Ночь для души

НОЧЬ ДЛЯ ДУШИ.

С трудом я назвал эти строки очерком, но не стал, потому что очерк – это повествование о длинном путешествии, здесь же речь идёт всего лишь об одном дне, а точнее – об одной ночи, и если быть ещё точнее, то – о пятнадцати часах, во время которых Солнце освещало другие уголки нашей планеты. Южную Африку, Бразилию, Австралию.

Вот он, перед тобой, красный автомат по продаже билетов. Быстрыми широкими шагами идёшь прямо к нему через просторное и светлое здание вокзала, окаймлённое очередями в пригородные кассы. Ты договорился встретиться на месте со знакомой Е. в шесть часов вечера, и до отправления подходящей электрички остаётся всего пара минут. В спешке суёшь в автомат тысячерублёвую купюру, но он не принимает. Суёшь ещё раз, и она проваливается внутрь. Подставляешь ладонь к окошку выдачи билетов – ничего не происходит. Ждёшь. Нажимаешь повторно на кнопки. Проверяешь, не вылезла ли обратно банкнота из купюроприёмника. Нет. Ни её, ни билета. Пробегаешь глазами по информационным надписям и читаешь, что принимаются только десяти-, пятидесяти - и сторублёвые купюры. Какое-то чувство сиюминутного краха растекается по телу. На подходящую электричку можно теперь не спешить. Следующая – через восемь минут, приезжает на полчаса позже.

Информационный текст на панели автомата также гласит, что по вопросам, связанным с работой сего красного устройства, обращайтесь в двадцать восьмую кассу. “В кассу, которая никогда не работает”, – скажет потом с улыбкой Е. Хорошая шутка. Двадцать восьмая касса действительно не работает. Окидываешь взглядом зал. Есть одна свободная административная касса. Туда. Рассказываешь о “съеденной” тысяче, и женщина за стеклом, улыбаясь, отправляет тебя к двери со звонками, в противоположный угол помещения. Звонишь в один, в другой – за секунды открывает другая женщина. “Странно, – говорит, – тысячи у нас не принимаются, но сейчас посмотрим”. Поворот спецключа, и передняя панель “похитителя” уходит в сторону. А там! На металлическом дне короба автомата лежит она – тысячная банкнота. “Она провалилась в щель между купюроприёмником и передней панелью”, – сама удивляясь, объясняет женщина и возвращает мне зелёный прямоугольник с тремя нулями. Я на мгновенья теряюсь, ведь вернуть у государства тысячу рублей за две минуты – это бесценно. Определённо, со мной на моих глазах произошло небольшое чудо. Хотя слово “небольшое” здесь лишнее, потому что у чуда не может быть размера. Очередь в обычную кассу, и за минуту до отправления я запрыгиваю в ту, следующую, электричку.

В вагоне светло, тепло и достаточно свободно. Нахожу место у окна, достаю наушники и включаю музыку. Городские здания всё быстрее начинают мелькать, неминуемо приближая зелёную электричку к сказочному январскому лесу.

И именно среди деревьев, укутанных белым-белым снегом, состав погружается в тёмную ночь. Теперь музыку в сторону – нужно немного, хотя бы в общих чертах, подготовиться к литургии. Оказывается, православные считают, что во время причащения хлеб и вино полностью превращаются в тело и кровь Христовы; католики полагают, что изменяется лишь сущность хлеба и вина, вкусовые же их качества на физическом уровне остаются прежними; протестанты придерживаются мнения, что метаморфоз хлеба и вина вообще не происходит, с ними рядом есть лишь моральное соприсутствие тела и крови Христовых; Лев Толстой прямо называет сей обряд колдовством, гипнотизацией и отступлением от Евангелия. Плюс узнаю, что катавасия – это церковное общехоровое песнопение. Кто бы мог подумать – такое в обиходе неказистое слово… А вообще количество вычитанных тонкостей и специальных терминов мне охватить и осознать абсолютно не под силу. Существование целых теологических наук без тени сомнений говорит мне об этом.

