Авангардистское правоведение

Бачинин, В. А.

Авангардистское правоведение /В. А

. Бачинин.

//Правоведение. -2006. - № 5. - С.

СОДЕРЖ.: Рейснер как модернист -- Один из архитекторов

Вавилонской башни -- Право превращается в неправо --

Секуляризм -- Диктаторский негативизм -- Мифологизация

правосознания -- Религия и право.

Работа выполнена на основе вступительной статьи к

изданию трудов , которое готовится в Санкт-

Петербургском издательстве "Юридический центр Пресс".

Библиогр. в подстрочных примечаниях.

ПЕРСОНАЛИИ:

Рейснер, Михаил Андреевич, - правовед,

социолог, историк, - 1

ИСТОРИЯ ПРАВОВОЙ МЫСЛИ - ПЕРСОНАЛИИ -

ПРАВОСОЗНАНИЕ - РЕЛИГИЯ - ЮРИСТЫ

Статья находится в издании «Правоведение :»

Материал(ы):

Авангардистское правоведение .

Бачинин, В. А.

Авангардистское правоведение [*]

[**]

Для современных правоведов, социологов, историков имя Михаила Андреевича Рейснера () не обременено грузом теоретических ассоциаций. Его работы, ставшие библиографическими раритетами, практически не переиздавались на протяжении XX столетия. Широкой публике гораздо больше известно имя его дочери Ларисы Рейснер. Талантливая писательница, участник гражданской войны, политработник Балтийского флота, комиссар Главного морского штаба, жена известного дипломата Федора Раскольникова, она стала прообразом женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского.

Отец Ларисы не обладал авантюризмом, присущим его дочери. До революции он был человеком сугубо кабинетным — почтенным профессором правоведения. Его научной карьере предшествовало окончание в 1893 г. юридического факультета Варшавского университета. Там же под руководством профессора кафедры государственного права Александра Львовича Блока (отца поэта Александра Блока) он защитил диссертацию и стал кандидатом права. Стажировка в Гейдельберге, преподавание правовых дисциплин в Киевском, а затем Томском университетах составили внешнюю канву жизни Рейснера до 1903 г.

Как и многие молодые российские интеллектуалы того времени, Рейснер не избежал увлечения марксизмом. Из-за этого он попал в поле зрения полиции и вынужден был эмигрировать в Париж, где на протяжении нескольких лет преподавал в Высшей школе социальных наук.

Вернувшись в Россию, Рейснер обосновался в Петербурге, читал лекции в университете, на юридическом факультете Психоневрологического института и на Высших женских курсах. Одновременно ему удавалось заниматься и научно-исследовательской деятельностью. В 1911 —1912 гг. увидел свет его фундаментальный двухтомный труд «Государство».

Рейснер находил время для занятий не только наукой, но и издательским делом. В гг. он вместе с дочерью издавал журнал под названием «Рудин». Антивоенная направленность журнала привела к тому, что правительственные цензоры приняли решение о его закрытии.

После Октябрьского переворота, в период гражданской войны, Рейснер служил в Политуправлении фронта. Будучи высококвалифицированным

169

правоведом, он стал одним из разработчиков новой правовой идеологии. Ему довелось составлять Декрет об отделении церкви от государства, участвовать в создании первой Конституции РСФСР. Одновременно он продолжал вести преподавательскую работу. Теперь его голос звучал, помимо университета и Психоневрологического института, еще и в аудиториях Коммунистической академии и Военной академии Генерального штаба.

Существенно пополняется список изданных Рейснером работ. Наряду с сугубо правоведческими трудами в него входят книги с отчетливой идеологической ориентированностью. Вот этот список: «Государство и верующая личность» (1905); «Теория Петражицкого, марксизм и социальная идеология» (1908); «Государство» (1911 — 1912); «Основы Советской кон­ституции» (1918); «Право. Наше право. Чужое право. Общее право» (1925); «Государство буржуазии и РСФСР» (1923); «Проблемы социальной психологии» (1925); «Идеологии Востока. Очерки восточной теократии» (1927) и др.

Рейснер как модернист. можно рассматривать не только как чистого правоведа, но и как социолога права. Он охотно пользуется социологической терминологией, хорошо знаком с трудами социологов, писавших о праве, нередко и сам излагает и формулирует доводы и выводы, имеющие социологическое звучание.

Для Рейснера право — это социальный институт, обслуживающий общественную жизнь. Право отвечает глубинному стремлению людей к равенству и справедливости и тем самым выполняет свою основную общественную функцию. Необходимость в нем, в его нормах и принципах обнаруживается каждый раз, когда в некоем конкретном, даже самом малом, человеческом сообществе исчезает социальное равновесие, нарушаются принципы равенства и справедливости. Иначе говоря, право имеет одновременно и «боевой», и мирный характер: оно способно взывать как к решительным, воинственным действиям, направленным на утверждение справедливости, так и к их последующему прекращению.

Но эти вполне здравые представления ученого-рационалиста отступают далеко на задний план, когда Рейснер начинает рассуждать о праве не от своего собственного лица, а от лица государства, того социального субъекта, на службе которого он оказался. Исторический ураган, обрушившийся на Россию в начале XX в., вырвал его из академической среды про­фессоров-юристов. В результате стечения многих обстоятельств и факторов он оказался в рядах тех, кого еще в 1870-е годы назвал «бесами». Рейснер заговорил языком Шигалева, превратившись из защитника свободы в апологета рабства.

Сегодня на научное наследие можно смотреть с самых разных теоретических позиций. Его можно помещать во всевозможные смысловые, ценностные и нормативные контексты и толковать соответствующим образом. Но чтобы не увязнуть в многообразии имеющихся возможностей, не растеряться и не ошибиться при выборе исходной теоретической позиции, следует начать с определения той социокультурной парадигмы, внутри которой работал ученый.

