Черты культуры эпохи цивилизации

Черты культуры эпохи цивилизации

В эпоху цивилизации смыслом культуры, ее центром становится некое абстрактное начало – деньги. Дух денег незаметно проникает во все формы существования культуры, на первый план общественной жизни выходит экономика, экономическая политика превращается в самоцель культуры. Сама экономика концентрируется в узких кругах, рождается «мировая экономика», экономика «мировой столицы», «мирового города». Экономика является той основой, которая непосредственно определяет идеологию, политику и культуру эры цивилизации. Любая общественная идея в это время обретает свою себестоимость и может быть выражена в деньгах. «Цивилизацией, - пишет О. Шпенглер, - мы называем ту стадию развития культуры, где традиции и личность теряют свое непосредственное значение и любая идея, чтобы быть реализованной, должна быть прежде всего переосмыслена в деньгах».

Диктатура денег определяет диктат журнализма в культуре эпохи цивилизации. Общественное мнение направляется информацией, которую вырабатывает ряд крупнейших мировых информационных агентств. «Общественные идеалы», которые они внушают массам, во многом определяется движением финансовых потоков. Идеология эпохи цивилизации – демократизм – может быть, по словам О. Шпенглера, реализована «только при помощи денег и только в интересах денег».

Журнализм становится самым эффективным средством управления толпой, ибо для нее истина есть то, что она постоянно видит и слышит: «Достаточно трех недель работы прессы, чтобы весь мир уверился в новой истине». Всеобщая грамотность, распространение телевидения, компьютеров, прокладывает дорогу «Цезарям мировой прессы», усиливает риск концентрации общественного мнения в руках очень немногих экономико-политических групп; реальная власть превращается во власть информационную, информация начинает владеть миром. «Ни один дрессировщик, - пишет О. Шпенглер, - не руководит своими подопечными с таким мастерством. Начитавшаяся газет толпа выходит на улицы, штурмует указанные ей цели, угрожает и бьет окна».

Цивилизация XX века имеет не природную, а машинную основу, поэтому одной из ее базовых характеристик является техницизм. С эрой цивилизации машина прочно вошла в человеческую жизнь. Поэтому, как справедливо заметил Н. Бердяев, в эпоху цивилизации жизнь начинает утрачивать связь с миром природы: «Между человеком и природой становится искусственная среда орудий, которыми он пытается подчинить себе природу». Машины создают развитое индустриальное общество, в рамках и по законам которого и начинает функционировать культура. Но в развитии любой цивилизации наступает момент, когда технике «надоедает быть в услужении у жизни, и она становится ее тираном» (О. Шпенглер). Тогда-то и проявляется главная проблема существования человека эпохи цивилизации – проблема отчуждения. Механизированный машинный труд приводит человека к необходимости продавать себя в качестве товара, в результате чего сама человеческая жизнь оказывается лишь средством к жизни. Мир (природа, вещи, другие люди и сам человек) превращается в чуждый человеку мир. Человек, по словам Э. Фромма, «не ощущает себя субъектом собственных действий, человеком мыслящим, чувствующим, любящим; он ощущает себя только в произведенных им вещах в качестве объекта внешних проявлений собственных сил».

С техницизмом цивилизации связаны и главные качества философского мышления этой эпохи: рационализм, прагматизм, причинность и целесообразность. Мир для человека цивилизации – бесконечное сцепление причинности, сущность мира исчерпывается причиной и следствием. Рационализм, причинность и целесообразность ярко проявляют себя в сфере гуманитарных дисциплин: утверждается утилитаристское (причинно-следственное) понимание истории, принцип технического конструирования в искусстве (авангардизм), практическая мораль в философии (по остроумному замечанию Шпенглера, появляется практичная и целесообразная философия пищеварения, питания и гигиены). «Разумность» и «целесообразность» являются руководящими принципами жизни людей эпохи цивилизации, вся жизнь которых направлена к внешней деятельности, «действительной жизни», успеху, имеющему реальное материально-денежное выражение.