С моей знакомой Е. – красивой девушкой, чуть старше меня, обучающейся богословским дисциплинам – мы встречаемся на главной площади Троице-Сергиевой Лавры в семь вечера. До этого времени, а освободиться она раньше не могла, пришлось навернуть пару-тройку кругов вокруг разноцветных церквей, обнесённых высокими белыми стенами и утопающих в снегу. Сонмы людей ходят здесь из стороны в сторону, дивятся красоте этого сказочного места. Даже слова “сказочного” здесь мало – тут всё просто-таки игрушечное. Миниатюрные, вычурные часовни, церкви и башни представляются не чем иным, как составными частями большого конструктора. Они как разноцветные кубики, сложенные в определённом порядке, который всегда можно изменить по своему желанию. Дети собирают домик из кубиков? Дайте им храмы и часовни – они соберут лавру.

Помимо незатейливо гуляющих посетителей, в разных концах виднеются длинные очереди, исчезающие в дверях святых источников и соборов. Особенна длинна та, что ведёт к мощам Сергия Радонежского. Даже тёмным поздним вечером эта очередь растянута на десятки метров, а светлым днём она может петлять на расстоянии более сотни. Лёгкий снежок падает с неба, сверкая в лучах прожекторов, освещающих купола. Падающий снег в ярком свете – самый необходимый атрибут зимней сказки. Вспомните любую – везде он есть.

Бродя по скрипящим белоснежным дорожкам, ты легко сливаешься с прихожанами. Но уже сейчас есть то, что отличает тебя от них – ты останешься тут, а они все совсем скоро уйдут. Это некое стандартное “чувство хозяина”, противоположное “чувству гостя”. Однако, что моё чувство по сравнению с чувством Е., находящейся в Лавре с тридцатого декабря?! Она здесь почти на протяжении недели, а я – всего лишь один час.

На площади, под тёмным ночным небом, между высоченной бело-голубой колокольней, кукольной розово-белой часовней-кладезем и сине-зелёной шатровой сенью Е. передаёт мне бейджик с фамилией своего знакомого. Теперь я – он. Это мой пропуск в учебный корпус, в кельи. Я сегодня ночую в келье. Как звучит! В келье. Однако меня тут же окутывает страх. Самый большой страх в этой ночи. Он естественный – страх прохождения через охрану в запрещённое место. Лёгкое покалывание, когда тебе нужно попасть туда, куда тебе попадать не положено. Кажется, что малейшее неправильное движение руки, любое несоответствующее обстановке слово, случайно отвернутый в сторону взгляд выдадут тебя. Позволят разглядеть тебя насквозь, твои мысли и помыслы. “Это как в книге “Несвятые святые” архимандрита Тихона”, – после с улыбкой расскажет Е. Когда сторож печорского монастыря монах Аввакум одним вечером решил не пускать внутрь обители не православных. Туристов – своих и иностранцев, – коммунистов, иноверцев и прочих “безбожных” людей. Наутро он просил каждого посетителя читать “Символ веры”. Тех, кто не знал, не пропускал. Через некоторое время на площади перед монастырём собралась уже целая толпа. На важную беседу с настоятелем обители приехал уполномоченный по делам религий по Псковской области – была такая должность в советский период. Сразу же решил разобраться, что к чему – спешил ведь. Так Аввакум и его не пустил. “Читай “Символ веры”!” – говорит, и всё тут. И вошёл оторопевший чиновник лишь тогда, когда вслед за монахом повторил все слова из церковного догмата. Вот так и здесь. Страх. Переступаем через порог. Однако охранника на месте нет. Преодолеваем длинный-длинный тоннель, пробитый во внешней стене Лавры. Он ведёт в учебные здания, расположенные за её периметром. Изнутри тоннель представляет из себя коридор со множеством дверей, ведущих в кельи. В одной из них – общей келье для дипломников – застилаю своим постельным бельём свободную кровать, бросаю на неё вещи, и мы идём обратно.

На улице Е. снова покидает меня на час, на время вечерней трапезы, после которой мы должны пойти на творческий вечер заезжего священника. Хотя слово “снова” не очень уместно, ведь в первый раз я просто бродил по Лавре, ожидая встречи. Идти же вместе с Е. на ужин для меня – верх наглости. Об этом я подумал заранее, плотно пообедав перед выходом из дома и прикупив по дороге несколько бананов да бутылочку воды.