В соответствии с хронологическими, социальными и культурными рамками, в которые вписывается творчество Рейснера, такой парадигмой является модерн (модернизм) — ключевое слово для понимания сути той теоретической позиции, которую отстаивал Рейснер.

170

Вместе с тем Рейснер не просто модернист в теории права, он российский модернист, т. е. политический авангардист, для которого характерна футуристическая трансгрессивность умонастроений, энергичная устремленность за пределы настоящего в виртуальность воображаемого будущего. Как и все российские политические авангардисты, он видел свою задачу в том, чтобы обнаружить и привести в действие те социально-правовые механизмы, которые помогут большевизму реализовать его глобальные политические притязания.

Рейснер признает слабость теоретических воззрений пролетариев, которые привыкли формулировать только свои экономические и политические требования. Что же касается юридических требований, то с ними у рабочего класса дело обстоит сложнее. Революционное правосознание прислушивается большей частью к своему чувству справедливости. Опыта же рефлексивной деятельности в области правовой реальности оно не имеет. Рейснер, решивший придти ему на помощь, пытается внести свою лепту в дело развенчания идеи правового (в марксистской терминологии «буржуазного») государства и в обоснование идеи нового государства, подчиняющегося диктатуре пролетариата. При этом традиционные христианские идеи, принципы естественного права и гражданского общества изображаются им либо как теоретически несостоятельные, либо как заведомо фальшивые.

Авангардистское правоведение не имело в своем лексиконе понятия гражданского общества. Оно ставило на первое место не права и свободы личности, а диктаторские амбиции новой власти. Отстаивалось право этой власти на вмешательство в любую область практической и духовной жизни. Был взят курс на утверждение политического режима, опирающегося на властные структуры, практикующие всеобъемлющую и сверхжесткую регламентацию всех сторон общественной жизнедеятельности. В этих структурах степень управленческого вмешательства превышала меру разумной, целесообразной необходимости и превращалась в жесткое дисциплинарное нормирование, запрещающее все, что не разрешено, и строго следящее за соблюдением этого запретительного принципа.

Регламентирующие воздействия, готовые в любой момент и в любом месте перейти в репрессивные акции, постепенно проникали во все сферы, вплоть до религии, культуры, искусства, частной жизни. Главной целью такого управления был тотальный, абсолютный сверхпорядок, достигаемый через резкое сокращение пространства социальных свобод граждан.

Для Рейснера как истинного модерниста-авангардиста была неприемлема позиция тех теоретиков, которые пытались отыскивать компромиссные формы соединения нового и старого. Он выступал категорически против сочетания пролетарской идеи с идеей буржуазной, полагая, что диктатуру пролетариата не следует одевать, по его же собственному выражению, в «ржавые латы старого буржуазного права».

Для всех форм правового модернизма характерен явно выраженный секуляризм. В отличие от мыслителей традиционного общества, ратовавших за то, чтобы правовая система функционировала в тесном союзе с религиозно-церковными институтами, правоведы-модернисты стремятся во что бы то ни стало отстранить религию и церковь от участия в дисципли­нарной регламентации социальных отношений и в учреждении новых форм общественного порядка.

171

Один из архитекторов Вавилонской башни. Рейснер, рассуждая о задачах становления новой, авангардной модели правовой реальности, которую он называет советским правом, постоянно использует такие понятия, как строительство, постройка, здание, сооружение и т. п. Эта строительная терминология невольно заставляет вообразить процесс возведения чего-то весьма внушительного и даже грандиозного. И столь же невольно в сознании всплывает давний образ из ветхозаветной Книги Бытия — образ Вавилонской башни: «И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» (Быт. 11, 4).

Метафора Вавилонской башни как нельзя лучше подходит к характеристике замысла Рейснера и его единомышленников. Ученый был убежден, что его труды помогут осуществлению теоретической революции в области правовой науки. Ему хотелось совершенно оторваться от тех мировоззренческих и методологических стереотипов, которые господствовали в старом, классическом, «буржуазном» правоведении. Рейснера крайне огорчало то, что в годы нэпа эти стереотипы начали возрождаться в работах его соотечественников. Он был категорически против подобных смешений и взаимопроникновений старого и нового. И это его умонастроение вполне соответствовало тому авангардистскому духу, который господствовал в российской политической атмосфере 1920-х годов.

Среди «вавилонских» компонентов теоретической конструкции Рейснера присутствовала не только ориентация на создание чего-то невиданного и небывалого. Другой «вавилонской» составляющей была ориентация на введение в правовую теорию классовой идеи. Сегодня, когда прошло много времени и накоплен горький опыт, остается только удивляться: как можно было совместить идею непримиримого, кровавого, межклассового раздора с идеей правового, цивилизованного общественного порядка? Однако безумная дерзость строителей нового мира, сравнимая с дерзостью библейских богоборцев, не знала преград. Их не останавливала угрожающая перспектива получить в результате соединения несоединимых начал уродливую, устрашающую социальную химеру. Именно такой обещала быть (и стала) система «советского права», строительством которой был занят Рейснер — один из ее архитекторов.

Единомышленники Рейснера не могли увидеть эту химеру и по достоинству ее оценить — для этого надо было обладать развитым социальным воображением и надежными оценочными критериями абсолютного характера. Но в тех политико-правовых и идеологических условиях, в которых существовала теоретическая мысль Рейснера, абсолютные критерии отсутствовали. Некогда, в традиционных обществах, политики, юристы, социальные мыслители имели возможность черпать представления об этих критериях из сферы религии, в первую очередь из Библии, которую воспринимали как Слово Божие, т. е. как средоточие абсолютных истин, исходящих от Творца неба и земли. Но в эпоху советского модерна, когда Библия оказалась вычеркнута из всех списков, убрана с книжных полок, внесена в каталог запрещенных книг, как бы уничтожилась и сама область абсолютных принципов и критериев.