С утилитаристско-технической направленностью цивилизации связана и ее мораль – прагматико-деятельностный оптимизм. Над этой моралью горько иронизировал А. Блок в статье о древнеримской цивилизации: «Упражнять волю, не падать духом, сохранять всегда бодрость, готовиться стать хорошим пушечным мясом и гражданином». Эта мораль высмеивается Э. Ионеско в пьесе «Носороги», где один из главных героев – типичный представитель цивилизации ХХ века – утверждает: «Чтобы жить, нужно немножко силы воли, только и всего! Надо вооружиться терпением, культурой, умом. Надо прилично одеваться, бриться каждый день, ходить в чистой сорочке. Надо следить за внешностью. Надо уметь с толком использовать свободное время. Нельзя плыть по течению. Вместо того чтобы пить да хандрить, не лучше ли с утра вставать свежим, бодрым и всегда чувствовать себя прекрасно, даже на работе?».

О. Шпенглер писал о том, что оптимистическая практическая мораль цивилизации – неадекватная замена трагической морали культуры. Последняя понимала тяжесть бытия, но из этого она извлекала чувство гордости за человека, способного нести эту тяжесть. В отличие от человека эпохи античной классики, принимающего свою судьбу с высоким чувством человеческого достоинства, человек цивилизации ставит своей целью обойти судьбу, устранить со своего пути все, мешающее ему. В этом ему помогает цивилизация: «каждый день медики придумывают новое болеутоляющее средство или прививку в целях укрепления здоровья» (Ортега-и-Гассет). Философия человеческого деяния сменяется в эпоху цивилизации философией практической работы, причем «культурное понятие действия и цивилизованное бездушное понятие работы относятся друг к другу так же, как способ держать себя Эсхилова Прометея относится к способу держать себя Диогена. Первый – страстотерпец, второй – лентяй» (О. Шпенглер). Оптимистичную мораль цивилизации осуждал А. Блок, утверждавший, что примитивно-оптимистичное мировоззрение «никогда не даст ключа к пониманию трагизма и сложности мира».

Эра цивилизации характеризуется демократизмом - культурой охватываются огромные (по сравнению с предшествующими эпохами) слои населения. Демократизму европейской культуры способствовала политика всеобщей грамотности; принцип гласности, а также развитые СМИ /особенно радио и телевидение/.

Явление демократизма цивилизации большинство культурологов расценивает негативно, ибо связывает его не с понятием народа, а с понятием «массы», которое близко термину «толпа» в современной социологии. Масса, появляясь на исторической арене, борется с аристократией, церковью, привилегиями, традициями в искусстве и. т.д., но ее борьба с устоявшимися культурными формами есть, по Шпенглеру, борьба против культуры. Всякая цивилизация начинается с демократической «переоценки ценностей», смысл которой – освобождение от властных форм культуры, от ее суровостей, от ее символизма, который «толпой» внутренне не переживается и потому кажется ей ненужным. Массе ненавистна иерархичность культуры, ее устоявшиеся формы. Сама масса, с точки зрения О. Шпенглера, - это нечто «абсолютно бесформенное, испытывающее ненависть к любой форме, к любым иерархическим различиям, к любой собственности и упорядоченному знанию». Поэтому масса оторвана от культурных истоков и, не признавая своего прошлого, не имеет, соответственно, и будущего. Шпенглер в отношении массы приходит к категорично-отрицательному выводу, утверждая, что масса – это «конец, радикальное ничто».

Понятие «человека-массы» вводится в начале ХХ века и Ортегой-и-Гассетом. Он характеризует «человека-массу» как тип, который ведет себя по отношению к культуре «как избалованный ребенок»: «Он не хочет ни за что платить; он требует все больших благ /от цивилизации - М. А./, как будто бы они были его правами от рождения». Подчинение культуры «человеку-массе», как считает Ортега-и-Гассет, будет иметь самые печальные последствия для культуры. Человек-масса не признает авторитетов; он инертен и вульгарен; он неспособен к дискуссии, а следовательно, и к гражданскому сосуществованию; он обладает узким, ограниченным мышлением, а потому беспомощен перед дальнейшим развитием техники; он лишен морали, ибо в основе морали лежит подчинение жизни принципам долга. В общем, человек-масса как порождение эпохи цивилизации, по мнению Ортеги-и-Гассета, не сильно отличается от типа первобытного человека, «в особенности по отношению к цивилизации, которая его породила». Ортега-и-Гассет предсказывает гибель европейской культуры в случае, если человек-масса окажется у власти.