Опять у меня куча “свободного” времени. Делаю ещё пару петляющих кругов вокруг поражающих взор красотой церквей. Людей становится всё меньше, очереди значительно укорачиваются. Кое-где уже можно ощутить себя совсем наедине с тишиной и душевной чистотой, царящими в обители. За высокими толстенными стенами абсолютно не слышно звуков окружающего города. “Здесь ты как под защитой”, – более чем подходяще опишет потом повсеместную благодатную тишину моя знакомая, мой “гид”. Вообще же, задумываясь о городском шуме за пределами Лавры, поражаешься, как тут, вокруг неё, вырос целый огромный город! И всё благодаря ей! Не будь Лавры – быть здесь прежним лесам и полям. А теперь сплелись в большой урбанистический клубок железная дорога, светофоры, торговые центры. Прилипли словно репейники к рясе.

Чтобы не находиться очень долго при чуть минусовой температуре, я захожу в палатку с монастырской трапезой. Покупаю горячий чай и пирожное “Школьное”. Помните, было такое в школьной столовой: песочное пирожное, глазированное шоколадом, с прослойкой из варенья внутри? В обители можно вкусить его первозданный вкус. Даже мужчина, приобретавший сию сладость передо мной, попросил бабушку-продавщицу: “Дайте, пожалуйста, одно. Хочу школу вспомнить!” Пожалуй, это подходящее мгновенье для того, чтобы вспомнить. Потому что во многие прочие моменты жизни из людей начинают выливаться воспоминания, когда им просто не о чем больше говорить. По мне так, нет ничего скучнее этого.

В половину девятого мы вновь встречаемся с Е. на центральной, соборной, площади Лавры, под тёмным ночным небом, между высоченной бело-голубой колокольней, кукольной розово-белой часовней-кладезем и сине-зелёной шатровой сенью. Путь наш лежит в актовый зал Духовной академии. Он извивается коридорами, на стенах которых висит множество чёрно-белых групповых фотографий семинаристов. В самом его начале, на посту, сидел охранник, и бейджика, показанного издалека, вполне хватило для того, чтобы ступить на лестницу, возносящую к коридорам.

В просторном актовом зале входящих встречают стройные ряды красных откидных кресел, настенные росписи и несколько икон. На подиуме стоит стол, за которым о чём-то своём вполголоса разговаривают ректор богословских курсов и протоирей Геннадий Заридзе, тот самый заезжий священник. Он же – настоятель Покровского храма села Отрадное Новоусманского района Воронежской области.

Перед началом творческого вечера всеми гостями поётся молебен, обращённый к иконе, находящейся в углу актового зала. Я молчу, потому что совершенно не знаю текста молитвы. Сразу после ректор представляет отца Геннадия, своего друга, и даёт ему слово. Как выглядело это представление? Ректор шутя вспоминает: “Сошлись мы случайно. Разговорились. Отец Геннадий дал мне почитать свою книжку, я ему – свою. Так и стали дружить”.

Итак, слово. Протоиерей, в прошлом – физик, с места в карьер приступает к самому главному – рассуждениям о смысле жизни. Вопросу, к которому в мирской жизни люди подходят, только выпив изрядное количество спиртного. В сущности, начинает рассказ отец Геннадий с того момента, как он отказался быть физиком и стал священником, нисколько не стесняясь ввинчивать в фразы научные термины, чем некоторых прихожан вгоняет в недоумение, а позже – и в сон, что легко объясняется усталостью после долгого трудового дня. По его словам, никакого толка от его научных работ бы не было, никакой пользы ни себе, ни людям. Так и прошла бы впустую вся его жизнь… Как-то в ту секунду весьма звонко отозвались во мне его слова. “Прошла бы впустую вся жизнь”. Он продолжил. Корпускулярная теория, Большой взрыв, утверждение о том, что идея появления всего из ничего была раньше, чем создание того, кому эта идея принадлежит; опровержение теории Дарвина с помощью фактов о найденных в Тибете скелетах двенадцатиметровых людей, на которые солист группы “Машина времени” Андрей Макаревич ездил лично посмотреть – отныне музыкант в любой момент может всё подтвердить; информация о том, что третья мировая война неминуема, что начнётся она на Ближнем Востоке через тридцать-сорок лет, что сойдутся в ней США и Китай, и что Россия начнёт участвовать в сражении только после нападения на Грецию, и победит; обо всём этом рассказывает отец Геннадий. Как говорит он и о том, что Турция будет повергнута Россией. Предваряет он это повествование историей захвата Константинополя турками, захвата его главной святыни – самого большого православного храма в мире – Святой Софии. По его словам, существует предание о проходившей в храме во время нападения иноземцев литургии. Когда турки ворвались внутрь, священники отказались прерывать обряд, пошли в сторону стены и растворились в ней. И когда храм будет освобождён от мусульман, священники выйдут из стены и закончат литургию. В доказательство, отец Геннадий озвучивает общеизвестный факт, согласно которому жители Стамбула не хоронят своих умерших родственников в европейской части города, веря в то, что Царьград действительно будет освобождён христианами. И именно поэтому при возвращении города треть суеверных турков примет христианство, треть будет уничтожена, а треть сбежит в Азию.