Истинный драматизм этой ситуации состоял в том, что одновременно утратилась и возможность отличать благо от зла, истину от лжи, приемлемое

172

от недопустимого, норму от химеры. В таких условиях уже можно было беспрепятственно вкладывать в оболочку внешне благопристойной правовой теории ядовитую, смертоносную начинку — классовую идею.

Осуществление этой процедуры предопределило целый ряд, зловещих метаморфоз в сфере правоведения. Оно способствовало трансформации права в неправо.[1] Произошла подмена: на место обещанного всему миру сверх­справедливого права было помещено нечто совершенно противоположное, предназначенное не для укрепления основ цивилизованности, а для их подрыва, разрушения и уничтожения. Правовая идея стала неправовой.

Право превращается в неправо. Когда Гегель вводил в свою «Философию права» понятие неправа,[2] оно было необходимо ему для обозначения особенной воли, демонстрирующей произвол и свою отдельность от всеобщей воли и всеобщего права. Та химерическая конструкция, на возведение которой Рейснер затратил неимоверно много сил и изобретательности и которая стала фигурировать у него под названием советского права, на самом деле оказалась социальной фальшивкой, симулякром, не отвечающим универсальным критериям справедливости.

С позиции здравого смысла государство, опирающееся на принципы неправа, является антиподом правового государства. Оно имеет своей целью не обеспечение широкого спектра прав и свобод личности, а их ликвидацию, т. е. максимальное погружение всего общества в неправовое состояние. В каких бы формах это государственное неправо ни выступало (советской или еще какой-либо), оно неизменно демонстрирует циническое пренебрежение идеями свободы, принципами законности, естественными правами граждан. На примере работ Рейснера видно, что это могло происходить по нескольким направлениям: посредством административно-бюрократического торможения всех тех «нэпманских» частных инициатив, которые могли бы даже в самой малой степени усилить жизнеспособность элементов гражданского общества, а также через прямые репрессивные воздействия на любые не санкционированные государством проявления гражданской активности.

В реальной практике утвердившейся диктатуры право оказалось замещено его темным, устрашающим двойником — неправом, запрещающим все, что не разрешено, строго следящим за соблюдением этого запретительного принципа и стремящимся ликвидировать все очаги «возмущающего поведения». На алтарь нового порядка приносится непомерное количество жертв, в числе которых оказываются христианские ценности, гражданское общество, естественные права и свободы граждан, нормы культуры и цивилизованности.

Все это столь разительно непохоже на гуманистические проекты социальных преобразований, рождавшиеся в классическую (т. е. домодернистскую) эпоху, что заставляет думать о нарушениях фундаментальных закономерностей человеческого общежития. Против подобных нарушений и предостерегало людей библейское сказание о строителях Вавилонской башни. Но, отвергнув Библию и все, что связано с религиозным

173

мироотношением, авангардистская мысль устремилась по опасной стезе, где ее поджидали сокрушительные поражения и горькие разочарования.

Секуляризм. Первое и самое главное условие, необходимое для того, чтобы начать реализацию замысла построения Вавилонской башни, — это развенчание авторитета Бога. Рейснер прекрасно понимал, что без этого невозможно эффективное мотивационное обеспечение дерзкого проекта. И здесь лучше всего подходит стратегия активного, даже агрессивного секуляризма. В его рассуждениях мы не встретим апелляций к религиозным и нравственным ценностям. Для него, как для любого модерниста-авангардиста, Бог не просто отстранен от дел — Он «умерщвлен» решительным интеллектуальным жестом.

В результате у архитектора советского права оказались развязаны руки. Он ощутил себя способным на рискованные действия, не страшащимся тех гибельных последствий, которыми эти действия чреваты. Его теоретический авантюризм обретает вид радикализма. Так происходит, когда Рейснер говорит о своем отношении к нормативной модели правового государства. В его глазах «опиумом для народа» является не только религия. Он вполне серьезно рассуждает и об «опиуме права», о «правовой заразе» и «правовом яде», имея в виду старую, дореволюционную теорию права и «буржуазные» идеалы правовой государственности.

Ему гораздо больше по душе конструкция единой для всех секуляр-ной правовой идеологии. Это духовно-практическое новообразование становится в его глазах главным средством, с помощью которого индивиды должны адаптироваться к государству нового типа, к его неправовым задачам, целям и стратегиям. Участвуя в конструировании советской правовой идеологии с ее специфическим языком и характерной ценностно-нормативной направленностью, Рейснер тем самым ратует за создание царства интеллектуальной и моральной несвободы. Он предлагает свои модели должного и средства их достижения. При этом Рейснера мало беспокоит то обстоятельство, что данные модели не соответствуют ни религиозным, ни моральным, ни правовым критериям. Ему важно только одно — чтобы они отвечали интересам тех, кто представляет новую диктатуру. А для этого религиозная вера должна быть заменена идеологической «подкованностью», нравственно-этическую мотивацию социального поведения необходимо вытеснить принципами партийной ангажированности. Массовому сознанию следует быть безрелигиозным и имморальным, чтобы комфортно пребывать в плену навязываемых ему иллюзий, чтобы индифферентно воспринимать все предлагаемые ему подмены — идеологию вместо религии, неправо вместо права, несправедливость вместо справедливости, режимное существование вместо свободы и т. д.