Человек-масса хорошо изображен в пьесе Э. Ионеско «Носороги». Он, собственно, и есть тот «носорог», который не имеет индивидуальности и поэтому с готовностью устремляется в стадо. Это тип человека, мыслящий внушенными ему стереотипами и трафаретами. Вот как рассуждает один из героев пьесы – человек «здравого смысла»: «Я верю только тому, что вижу собственными глазами. Людям с университетским образованием много чего не хватает, у них нет ни ясности мысли, ни наблюдательности, ни малейшего практического опыта». Неудивительно, что этот тип так быстро переходит к агрессии: «Мне известна причина и подоплека всей этой истории. Мне известны также имена всех, кто за это ответит. Имена предателей. Меня не обманешь. Я вам покажу, какова цель и что собой представляет эта провокация. Я сорву маски с тех, кто ее затеял». А вот столь же стереотипные рассуждения человека образованного и гуманного: «Надо успокоиться. Надо всему найти оправдание. Надо себя оградить от всего. Нельзя видеть все в мрачном свете. Надо смотреть на вещи легче, не принимать их близко к сердцу. Нельзя никого осуждать. Ко всему надо подходить благожелательно, с полной готовностью идти навстречу». Закономерно, что единственный человек в пьесе Ионеско, не обращающийся в носорога, - это поэт, которого спасает от «стадности» культура.

Демократическая цивилизация, по Шпенглеру, заканчивается «цезаризмом» - режимами сильной централизованной власти. Это происходит из-за того, что человек-масса слишком быстро разрушает систему устоявшихся культурных норм и ценностей. Тем самым нивелируется идея любых культурных форм и открывается дорога «бесформенному миру великих одиночек», бесконтрольному и не имеющему культурного аналога в истории. Происходит поворот от управления в стиле и ритме строгой культурной традиции к безграничному личному деспотизму. «В той же мере, как нации теряют свою политическую форму, - пишет О. Шпенглер, - растут возможности политического самовыражения для энергичных личностей, творящих в политической сфере, которым власть нужна любой ценой и которые определяют собой судьбы целых народов и культур».

Развитие цивилизации приводит к урбанизму, к тому, что культурная жизнь в XX веке сосредотачивается преимущественно в крупных городах - промышленных центрах. Причем город - центр культурного развития - приобретает черты «города вообще», «мирового города» со стандартным, стертым лицом. С урбанизмом связан космополитизм культуры XX века - процесс утраты культурой национального начала. «Мировой город», по словам О. Шпенглера, означает «космополитизм вместо отечества, холодный, практический ум вместо благоговения к преданию и укладу, общество вместо государства». «Мировой город» резко отграничивается от собственной культурной среды, от ландшафта собственной культуры, называя ее «провинцией». В эпоху цивилизации мир резко дифференцируется на ряд крупных общемировых центров и «провинцию».

Практически во всех цивилизациях «мировые города» имеют одинаковый облик – в нем доминирует не культурный стиль и вкус определенной культурной эпохи, а диктат целесообразности и моды. И не случайно мировые центры – каменные колоссы – стремятся по своей планировке к форме шахматной доски – символу бездушности. С точки зрения Шпенглера, в мировом городе уже нет дома, его сменяет жилище, созданное не духом культуры, а духом предпринимательства.