Ректор подытоживает монолог отца Геннадия предложением передавать записки с вопросами. Вопросами обо всём, что интересует людей. И несмотря на своё положение “чужака”, я всё же не удержался. Можно было спросить про личное отношение протоирея к Льву Толстому и отлучению писателя от церкви, но это было бы очень странно, и уже меня легко могли бы спросить, откуда я, что я здесь делаю. Можно было поинтересоваться, не должно ли изначально существовать то, в чём зарождается идея, от которой происходит всё остальное – о чём рассказывал отец Геннадий, починая беседу. Однако это тоже могло показаться довольно странным в святых стенах. Поэтому я пишу свой давнишний вопрос, на который до сих пор не получил полного для себя ответа, хотя уже однажды задавал его одному священнику: “Почему в Америке, в целом христианской стране, спортивные команды называются “дьяволами”, например – “Дьяволы из Нью-Джерси”, и христиане за них болеют?” Записка перекочёвывает из рук в руки наряду с многими другими и попадает на стол к отцу Геннадию.

После двух листков очередь доходит и до моего. Протоирей медленно разворачивает бумагу и начинает читать построчно. “Почему в Америке, в целом христианской стране…”. Слово “христианской” его очень взбудораживает, однако словосочетание “в целом”, как и предполагалось, смягчает негативный позыв. Отец Геннадий, не думая ни секунды, называет тамошних людей и им подобных людей из Европы сектантами. И как ни странно, это высмеивающее описание более всего из ранее мной услышанного подходит для правильного ответа. Действительно, кто же эти люди, как не сектанты, раз веруют в Христа, но выкрикивают слово “дьяволы”, носят футболки с изображением дьявола, покупают сувениры, посвящённые аду?! Причём эти люди до боли напоминают тех людей из России, которые веруют в Христа и одеваются в дьяволов и чертей, отмечая американский праздник “Хэллоуин”. Это, право, не только смешно, но и грустно. Кроме как бестолочами, я их назвать не могу… А бандиты, ворьё, аферисты, мошенники, взяточники – все те люди, наживающиеся на горе других людей и их семей! Это мелкое или крупное грязное отребье, вешающее на торпеды своих автомобилей по несколько иконок. Эти церкви на колёсах. Все эти люди надеются на помощь Бога в аварийной ситуации?! Это просто смешно!

“Спортивные команды называются “дьяволами”, например – “Дьяволы из Нью-Джерси”... – продолжает воронежский священник. – Ну, это всё то же, что я сказал ранее. Сектанты. Люди, продавшие всё за богатство. Скоро богатство станет их богом, и именно ему они будут поклоняться”. Окончание вопроса отец Геннадий зачитывать не стал, хотя предварительно пробежал по нему глазами, что меня несколько огорчило. Он тут же перешёл к другим запискам: теме абортов и прочему, прочему, прочему.