Диктаторский негативизм. Рейснер рассматривает новую правовую идеологию и соответствующую ей правовую мотивацию не как инструмент упорядочения и гармонизации социальных отношений, но как «революционное орудие масс». В правовых эмоциях он видит средство боевой защиты массами своих прав, орудие беспощадной мести за их нарушения. Правовая психика для него — это «психика борьбы и опасных разрушительных столкновений».

Исследуя психологические механизмы индивидуального и массового правосознания, Рейснер подчеркивает все сообщающее им агрессивность,

174

насильственность, ожесточенность, мстительность, делающее их инструментами раздора и социального разрушения. Он полагает, что в новом праве должен быть отчетливо представлен факт господства диктатуры пролетариата. Такое преобладание диктаторского фермента в структуре права и должно делать его советским.

Оправданием этого мощного заряда диктаторского негативизма было то обстоятельство, что он должен был обрушиваться на головы нарушителей права. Здесь действовала логика древнего талиона: на насилие следовало отвечать насилием, на вероломство вероломством, на кровопролитие кровопролитием. При этом Рейснеру и его единомышленникам казалось, что победа одних насильников над другими приведет к исчезновению насилия. Никакие теоретические возражения против порочности этой закольцованной логики взаимного ожесточения не принимались во внимание. Что же касается практических свидетельств ее гибельности для России, ее народа и культуры, то их основная масса еще не обнаружилась в полной мере и проявилась позже.

В теоретических выкладках Рейснера, несмотря на их внешне благопристойную форму и отчасти даже академический лоск, свидетельствующий о добротной дореволюционной юридической подготовке, отчетливо просматриваются правовой нигилизм и апология вседозволенности. Иногда Рейснер позволяет себе весьма откровенные формулировки. Одна из них, например, звучит следующим образом: если у нас установлена диктатура, то зачем нам право?

Действительно, зачем надо перекрашивать диктатуру в тона законности? Для чего нужно пытаться придать ей правовую окраску? Не получится ли так, что, признав уместность права в новом обществе, придется вслед за этим признать допустимость, скажем, и религии? Но если исходить из того, что для религии нет места в новом мире, то не значит ли это, что в нем не место и старому праву? Именно поэтому у Рейснера вызывала откровенную неприязнь новая экономическая политика с характерным для всех, кто был заинтересован в ней, пристрастием к праву, с апелляциями к идее равенства и к [m1] различным правовым конструкциям.

Рейснер не случайно выступает против того, чтобы пользоваться классической оппозицией «публичное право — частное право». Для него совершенно неприемлемо понятие частного права. Это неприятие объясняется достаточно просто: за частным правом должны стоять институты гражданского общества, но в социальном мире, построенном на диктаторских основаниях, о гражданском обществе не могло быть и речи. Поэтому вердикт Рейснера однозначно категоричен: понятие частного права, являющееся орудием буржуазии, должно быть похоронено.

Рейснер прямо заявляет, что право — это «опасное снадобье». Нельзя допустить, чтобы «мертвые кости воскресли», чтобы новое общество «захлебнулось в праве». При этом он ссылается на авторитет Ленина, которому, по его словам, была присуща «глубоко правильная и принципиальная вражда ко всякой юридистике».

Архаизация права. Что же в данном случае может быть предложено взамен? Очевидно, только то, что является противоположностью права, т. е. неправо. И Рейснер без каких-либо колебаний его и предлагает. Он, конечно же, как и подобает идеологу-марксисту, далек от того, чтобы

175

называть вещи своими именами. В его распоряжении имеется большой арсенал средств идеологического камуфляжа, и он ими активно пользуется. Поэтому неправо он именует классовым правом, революционным правом и советским правом. Но этого ему недостаточно. Как правовед, получивший классическое юридическое образование, он временами как бы приходит в себя и пытается избегать слишком прямолинейных отождествлений права и диктатуры пролетариата, права и господствующей политической воли. Поэтому он использует еще одну возможность, пытаясь отыскать основания нового права в глубинах истории. Так, Рейснер ссылается на исторические сведения: во многих первобытных племенах власть вождей имела ту же внеправовую природу; внеправовой характер носила отеческая власть в Древнем Риме. Он также демонстрирует вполне благосклонное отношение к старинному праву мести и кулачному праву как праву сильного. Подоб­ные апологетические пассажи необходимы ему для того, чтобы установить историческую связь между архаическими доправовыми и внеправовыми формами социальных отношений и новым советским правом, также имеющим неправовой характер.

Апелляции к архаике, введение архаических формул в современные цивилизационные и культурные контексты — это прием, чрезвычайно типичный для модернистского мышления. Он характерен как для всей культуры модерна в целом, так и для ее многообразных частных проявлений: социальных, идеологических, политико-правовых, художественных и пр. Так, живопись модерна к этому времени уже успела отвергнуть все богатство накопленного человечеством художественно-эстетического опыта и возродила самые примитивные творческие приемы. В музыкальном искусстве этим же путем двинулся Арнольд Шёнберг с его отвержением классических гармоний и утверждением принципа додекафонии.

В подобной духовной атмосфере интерес Рейснера к эпохе архаики не был ни случайностью, ни капризом, ни произволом. Того требовала, уже как бы помимо его воли, отчетливо обнаружившаяся социодинамика архаизации социальных и духовных отношений в новом обществе. Перекличка двух эпох, естественного «первобытного коммунизма» с коммунизмом современным, противоестественным, насильственно насаждаемым, отвечала духу времени.

Рейснер отвергает абсолютное большинство классических и современных правовых идей, принципов и понятий, предлагая вернуться к тем первичным, элементарным формам, с которых некогда, в далеком, доисторическом прошлом право зарождалось. В догосударственных праформах архаического, первобытного права он находит точки опоры для конструи­рования нормативного каркаса нового права.

