на котором и произошло избиение младенцев. Они были объявлены антипартийной группой и исключены не только из Президиума ЦК, но и из самого ЦК. Как это обычно случается при сокрушительном поражении, стали раздаваться мольбы о пощаде и обещания исправиться. Лишь один Молотов отказался покаяться.

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ ***увидел в том, что Молотов «до конца верен себе», как раз его преимущество по сравнению с другими членами «антипартийной группы». ***Правда, преимущество это, с его точки зрения, было негативным. Непреклонным ленинцем и сталинцем он и продолжал оставаться до конца своей жизни. Ленина он считал гением, Сталина – великим, почти гениальным. Но и Хрущева, хоть и не любил и не жаловал, за дурака не принимал[105].

Выставленный из высшего партийного и государственного руководства, Молотов в течение последующих четырех лет продолжал работать в дипломатическом ведомстве. Правда, ***поначалу одна страна (западноевропейская), а затем другая (латиноамериканская) отказали ему в агремане. Пришлось направлять его в Монголию[106].

Вернувшись довольно скоро в Москву, Молотов стал жить на улице Грановского в двухкомнатной квартире, предоставленной ему после выселения из особняка на Ленинских горах. Его иногда видели в расположенной по соседству библиотеке имени Ленина. Читал он там протоколы партийных съездов и другую историческую литературу. На вопросы любопытных, пишет ли мемуары, отвечал отрицательно. Гораздо чаще его видели прогуливающимся недалеко от дома. «Всегда тщательно одет, вид холеный и здоровый, невзирая на возраст, взгляд бывает пронзительным. Жена – маленькая, сухонькая, согбенная. Выглядело весьма достойно, как бережно вел он ее под руку»[107].

И все же, проговариваясь, невольно признавая, что провал всех усилий революционеров переделать человеческую природу обусловлен объективными условиями, он так и не переставал сожалеть о том, что пока что это никому не удалось.

[1] Некрасов В. Трагедия моего поколения // Литературная газета. 1990. №37. С.15.

[2] Выписка из донесения начальника Казанского губернского жандармского управления в Департамент полиции от 9 июня 1910 г. Копия, посланная начальником Главного архивного управления СССР в ЦК КПСС 12 февраля 1962 г. // Центр хранения современной документации (далее – ЦХСД). Ф.5. Оп.30. Д.30. Л.15.

[3] Чуев Ф. 140 бесед с Молотовым. М., С.240.

[4]Там же. С.137.

[5] Документы о ссылке тов. Молотова в Иркутской губернии // Правда. 19марта. С.2.

[6] Указ. соч. С.147.

[7] Там же. С.153.

[8] Там же. С.154.

[9] Там же. С.150.

[10] Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП (б) (март 1917 г.) // Вопросы истории КПСС. 1962. №3. С.143.

[11] Там же. С.146, 148–149; Правда. 19марта. С.1.

[12] Чуев Ф. Указ. соч. С.217; 137.

[13] Там же. С.418.

[14] Там же. С.169.

[15] См.: Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т.8. М., 1977. С.568, 570.

[16] См.: Сатюков  на XXII съезде КПСС // XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. Т.2. М., 1962. С.351–352; 168.

[17] Указ. соч. С.172.

[18] Там же. С.227; 200.

[19] Ленин  собрание сочинений. Т.44. С.392–393.

[20] Указ. соч. С.181; 212–213.

[21] См.: Аросева О. Гастроли в шляпке пани Моники // Парламентская газета. 20июня. С.18.

[22] Указ. соч.. С.215.

[23] Там же. С.220.

[24] Там же. С.304.

[25] Молотову 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С.71, 72, 74.

[26] Тетюшев  партии за генеральную линию против правого уклона в ВКП (б) в период между XV и XVI съездами // Вестник Московского университета. ***Серия 8. История. 1961. №3. С.12, 13.

[27] Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. Н. Ковалева и др. М., 1998. С.723.

[28] Сталин . Т.11. С.226.

[29]Молотову 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С.166–168.

[30] Там же. С.220, 222, 247.

[31] Шверник  на XXII съезде КПСС // XXII съезд… Т.2. М., 1962. С.216.

[32] См.: Аросева О. Указ. соч. С.18.

[33] Указ. соч. С.418.

[34] Там же. С.410–413.

[35] Трояновский  годы и расстояния. История одной семьи. М., 1997. С.86–87.

[36] Указ. соч. С.393, 458–459.

[37] Там же. С.356, 360.

[38]***Там же. С.360 – 361, 364.

[39] См.: Яковлев  очень торопились, когда речь шла о расстрелах: Интервью председателя Комиссии по реабилитации при президенте РФ // Независимая газета. 20октября. С.12.

[40] Правда. 1937. 7 ноября. С.1.

[41]***Рядом со Сталиным. Из неопубликованных дневников Г. Димитрова. / Латышева. // Совершенно секретно. 1990. №12. С.19.

[42] См.: Коммерсантъ. 1990. №22. С.14; Волкогонов Д. Триумф и трагедия. Политический портрет . Кн.1. Ч.2. М., 1989. С.277.

[43] Молотов, Маленков, Каганович... С.421.