Закончился творческий вечер пением той же молитвы, которой и начинался. Я опять молчу, потому что не знаю текста. Я часто поднимаю руку к глазам, протираю их, чешу нос – всё для того, чтобы не видели моих сомкнутых губ. Но после молитвы смеха сдержать не могу. Ректор просит всех помнить, что время уже полдвенадцатого ночи, что мы находимся в здании действующей академии, что семинаристы уже спят, поэтому “мы все должны пройти по коридорам аки ангелы”. Православная шутка. Одна из многих. Аки ангелы. В такой роли ощущать себя ещё не приходилось, однако я делаю всё, что в моих человеческих силах. И иду аки ангел. По тёмным коридорам. Со старинными чёрно-белыми групповыми фотографиями семинаристов.

Пропустив всех вперёд, я и Е. выходим в ночную Троице-Сергиеву Лавру. По-прежнему идёт лёгкий снежок. Колокольня ярко подсвечивается прожекторами, как и золотые купола надвратной церкви, венчающей главный вход в обитель. Снежные дорожки стелятся белыми лентами среди белых сугробов по обеим своим сторонам. Горят фонари. Людей совсем не осталось, за исключением пары быстро семенящих в запорошенные корпуса. Тишина. Города и раньше не было слышно, а теперь о нём даже не вспоминаешь. Мы идём и просто гуляем среди многовековых разноцветных церквей. Можем остановиться, постоять, посмотреть на голубые маковки центрального Успенского собора, усыпанные жёлтыми звёздами. Сразу представляется августовская ночь с бесконечно долгими звездопадами. Ах, как, наверное, смотрятся эти звёздные купола на фоне чистого звёздного августовского неба!

Мы неспешно прохаживаемся меж церквей, наслаждаясь тишиной и умиротворением, красотой, да не красотой даже, а красотищей! Гуляем будто по игрушечному макету, смастерённому одним из тех детей, которые вместо кубиков конструктора получили в свои руки миниатюрные церкви, часовни и башни. Вот практически примыкающий к внешней стене обители храм преподобных Зосимы и Савватия Соловецких с длинным-длинным шатром-“крышей”, увенчанный крохотной золотой маковкой. Точно это монумент победы с полей войны с Наполеоном: с Бородинского поля, из Смоленска, Малоярославца, села Красного, Полоцка, Каунаса. Со всех тех мест, где установлены одинаковые памятники – чёрные постаменты с длинным-длинными чёрными шатрами-“крышами”, с золотыми маковками на самом верху. Или взять Куликово поле. Там тоже возведён идентичный чёрный монумент с золотой маковкой, только с более изящной фигурой – сравнение с женщиной само напросилось. И если вдруг будет большая война, если мы победим в ней, а мы должны это сделать обязательно, как всегда раньше делали за редким исключением, и пускай даже речь идёт о той, о которой рассказывал отец Геннадий, то пусть в честь победы храм Зосимы и Савватия Соловецких будет выкрашен в чёрный цвет, а маковка останется золотой. Пусть сиё славное напоминание будет находиться в самом святом месте России.

Мы гуляем и слушаем звон чёрных часов с золотыми стрелками, расположенных на высоченной колокольне. Звуковой механизм приводится в действие каждые пятнадцать минут. Снег под ногами, снег вокруг нас. Луч прожектора, бьющего снаружи стен прямо в золотые купола надвратной церкви. Кажется, что там, за обителью, встаёт Солнце, озаряя ярким светом город, окружающий Лавру. Словно вот-вот, и будет рассвет. Рассвет в без четверти полночь.

Или мы можем, в какой раз замерев, вблизи созерцать, как подсвечиваются прожекторами звёздные купола. Как они, огромные, виднеются из-за высоких деревьев. Точно ты идёшь по лесу за грибами. Глядишь под ноги, приподнимаешь траву, лопухи, чтобы найти белые или подберёзовики. Шаришь веткой по поляне – и вдруг упираешься в белую каменную стену. Ты ничего не понимаешь. Медленно поднимаешь глаза вверх, а там – храм с гигантскими звёздными куполами! Вот так вот, один, среди зелёного леса. Из храма невозмутимо выходит батюшка, так, воздухом свежим подышать. Из дверей появляется пара прихожан. Крестятся, как ни в чём не бывало. И просто уходят домой, через лес. Переведший дух батюшка возвращается обратно в храм и продолжает службу. А ты стоишь и недоумеваешь, как же так… Храм… Лес… Прихожане…