Рейснера не устраивает традиционная для недавнего XIX в. социоло-гема права как функции государства. Он не признает государство главным источником права, поскольку таковым его признавали многие западные правоведы и социологи. Ему представляется, что источники права следует искать глубже — в самых отдаленных доисторических эпохах и в наиболее архаических формах человеческого общежития и человеческой психики, отличающихся первобытной непритязательностью.

Необходимо еще раз подчеркнуть, что подобная логика апелляций к наиболее примитивным пластам социальной реальности вела Рейснера

176

к цели, которой он перед собой сознательно не ставил, но которая подспудно присутствовала в диктаторском режиме большевизма. Став слугой режима, он двинулся по пути теоретического обоснования адекватной этому режиму системы права, которая была бы наименее духовна по своей сути и максимально брутальна по своим социальным проявлениям.

Все наиболее грубое, жестокое, насильственное, что имелось некогда в первобытном праве, предстает у Рейснера в одеяниях исторической необходимости, социальной неизбежности, а значит, и целесообразности. А далее следует уже совсем простой логический поворот мысли: то, что было целесообразным в условиях «первобытного коммунизма», сохраняет свою целесообразность и в современных условиях. Так подводятся исторические основания для легитимизации современных форм советского неправа.

В межгрупповых отношениях архаического социума Рейснер обнаруживает три интересующие его формы первобытного права: право обиженного рода, право обидчика и право, установленное посредником для восстановления мира между противниками. Из первобытного права современных народов, находящихся на догосударственной стадии развития, он берет прецеденты, весьма подходящие для обоснования правового нигилизма, демонстрируемого рабочим классом. Таковы, например, стереотипы обычного права, бытующие среди черкесов, у которых никто не обязан подчиняться приговорам, вынесенным сельским сходом относительно участников какого-либо конфликта. Человек может во всеуслышание объявить о своем несогласии и после этого начать вести открытую войну против своего врага. При этом его, казалось бы, самоуправная позиция неподчинения правовому предписанию старейшин парадоксальным образом становится правовой и законной, за которую его никто не может преследовать. Обида, мстительные чувства, питаемые оскорбленным относительно обидчика, являются достаточными мотивационными основаниями для действий, имеющих вид кровной мести.

Аналогичным образом действуют и восставшие массы, взявшие в государстве власть в свои руки. Перечеркнув все нормы существующего права, используя методы самоуправства и насилия, они придают своему правовому нигилизму законный статус. В подобной обстановке принципы древнего права кровной мести становятся ведущими. Им подчиняется практика по­вседневного отношения низших социальных слоев к высшим. Месть за многовековые унижения рассматривается как возмездие, как средство восстановления своих попранных прав и справедливости. Будучи социальным механизмом, абсолютно неправовым по своей природе, месть, однако, обретает в глазах представителей бывших социальных низов статус вполне приемлемой формы правовой защиты. Аналогичным образом начинает выглядеть и древний талион (принцип «око за око»), рассматриваемый и как требование равенства, и как инструмент получения компенсации за понесенный ущерб.

Мифологизация правосознания. Если учитывать, что архаика всегда самым тесным образом связана с мифологией, то модернистско-авангар-дистское правоведение неизбежно должно было проявить интерес к практике мифотворчества. И в работах Рейснера этот интерес обнаружился в полной мере. Мифологизаторское начало вошло в его книги о праве как бы

177

помимо его сознания и воли. Сам он, вероятно, никогда бы не согласился с утверждением, будто он мифотворец. Ему представлялось, что он рационалист и прагматик, но никак не фантазер. Рейснер считал, что его обязанность как теоретика состоит в рационализации того стихийного социального опыта, который клубился над развалинами былой империи. Он был убежден, что среди мотивов, движущих его теоретическим сознанием, на первом месте должны быть соображения политической целесообразности. И все же, несмотря на все это, Рейснер оказался в самом средоточии процесса политико-правового мифотворчества. Причиной подобной вовлеченности было то, что методология и методика мифотворчества ока­залась тем самым инструментом, на который делали свою главную ставку ведущие архитекторы и строители Вавилонской башни советского строя.

Рейснер трактует право как одну из идеологических форм, которая стоит в одном ряду с религией, искусством, моралью, философией. В этот список могла бы быть включена и мифология. И в данном случае совсем не важно, что она господствовала лишь в догосударственном, доклассовом обществе. Для Рейснера ее архаичность — не «минус», а «плюс», позволяющий усматривать в них сходные черты и отыскивать точки соприкосновения. «Право, — пишет он, имея в виду старое, классическое право, — есть социальный метод наиболее простого компромисса, построенного при помощи распределения власти и вещей по принципу равенства и неравенства... При этом громадную роль играют свойственные правовой идеологии фикции и фантазмы... этим усиливается косность права, которая получает возможность оторвать свою идеологию от действительности и при ее помощи оказать задерживающее влияние на развитие экономического процесса...».[3] Однако, будучи достаточно трезвым теоретиком, Рейснер сознает, что любое право, в том числе и новое, советское, способно трансформироваться в правовую идеологию с мифологическими элементами. Главное, чтобы рецидивы «буржуазности» и либерализма не проникли в правовую систему и не лишили ее пролетарской чистоты.

Рейснер видит в истории современного права несколько этапов. Первый, в сущности, внеправовой этап военного коммунизма, — это время социального хаоса, гражданской войны и тотального насилия. Ему на смену приходит время межклассового компромисса, когда советский правопорядок вбирает в себя некоторые элементы старого, буржуазного права. Несмотря на то что советское право несет в себе тенденцию к «затвердению», его история, как и история права вообще, есть история угасания, которое и произойдет с наступлением коммунизма.