Житель «мирового города» - «новый кочевник», человек, лишенный традиций. Это – «человек образованный» - продукт нивелирующего городского образования; «человек общественный» - посетитель античной агоры и современный телезритель информационных программ; «человек развлекающийся» - античный завсегдатай театра и современных выставок, музеев, увеселительных мест и спортивных состязаний. Он – творение «мирового города» и одновременно его жертва, ибо уже не способен освободиться от диктата города, его чар. Он подчинен напряженному ритму городского существования, и поэтому знает лишь одну форму отдыха – развлечение, услужливо предоставляемое ему различными формами массовой культуры. С напряженным ритмом «мирового города» связана характерная для цивилизации демографическая проблема: его житель, не «укорененный» в культуре, не хочет иметь детей, поэтому «мировой город» растет за счет постоянной «подпитки» из провинции, естественного прироста населения он не знает.

До XX века европейская культура в своем развитии была прочно соединена с религией; Н. Бердяев заметил, что связь с культом проявляется в самом слове «культура»: «Культура связана с культом, она из религиозного культа развивается, она есть результат дифференциации культа, разворачивания его содержания в разные стороны». Иррелигиозность цивилизации выражается в разрыве связей с религией.

Черты, которые приобрела культура эпохи цивилизации, оцениваются большинством культурологов негативно. Техницизм культуры, как считают западные социологи, прямо ведет к подавлению личности; «отчуждению» ее от процессов и результата труда; созданию условий, когда человек превращается в средство своего индивидуального существования и расценивается как «человек-товар» - существо, духовно и физически обесчеловеченное.12

С точки зрения Й. Хейзинги, техницизм опасен тем, что способствует снижению активного и возрастанию пассивного элемента в культуре: раньше люди сами пели, плясали и развлекались - в XX же веке они предпочитают, чтобы это делали за них другие. Технические средства, особенно кино и телевидение, рассеивают внимание, не учат человека сосредотачивать дух, поэтому у личности в XX веке, по сравнению с предшествующими эпохами, снижена способность суждения.

Культурологи пишут и о том, что негативные последствия имеет, как это ни странно, само развитие всеобщего образования и гласности: в развитом цивилизованном обществе «средний индивидуум все реже оказывается в условиях, где от него требуются собственное мышление и самопроявление». Й. Хейзинга даже выдвинул парадоксальный, на первый взгляд, лозунг:

«Образование и гласность несут упадок!». С его точки зрения, информационный поток XX столетия столь велик, что средний человек не способен его осмыслить и переработать; увеличение количества знания идет за счет его качества: «многознание» превращается в «маломудрие»! Демократизм культуры проявляется и в ориентации не на фундаментальную науку, а на прикладную - на ту, которая, казалось бы, «непосредственно» нужна людям. Между тем раздел научной сферы на многочисленные специализации, отказ человечества от целостного «чистого» знания - свидетельство культурного кризиса, тормоз на пути общекультурного развития. Ортега-и-Гассет пишет: «Наука не может существовать, если она перестает быть чистой наукой; она не может развиваться и в том случае, когда люди перестают относиться с благоговением к общим принципам культурного развития».

Процесс космополитизма в культуре опасен идеалом универсальности; приведением культуры к одному знаменателю. Ученые связывают тенденцию к космополитизму с американизацией европейской культуры, идущей в течение всего послевоенного времени. Европейские культурологи, социологи и философы в 70-80 годы много писали о «культурной экспансии» США в Европу: об опасном влиянии стандартизующего американского образа мыслей, прививающим вкус к «образам-стереотипам»; об откровенной меркантильности американской культуры и культурном эгалитаризме американцев.

В иррелигиозности культуры философы видят основную причину упадка моральных норм в XX веке. «Обезбоживание» мира, с точки зрения Мартина Хайдеггера, привело к рассмотрению всего сущего как средства для реализации чисто практических задач. Отсюда - принцип утилитаризма в культуре. Он выражается в гуманитарных теориях философского имморализма /какой является, к примеру, фрейдизм/, в утрате этических позиций искусством XX века. Героем художественных произведений современной эпохи часто становится личность, освобожденная от нравственного закона, от каких бы то ни было моральных норм. С точки зрения П. Сорокина, искусство в XX веке вообще «уклоняется от позитивных явлений в пользу негативных, от обычных типов и событий к патологическим, от свежего воздуха нормальной социально-культурной действительности к социальным отстойникам...».