Налюбовавшись ещё толику сказочным великолепием в полнейшей тишине, заставляем ноги перенести нас в учебные корпуса – туда, где находятся кельи. Пора, ведь в пять утра состоится молебен. Не литургия, как я изначально понял. Бросаю куртку на кровать, забывая в ней бумажник. Однако совершенно не волнуюсь о нём во время небольшой экскурсии по здешним учебным закоулкам, тут же организованной моей знакомой. Восьмая заповедь – “не укради”. В келье одна братия. Потенциальных светских воров нет. Мы поднимаемся по лестнице на третий этаж, на площадку перед настежь открытым окном. Холодных предрождественских потоков совсем не чувствуется – настолько натоплено в помещении. Справа от окна к стенке прижимается скамья с тремя откидными сиденьями. Свет на площадку почти не проникает. Е. просит подождать её здесь, никуда не уходить, потому что это уютное место может занять кто-нибудь другой. И уходит.

Я остаюсь один. По рядом прилегающей лестнице то и дело вниз и вверх словно проплывают женщины в платках. Несмотря на то что сейчас почти полночь. Будто жизнь здесь затихает не вечером, а самой глубокой ночью, как в городе. Я думал, что тут всё по-другому, и я ошибался. “Полуночницы” – почему-то другого слова в голову не пришло – мелькают с завидным постоянством. Я смотрю в окно. Так как учебные корпуса располагаются за пределами Лавры, сразу за тоннелем, который выходит из внешней стены обители, и в котором сооружены кельи, я смотрю через окно не просто куда-то вдаль. Нет. Я смотрю ночью на Лавру! И знаете, с чем она у меня ассоциируется в этот момент? С Флоренцией! Я не был там никогда, но видел фотографии моста “Понте-Веккьо”, с построенными на нём трёхэтажными домами. Здесь немалая часть внешней стены обители представляет из себя такие же, подлинные, жилые здания! Только тут пять этажей окон, маленьких окошек, плотно прижимающихся друг к другу. Пятиэтажки. Где-то пятиэтажки – это “хрущёвки”, а где-то пятиэтажки – это стройные ряды окон в древней каменной толстенной стене. Почувствуйте разницу.

Несколько томительное ожидание Е. – ведь я остался один где-то в самом нутре обители – сменяется неописуемо приятным удивлением. Е. приносит две чашки горячего чая и немного еды. Апельсин и пирожок – для себя, толстый блин с сёмгой – для меня. “Откуда? – спрашиваю. – И почему только один блин?” “У меня пост, – отвечает она. – А блины у нас можно брать в трапезной. Они для болящих и немощных, – смеётся Е, – блинов там много”. Я смеюсь в ответ. Заношу зубы над и под блином с сёмгой и крепко сжимаю их. Что может быть прекраснее в эту ночь? Вкуснейшая сытная еда, сладкий горячий чай, красивая, добрая, душевная знакомая рядом, вид из открытого окна на зимнюю Лавру, её белые флорентийские стены, на мириады куполов, среди которых яркий свет прожектора выделяет четыре звёздных маковки с золотой посередине, а чуть перед ними чёрные часы с золотыми стрелками на колокольне отбивают полночь.

­  Знаешь, как мы узнали, что наступил Новый год? – спрашивает меня Е.

­  Нет…

­  У нас первого января был вечерний молебен, до часа ночи примерно. Мы стояли, молились. И тут в городе начали взрываться петарды и фейерверки. Так мы и поняли, что пришёл Новый год.

Смеёмся вместе. Действительно, необычная история. Для меня, конечно же. Ведь в церковной среде Новый год один – это Рождество. Первое января – это обычный день. Такой же, как девятнадцатое апреля или восьмое сентября.

Покидаем столь по-домашнему приятный уголок нехотя – близится время сна. Сна в Троице-Сергиевой Лавре. По дороге Е. показывает мне “учебную” церковь. Церковь с балконом, являющимся частью коридора, по которому мы идём. Здесь тоже полутьма и полное уединение. Две женщины тихонько начитывают молитвы. Внизу, на первом этаже, вокруг алтаря, расставлено множество аналоев – высоких подставок для чтения книг. Аналои ютятся кучками по три-четыре штуки. Тут почему-то сразу вспоминается, пожалуй, самый легендарный аналой – из фильма “Вий”, снятого по мотивам одноимённого рассказа Николая Васильевича Гоголя. Хорошо, что здесь гроб не летает и вурдалаки с Вием из-за стен не выходят. Дурацкая, неподходящая невольная ассоциация.