Новый режим, настроенный крайне непримиримо по отношению к религии, предлагает человеку в ответ на его психологическую потребность в вере целый ряд духовных эрзац-форм, старательно декорированных марксистскими идеологами. Рудименты мифологического, фетишистского сознания обретают новое обличье в контекстах официальных идеологем и превращают массовое сознание в покорного проводника и исполнителя высшей воли политических вождей. Политико-правовые мифологемы позволяют многим людям спокойно, без угрызений совести двигаться по течению, а не против него, делать то, что не требует риска, и встречать наименьшее сопротивление со стороны окружающей среды. От них исходит

178

психологический соблазн конформно-бездумного существования в условиях несвободы. Они позволяют удовлетворяться преимуществами упрощенной стадной жизни, без напряжения, без личной ответственности, с гарантией удовлетворения минимальных жизненных потребностей. Благодаря им «маленький человек» получает возможность ощущать падение как полет, рабство как свободу, а стадность как коллективизм и даже как соборность.

Религия и право. Для Рейснера была очевидной необходимость выхода из внеправового состояния революционной аномии и постреволюционной разрухи. Острая нужда в строительстве правовой системы была обусловлена тем, что другие регуляторы социальных отношений оказались либо аннулированы новой властью (религия), либо успели растерять в кровавых усобицах свой регулятивный, дисциплинарный потенциал (мораль и нравственность). Поэтому Рейснер говорит о необходимости «юридизации наших отношений», о важности создания новых регулятивных форм, которые могли бы вывести страну из состояния «войны всех против всех».

Особенность этого процесса состояла в том, что право было вынуждено выходить из состояния социального небытия в одиночку. Новая власть не желала, чтобы оно опиралось на религию. Христианство, которое некогда, в традиционном обществе, поддерживало правовые принципы и нормы, служило им прочной опорой, теперь было превращено богобор­ческой властью в чужеродное начало, подлежащее уничтожению. На смену вере в Бога пришла вера в «святость» революционного насилия и братоубийственного кровопролития.

Для Рейснера неприемлема старая, классическая правовая идеология, бережно относившаяся к дисциплинарному потенциалу религиозных норм. Он против союза государства и церкви и выказывает саркастическое отношение к любым попыткам сохранить в нормативной системе нового общества остатки религиозных форм. Крайне недоброжелательно он от­несся к той части православного духовенства, представители которого разработали метод перевода революционных идей на язык православия. Назвав себя «Живой церковью», они в угоду новой власти попытались соединить несоединимое — христианство и богоборчество. Рейснер насмешливо замечает: «Это даже имело бы весьма пикантный и оригинальный вид. Диктатура пролетариата могла бы или великолепно быть осенена по старому монархическому образцу "божьей милости", или по швейцарско-американским фасонам освятиться "присутствием божества". Наши народные комиссары, члены ЦИК и других учреждений приняли бы в качестве легкого дополнения к своим мандатам "благодать божью", а советская обрядность, о которой еще недавно говорил тов. Троцкий, получила бы небольшую прибавку в виде хоругвей, икон и других "святых" символов. Почем знать, может быть, живая или иная церковь охотно предложила бы свои исповедальни в качестве скромного дополнения к работе наших контрольных комиссий и рабоче-крестьянской инспекции наподобие того, как она действовала в старину, а святейший римский отец в своей неизреченной милости отрядил бы членов конгрегации святой инквизиции для того, чтобы обучить нас чтению в душах. Завершением всей этой картины могла бы быть новая церковная милость, погибшие борцы за революцию были бы перемазаны в мучеников и святых, и, кто знает, сокровища святого духа оказались бы так изобильны, что из гробов погибших

179

революционеров заструился бы елей, а у их останков начались бы чудеса... Нечего говорить, что церковь с готовностью объединилась бы с государством и пошла на скрепление наших декретов силой непогрешимого авторитета вселенских соборов, самое же уголовное преступление зачислила в разряд различных грехов с соответственным адским возмездием...».[4] Отсюда, заключает Рейснер, остается совсем немного до создания «коммунистической церкви» и «революционных таинств».

Разумеется, ни о каком сращивании христианства с богоборчеством не могло быть и речи. Это понимали и истинные христиане, и сами коммунисты. То, что предлагали «живоцерковники», было не просто абсурдом. Это была следующая ступень той лестницы, по которой отдельные представители российского православия готовились войти в состояние еще большей зависимости от государства. Только здесь православные иерархи обнаружили готовность перейти из подневольного положения рабства уже в состояние лакейства и даже холуйства по отношению к брутальной светской власти. Это была лестница, ведущая не вверх, а вниз. Однако низкопоклонство не спасло «живоцерковников». Подобный сервилизм не устроил большевиков только потому, что они имели собственный замысел развития отношений между религией и государством, предполагавший, что секулярный Левиафан, безбожное государство, должно единовластно господствовать в духовном пространстве новой империи.