[44] Правда. 19сентября С.1.

[45] См.: Правда. 19сентября. С.2.

[46] Цит. по: Мельтюхов  шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941 (Документы, факты, суждения). М., 2000. С.179.

[47] См.: История Эстонской ССР. Т. III.-Таллин, 1974. С.432.

[48] Бережков  дипломатической службы. М., 1972. С.22. Там же. С.30.

[49] ***Там же. С.53.

[50] Правда. 19февраля. С.1.

[51] Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов / Сост. и др. М., 1995. С.171, 172.

[52]См.: Рядом со Сталиным. Из неопубликованных дневников Г. Димитрова. С.19; Хрущев . Власть. Люди. Воспоминания. Кн.1. – М.: «Московские новости», 1999. С. 193.

[53] Городецкий Г. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 1999. С.346–347.

[54] Жуков  и размышления. Ч.2. М., 1990. С.9.

[55] 1941 год. Документы. Кн.2. М., 1998. С.417–419, 432.

[56] ***Правда. 19мая. С.1; Красная звезда. 19января. С.2.

[57] См.: Байбаков Н. А. От Сталина до Ельцина. М., 1998. С.98–100.

[58] Молотов, Маленков, Каганович.... С.178.

[59] Черчилль У. Вторая мировая война. Т.1. М., 1954. С.336–337.

[60] Трояновский . соч. С.125.

[61]Черчилль У. Указ. соч. С.336 .

[62] Молотов, Маленков, Каганович… С.178.

[63] Трояновский . соч. С.126.

[64] Жуков  Кремля: Сталин, Молотов, Берия, Маленков. М., 2000. С.448–449.

[65] Чуев Ф. Указ. соч. С.466, 473, 475.

[66] См.: Жуков . соч. С.508, 514.

[67] Там же. С.515.

[68] Хрущев Н. С. Воспоминания. С.18.

[69] *** Указ. соч. С. 464.

[70] Молотов, Маленков, Каганович… С.163.

[71] Ефремов борьбы и труда. С. 12-14.

[72] Цит. по: Чуев сорок бесед с Молотовым. С. 466.

[73] Письмо “исторического оптимиста” // Дружба народов. 1988. № 3. С. 239.

[74] Указ. соч. С. 323.

[75] Трояновский . соч. С.170.

[76] Там же. С.176.

[77] Там же. С.201.

[78] Чуев Ф. Указ. соч. С.264.

[79] Трояновский . соч. С.173.

[80] Сабурова на пленуме ЦК КПСС 11 мая 1955 г. Стенограмма вечернего заседания // Российский государственный архив новейшей истории (далее – РГАНИ). Ф.2. Оп.1. Д.160. Л.112.

[81] См.: Молотов, Каганович, Маленков... С. 107.

[82]Молотова на Пленуме ЦК КПСС 12.07.55. Стенограмма утреннего заседания. // РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 161. Л.

[83] Хрущева и на выступление // Молотов, Маленков, Каганович… С.354; См.: Правда. 19марта. С.1.

[84] Мыларщикова // Молотов, Маленков, Каганович… С.377.

[85] Трояновский . соч. С.178.

[86] См.: Там же. С.181.

[87] Стенограмма вечернего заседания пленума ЦК КПСС 11 июля 1955 г. // РГАНИ. Ф.2. Оп.1. Д.160. Л.104.

[88] См.: Трояновский  соч. С.183.

[89] Выступление министра иностранных дел на сессии Верховного Совета СССР 8 февраля 1955 года // Правда. 1955. 9 февраля. С.3.

[90] Там же.

[91] См.: Микояна на пленуме ЦК КПСС 11 июля 1955 г. Стенограмма утреннего заседания // РГАНИ. Ф.2. Оп.1. Д.159. Л.83, 85–86.

[92] Хрущев  с итальянским издателем Эйнауди 24 февраля 1964 г. // Политика (Белград). 19марта. С.4.

[93]Микояна… Л.87.

[94] Хрущева во время выступления на пленуме ЦК КПСС 11 июля 1955 г. // РГАНИ. Ф.2. Оп.1. Д.160. Л.49.

[95] Микояна... Л.87; Кагановича на пленуме ЦК КПСС 11 июля 1955 г. Стенограмма вечернего заседания // РГАНИ. Ф.2. Оп.1. Д.160. Л.50.

[96] Грубмайр Х. В районе старого Арбата: Воспоминания австрийского дипломата // Международная жизнь. 1988. №7. С.101–102.

[97] Трояновский . соч. С.200–201.

[98] Цит. по: Микояна... Л.88.

[99] Добрынин доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962 – 1986 гг.). М., 1997. С.19.

[100] Микояна... С.20.

[101] См.: Корниенко Г. М. «Холодная война». Свидетельство ее участника. М., 2001. С.72.

[102] Трояновский . соч. С.190.

[103] Молотов, Маленков, Каганович…С.190,

[104] Там же. С. 189-190.

[105] Чуев Ф. Указ. соч. С.367.

[106] См.: Карягин  жизнь за кулисами и на сцене. М., 1994. С.116.

[107] Жуковский В. С. Лубянская империя НКВД. 1937–1938. М., 2001. С.25.