Спускаемся по лестнице вниз, до самого конца. Е. указывает рукой на левую от нас дверь и говорит, что за ней находятся туалеты. Мужские. И смеётся. Я недоумеваю. “Не всё так просто, – начинает, улыбаясь, она. – Есть одно правило. В связи с тем, что монастырь мужской, душевая комната у нас единственная. Чтобы зайти в неё, нужно пройти через весь мужской туалет, к крайней двери. Это вход. Поэтому не пугайся, если что, и плотно закрывай дверь кабинки, ведь сегодня у нас женский банный день. Посетительницы с полотенцами проходят помыться прямо мимо мужчин. Мужской день будет завтра. Всё потому, что в наше время в корпусе обучаются, проживают и мужчины, и женщины. Так что моются поочерёдно, через день”. Смеюсь. И захожу в туалет. Во втором часу ночи. Плотно закрываю дверь кабинки. За дверью, ведущей в душевую, слышится громкий шум воды. Выхожу. Мою руки. Сушу их. С полотенцем мимо меня никто не прошёлся.

Расстаёмся с Е. в том самом, уже исхоженном тоннеле. практически напротив. Захожу в свою. И тут бы я хотел сделать небольшое лирическое отступление. Перед первым посещением кельи, в которой мне нужно было оставить для начала вещи, я долго думал, как же мне поздороваться с живущими в ней дипломниками. “Привет, ребята”, “Добрый день, друзья”, “Здравствуйте, братья”. Тогда внутри никого не оказалось. Заходя во второй раз, перед полуночью, я был уверен, что в келье все спят, и здороваться мне точно ни с кем не придётся. Я спокойно открыл дверь, а там… Горит свет, на своих кроватях сидят всего два человека, все остальные койки пустые. Я даже растерялся. Не сказал вообще ничего, кинул куртку на кровать и вышел. И вот теперь я захожу в третий раз. Темнота. Раздаётся легкий храп из разных углов. В воздухе повис еле уловимый запах усталых носков и ожидания душа нужного пола. Через секунды привыкаешь к нему и вовсе не замечаешь. Настоящее студенческое общежитие.

Подсвечивая тёмное пространство кельи тусклым светом сотового телефона, вешаешь куртку на вешалку, стягиваешь ботинки, раздеваешься и сладостно валишься на своё, заранее расстеленное, постельное бельё. По телу растекается что-то непонятное. По рукам, ногам, голове, туловищу. И я вам скажу, что это. Это благодать. Самая настоящая благодать. Благодать, какая она есть. Наверное. Какая-то лёгкость сливается с тобой воедино. Губы сгибаются в лёгкую самопроизвольную улыбку. Даже несмотря на то, что тебе спать всего три часа, до утреннего молебна. Ты закрываешь глаза, и всё равно не можешь долго заснуть. Но разве это главное? Главное, что ты чувствуешь благодать! Благодать! Вспоминаешь ночную Лавру, падающий снег. Лучи прожекторов и снежные дорожки, погружённые в полную тишину.

4:40 – подъём. 4:50 – встреча с Е. Под чёрно-золотыми часами высоченной колокольни. Конечно, раньше доводилось встречаться с девушкой “под трактором”. Под парящим в воздухе красным трактором, который изображён на потолке станции “Новокузнецкая” московского метро. Я так и говорил ей: “Давай встретимся под трактором”. Не знаю, как она относилась к произносимому, задумывалась ли, но я всегда легонько улыбался про себя, ожидая её под нависающими гусеницами. Однако, чтобы здесь! Чтобы назначить встречу с кем-то под высоченной колокольней, в пять утра, в центре лавры! Такого точно не было. И неизвестно, повторится ли что-то подобное. Выбираюсь на улицу. Никого нет. Вообще никого. И я, признаюсь, мечтал именно об этом с того самого момента, как узнал, что ночная поездка в обитель состоится. Я выхожу, и никого на улице нет. Никого. Иду вдоль церквей. Засматриваюсь на них. Гляжу на золотые купола надвратной церкви, на звёздные маковки храма, на треугольный орнамент трапезной палаты, на далёкие огни города, видимые лишь из одного места внутри Лавры. Я шагаю по снежным дорожкам и слушаю тишину. Я с Троице-Сергиевой Лаврой один на один. Это потрясающее чувство. Представляю, как её основывал Сергий Радонежский, среди леса, животных, думаю, как Лавра в одиночестве сражалась с поляками во время Смуты. И вот теперь я с ней наедине, в тишине. Под тёмным зимним небом. На белоснежном зимнем полу. Дышу зимним воздухом среди красивейших церквей. Возвращаюсь к колокольне, где минуты через три появляется немного сонная Е.