Надеясь построить новую правовую систему без опоры на религию, Рейснер не считал себя авантюристом. Его не пугало то, что его созидательный пыл направлялся против фундаментальных онтологических принципов человеческого бытия. Между тем социокультурные нормы религиозного, морального и правового характера прочно связаны между собой генетическими и функциональными зависимостями. Все вместе они представляют собой единый многоуровневый нормативный комплекс. В основании этой «пирамиды» находятся религиозные нормы, соотносящиеся с абсолютными первоначалами сущего и должного. Их прямая связь с абсолютным авторитетом Бога избавляет индивидуальное сознание от трудностей выбора и защищает от искушений нарушить существующие запреты. Далее следуют нравственные нормы, требующие относиться к каждому человеку как родовому существу и предписывающие культивировать естественные узы братства со всеми представителями человеческого рода. На следующем уровне находятся моральные нормы, заставляющие человека в первую очередь отстаивать не свою духовную автономию, а интересы тех общностей, к которым он принадлежит. Увенчивается «пирамида» системой правовых норм, соответствующим образом оформляющих всю совокупность ранее упомянутых требований и придающих им вид рационализированных юридических предписаний. В гипотезах, диспозициях и санкциях этих предписаний сфокусировано все семантическое, ценностное и дисциплинарное содержание нормативной «пирамиды». Поэтому попытка изъять из нее религиозные нормы равнозначна изъятию крае­угольного камня в фундаменте здания. Ее следует признать не просто нецелесообразной, но безумной, грозящей катастрофическим обвалом всей нормативной системы. Вся последующая история той нормативной системы,

180

одним из «архитекторов» которой был Рейснер, служит убедительным свидетельством обреченности таких безумных проектов, каковым следует считать его проект создания секулярного, социалистического права.

Рейснер стремится доказать, что между Ветхим Заветом и правом как таковым нет никакой связи, что Библии идея права не свойственна. Для него основным критерием права является способность обеспечивать равенство сторон и справедливость. С этих позиций он подходит и к договору (завету) между Богом и израильским народом. Стремясь принизить Бога, он называет Творца неба и земли «племенным божеством», вассальным господином, берущим на себя ряд обязательств по отношению к двенадцати коленам израилевым (обеспечить их плодородными землями, высоким естественным приростом народонаселения и т. д.). Народ в ответ также принимает обязательства по организации своего «экономического, юридического и даже санитарно-гигиенического быта».

По мнению Рейснера, основной недостаток установленного договора состоит в том, что «совершенно не установлен способ обеспечения возможного иска со стороны верующей массы». Рейснер утверждает, что договор был нарушен одной из сторон — Богом, который обратился к непозволительному взыскиванию неустоек посредством насылаемых войн и бедствий. При этом израильскому народу не к кому было обратиться с жалобой на Бога. Никто ему не мог помочь в поисках правосудия и восстановлении справедливости. То есть правовые отношения народа с Богом, имевшие форму договора-завета, оказались призрачными.

Этот пассаж Рейснера, в котором Бог предстает как нарушитель Своего слова, пренебрегший установленным Им Самим договором, является не чем иным, как грубой фальсификацией. Рейснер искажает содержание библейского текста до неузнаваемости, переворачивая его смысл и трактуя белое как черное, а черное как белое. Между тем в Библии предельно ясно и отчетливо говорится о том, что Бог является носителем абсолютного блага и абсолютной справедливости. Кроме того, Он — безусловный хозяин Своего слова и если что-то обещает, то неизменно исполняет Свое обещание. В Библии столь же ясно показано, как часто израильский народ нарушал завет верности Богу, как Бог его миловал, увещевал и давал многочисленные возможности для исправления ошибок и избавления от заблуждений.

Рейснер двинулся по пути принижения завета между Богом и людьми, низведя его до уровня обычной договоренности обычных социальных субъектов. Он социологизирует акцию завета, элиминирует из нее все сакральное содержание. В результате создается иллюзия допустимости ситуации, которая с библейских позиций выглядит абсурдной и кощунственной: народ изображается потерпевшей стороной, имеющей право подать в суд на своего обидчика. Но поскольку в мире нет силы, которая могла бы рассудить конфликт между Богом и народом, то единственное, что остается теоретику-богоборцу, это объявить сам Ветхий Завет чем-то призрачным и нежизнеспособным.

Подобная позиция Рейснера, естественная для советской России 1920-х годов и в то время воспринимавшаяся как вполне нормальная, теперь не может оставаться без соответствующих комментариев.

Отношение к Библии как к обычному, рядовому тексту открывала перед идеологами-коммунистами неограниченные возможности по фальсификации любого из ее фрагментов, образов и смыслов. И Рейснер пользуется

181

этой возможностью. Им руководит прагматизм идеолога, состоящего на службе у диктаторского режима. Он способен в своих текстах искажать библейские смыслы до неузнаваемости. И он же при необходимости, для усиления своей аргументации, может использовать библейские образы. Так, он способен в библейских терминах говорить о расцвете новой советской юриспруденции: «В этой области можно констатировать явление, совершенно подобное известному библейскому чуду. И если в свое время, согласно "святому преданию", ветхозаветному пророку удалось оживить целое поле мертвых костей, причем эти последние восстали вновь в образе людей, снабженных всеми свойствами человеческого тела и духа, то нечто подобное мы можем констатировать и в области нашей юриспруденции: правовая идеология воскресла».[5]

В данном случае примечателен не только факт обращения Рейснера к Библии как источнику усиления аргументации, что было крайне нехарактерно для той эпохи. Примечательна сама направленность этой аргументации. Чтобы понять своеобразие данной ситуации, обратимся к первоисточнику и приведем полностью весь фрагмент из Книги пророка Иезекииля, на который сослался Рейснер. Иезекииль рассказывает: «Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей, и обвел меня кругом около них, и вот, весьма много их на поверхности поля, и вот, они весьма сухи. И сказал мне: сын человеческий! оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: "кости сухие! слушайте слово Господне!" Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я — Господь. Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них. Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожили, и стали на ноги свои — весьма, весьма великое полчище. И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии — весь дом Израилев. Вот, они говорят: "иссохли кости наши, и погибла надежда наша, мы оторваны от корня". Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши, и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву... И вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей, и узнаете, что Я, Господь, сказал это — и сделал, говорит Господь» (Иез. 37, 1 — 14). Каков же истинный смысл этого библейского текста, и как он соотносится с тем толкованием, которое придал ему Рейснер?