Заходим в собор, где вот-вот возьмёт своё начало утренний молебен, назначенный на пять часов. Без суеты, без препятствий из людей, без каких бы то ни было замедлений шагов ты направляешься к гробу с мощами Сергия Радонежского. Прикасаешься к нему ладонью. Ощущаешь холод и тепло одновременно. Отходишь в сторону. Когда ещё так удастся подойти? Знаете, как бы я назвал такое касание? То, что было без суеты и людей. Я бы назвал его “подойти к Сергию Радонежскому по-дружески”. Как если бы я встретился с ним случайно на улице или где-то в глубине леса. Того, что изображён на заднем плане картины Нестерова “Видение отроку Варфоломею”. Начинается молебен. В углу собора женский хор негромко запевает “Радуйся, Сергие”. Мелодия настолько плавна и позитивна, что, как я уже подмечал ранее, если бы ей дали поучаствовать в современных музыкальных хит-парадах, то она всенепременно заняла бы первое место. И есть ещё второе наблюдение. Когда слышишь эту мелодию, исполняемую здесь через день, то понимаешь, что стоит Россия; что пока этот акафист поётся постоянно, есть Россия, живёт Россия, не погибла она. Вот, пожалуй, главный критерий состояния дел в стране. По крайней мере, так кажется здесь, сейчас, в Троицком храме, где лежат мощи преподобного Сергия. Да и в мирской жизни кажется абсолютно также, просто вне обители об этом очень редко задумываешься.

Как ни странно, полтора часа стояния после трёхчасового сна даются довольно легко. Лавра по-прежнему встречает тебя с порога зимней ночью, подсвеченной прожекторами и уличными фонарями. До открытия монастырских трапезных, где можно испить утреннего чая и вкусить пирожное “Школьное” остаётся ещё прилично времени, и я предлагаю Е. прогулку вокруг Лавры, снаружи. Она соглашается. И мы идём. Между прочим, она – впервые.

По узким тропинкам, среди сугробов, через святой источник под мостом, через далёкие взгляды на наши кельи и стены обители, через спящий ночной город мы возвращаемся к главному входу, заходим внутрь. Крупный снег валит с неба с необычайной скоростью. И, о, как красивы подсвеченные купола в пышущем жизнью снегопаде! Сквозь падающий снег бьёт луч прожектора. Ты будто в фильме! Когда над главными героями помощники режиссёра разрывают подушки, чтобы падающие перья создали иллюзию летящих с неба снежных хлопьев. Только здесь кто-то рвёт на небесах огромные, гигантские подушки. “Мы как в сувенире…” – описывает Е. картину, которую видит. И, о, да! Это лучшее сравнение. Лучше и быть не может. Мы в сувенире!

Горячий кофе, горячий чай и пирожные восстанавливают в нас тепло, отданное долгой прогулке вокруг Лавры. В широких окнах трапезной виден всё тот же обильно падающий снег. Всё те же купола церквей, у подножия которых уже копошится множество людей. Новых людей из нового дня. В соседнем магазине я покупаю привлекательно тонкий учебник греческого языка, шоколадную Эйфелеву башню в подарок, прощаюсь с Е. и выхожу из Лавры во всё ещё длящуюся тёмную ночь.

Сажусь в бело-голубую электричку, достаю наушники, включаю музыку. Мимо снова мелькает лес. Сказочный снежный лес, в середине которого наступает утро. Самое благодатное утро в моей жизни.