То, о чем говорит пророк, имеет двоякое значение. Первое, буквальное, касается судьбы древнееврейского народа, разделившегося на две части (Израиль и Иудею), духовно омертвевшего и, казалось бы, совершенно погибшего. Бог говорит через Своего пророка, что Он в силах возродить этот народ и вернуть его к полноценной духовной жизни. Другое толкование

182

имеет расширенный, аллегорический характер и касается любого из народов земли, не имеющего веры в единого Бога или утратившего ее. Если Бог пожелает, то вдохнет в этот народ Свой Дух и возродит его из праха и ничтожества.

И вот этот библейский сакральный образ воскресения из мертвых был в книге Рейснера введен в сугубо секулярный идейно-теоретический контекст. Им при этом двигало стремление сообщить повышенную значимость делу создания новой правовой науки. Не случайно он говорит не об ее возрождении, а об ее «воскресении». Ему хотелось придать максималь­ную основательность совершающемуся событию, опереть его на нечто прочное, фундаментальное. А поскольку фундаментальнее Библии ничего нет, то он и прибег к ее помощи.

Разумеется, этот шаг выглядит достаточно странно для теоретика-атеиста. Более того, он, по сути, бесполезен. В Священном Писании сказано: «Ибо если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его» (Деян. 5, 38-39). Та правовая идеология, над созданием которой трудился Рейснер, была не от Бога, а «от человеков». Ее смыслы были бесконечно далеки от Божьих замыслов. И никакие ссылки на Библию не могли спасти ее от неизбежного поражения.

Если кто-либо спросит: «Почему созданная Рейснером конструкция правовой идеологии обрушилась?» — этот вопрос будет равнозначен другому: «Почему проект построения Вавилонской башни оказался обречен?». Ответы на эти вопросы мы находим в Библии. Обе эти конструкции разрушились потому, что шли вразрез с фундаментальными принципами бытия, заданными Богом и с предельной отчетливостью сформулированными в библейском декалоге. Та система права, которую надеялся выстроить Рейснер, была на самом деле системой неправа, которое не предостерегало и не защищало людей от темных соблазнов, а, напротив, толкало их на путь богоборчества, лжи, убийств, воровства, прелюбодеяний и всего того, что Бог запрещает делать. А это значит, что такая система была с самого начала обречена. Прошло некоторое время, и история в очередной раз обнаружила свою склонность к «иронии», т. е. к неожиданным парадоксам. Вместо ожидаемого прорыва вперед совершился исторический откат российского общества назад, в доправовое состояние, при котором государство, призванное по своей природе оберегать основы цивилизованности, охранять жизнь, свободу и собственность граждан, превратилось в орудие их изъятия и уничтожения.

Сегодня, как и около ста лет тому назад, Россия вновь выбирается из-под обломков. Тогда, в 1920-е годы, это были обломки империи, которую создал Петр Великий. Ныне это обломки советской империи. И сегодня так же, как и во времена Рейснера, страна вынуждена проводить радикальную реконструкцию политико-правовой системы. Это обстоятельство за­ставляет правоведов, социологов, историков, философов с пристальным вниманием всматриваться в очертания артефактов, рожденных в переходные эпохи прошлого, в надежде извлечь из них и окружающих их контекстов хотя бы что-нибудь полезное и поучительное.

[*] Работа выполнена на основе вступительной статьи к изданию трудов , которое готовится в Санкт-Петербургском издательстве «Юридический центр Пресс».

[**] Доктор социол. наук, профессор, ведущий научный сотрудник Социологического института РАН.

От редакции. Публикуя острополемическую статью в «отраслевой» рубрике, редакция, конечно, осознает ее заведомо дискуссионный характер. Журнал готов предоставить свои страницы исследователям, придерживающимся иной точки зрения на творчество Михаила Андреевича Рейснера. Это тем более уместно, что в яркой и хлесткой статье проф. Бачинина (написанной в стиле, напоминающем работы самого ) отсутствует подробный библиографический аппарат, который позволил бы читателю убедиться в бесспорной аутентичности авторской трактовки, с одной стороны, и комментируемых текстов — с другой.

[1] Бачинин (негативное право) как категория и социальная реалия // Государство и право. 2001. № 5. С. 14-20.

[2] права. М., 1990.

[3] Рейснер . Наше право. Чужое право. Общее право. М.; Л., 1925. С. 254.

[4] Там же. С. 38.

[5] Там же. С. 6.

Итоги:

1.Явная зависимость правового дискурса от социальных факторов. + и –

2.Зависимость от культурного фона.

3. Специфика правотворчества в России. Крайностность (гипер реализм) и зависимость от государства.

Право в ист изменении – динамично. Разл модели правотворчества. В широком контексте и историческом измерении - поразительное разнообразие форм правотворчества.

4.Наука подменяется идеологией - негативные результаты.

5. Предмет права изменчив – но в двух плоскостях : юридической и социологической. Правомерны, но несут ограничения.

Юр: без выхода в практику, консервативно, односторонне

Социологизм:

Релитивен, теряет стабильность.

Динамизм соц изменений фиксирует.

Претендует на большую глубину: естеств право, ист школа права). Практически ориентирован.

Проблема соотношения традиции инновации в совр культуре

Трад обво модернистское. Реальные тенденции.

Усиление соци

Зависимость правотворчества от культуры. Задачи и предмет.

Рейснер: предмет: революционное право: упразднение понятий гражд обво, частное право. Право как идеология пролетариата. Погружение в соц реальность - под влияние идеологии. Идеологизация права.

 [m1]Реститутивное право - от специализации. Но тема милосердия от христианства. Гааз