Международное общественное объединение «Взаимопонимание»

МЕЖДУНАРОДНОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ

ОБЪЕДИНЕНИЕ «ВЗАИМОПОНИМАНИЕ»

Е. Е. МАРУШКЕВИЧ

ОЗАРИЧСКИЙ СЛЕД

СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ

МИНСК

2008
Брошюра из серии «Страницы прошлого листая»

Руководитель проекта К. Прохоренко

Под редакцией М. Богдан

В брошюре публикуются воспоминания бывшего узника нацистского лагеря смерти у переднего края немецкой обороны Озаричи Марушкевич (дев. Абрамчук) Елены Емельяновны, относящиеся к периоду Второй мировой войны, с сохранением языка и стиля изложения автора.

Брошюра предназначена для работников Минского городского общественного объединения «Взаимопонимание» и интересующихся историей периода Второй мировой войны

©  , 2008

ОЗАРИЧСКИЙ СЛЕД

Е. Е. МАРУШКЕВИЧ

Вступительная страница

Родилась я 23 июля 1927 года на хуторе Бор Жлобинского района Гомельской области, который располагался недалеко от города Жлобина.

В 1937 году во время «ежовщины» забрали (арестовали – ред.) отца. С тех пор он как в воду канул, а члены семьи стали «врагами народа». Мать осталась с тремя детьми: я и два брата. Она была неграмотной, работала сторожем, зарплату получала очень малую. Братья вынуждены были бросить учебу. Так и остались недоученными. Я училась в третьем классе. Приходилось и корову доить, и печь топить, варить еду – вести хозяйство. До семи часов утра успевала и корову в поле отправить, и на рабочем поезде уехать на занятия. В восемь часов уже была в школе. Братья зарабатывали на хлеб в совхозе: пилили дрова.

В 1941 году грянула война... Детство мое закончилось…

Страница первая

(1996 г.)

Во время войны я находилась на оккупированной немцами территории, которая в период освобождения несколько раз переходила то в руки немецкой армии, то в руки советских войск. Осенью 1943 года без конца эта территория подвергалась обстрелам и бомбежкам. Немцы хватали молодежь и насильственно вывозили в Германию. По ночам немецкие самолеты «вешали» на большой высоте над Гомелем такие «лампы» (осветительные ракеты – ред.), что и в Жлобине было так светло, что «хоть иголки собирай». Это делалось, по мнению жителей, чтобы было видно где и что бомбить.

По ночам прятались то в поле в копнах ржи, то в лес уходили. Он был рядом: болото без воды, росли ели и берёзы. Помню, собирали там грибы, выкопали землянку, а наверху росли деревья нетронутые. И на крышке, которой закрывалась землянка, также росло дерево. Так маскировались.

Семья была: старший брат, , который впоследствии стал партизаном, я, , младший брат, , и наша мама, .

Я с меньшим братом Виктором для маскировки мазала сажей лицо, брату сделали горб на спину из подушки, чёрные платки завязали под вид старых. И так делали до окончания войны. Не мылись, можно сказать; голову – вниз при встрече с немцами: боялись поднять глаза, на них глянуть. И так, можно сказать, Бог спасал нас в крайних ситуациях. Однажды чуть не раздели, не верили маскараду брата, но каким-то случаем обошлось, Бог помог.

По страшному издевались. После каждой ночи утром смотрели: виселица сделана, человек висит, и по неделям болтает его ветром. Снять нельзя его, всех тогда перевешают, перестреляют.

Надоело всё это видеть. Решили уйти в лес.

Рядом был сосед с лошадью. Мы его упросили отвезти нас в лес. Наложили на телегу навоз из сарая и под него кое-какие вещи. Сухарей немного запасли, кое-какие крупы, а лучшие вещи и документы закопали в большом ящике под навозом в сарае, где раньше стояла корова, козы были. Закрыли дом на замок (свой был) и поехали в лес.

Бог помог, немцы не заметили. Приехали в деревню Гармовичи. Эта деревня находилась посреди леса. В ней были забиты все погреба беженцами из города. Все прятались, кто куда. Полный погреб клунаков (узлов – ред.). Кто каких сухарей взял, кто одежду какую… Сели на них, а что дальше? Сидим…

Часто с мамой я приходила украдкой от немцев домой на Подольск. Побудем, незаметно кое-что услышим, подсмотрим, что делают и как себя ведут немцы, где их часть какая, и возвращаемся обратно в лес. Нас встречали партизаны с братом Сергеем. Мы всё докладывали им, и они были посвящены кое в какие сведения о немцах. Помню, приносили листовки. Расклеивали, где можно было, и уходили незамеченными.

Так длилось недолго. Я не успела даже с партизанами познакомиться. И фамилии даже не пришлось ни одной узнать. Поднялась суматоха. Партизаны ушли вглубь леса, и с ними ушёл мой старший брат Сергей. Больше мы не встречались до конца войны. Маму, меня и младшего брата захватили немцы в лесу. «Паненка, паненка, – кричали на меня, – партизан!».

Бог снова помиловал. Побили нас, но оставили в живых. Меня забрали на немецкую кухню варить и стирать, чистить картошку немцам. Там уже были Надя и Вера. Так и не пришлось ничего узнать о них в дальнейшем. Какая их судьба сейчас? Я была третья. Продолжалось это около двух недель. Чистили картошку, стирали. Загоняли нас спать троих на горячую печь, что жгли (топили – ред.) её днями. Кушать почти не давали. Давали как собакам какие-нибудь отбросы, чай – одну воду без сахара. Плакала. Ни есть не хотела, ни спать. Всё думала, как убежать.

Однажды вечером слышу (по-немецки я кое-какие слова понимала, учили в школе), они между собой говорят, что сегодня отступают: «Цурюк Бобруйск». Я поняла: увезут в Германию. Решила убежать. Даже девчатам ничего не сказала.

Стояла уже осень. Туалет был в деревне за сараями на дворе. Нас охраняли. Чтобы не было подозрения, я не одевалась, и караульный поверил: «голая», не убежит в одном платье. А я и убежала.

Они осмотрелись, выбежали за сарай, давай по мне стрелять из автоматов. Ни на что не взирая, я бежала без оглядки, только слышала, что строчит автомат. Они потеряли меня из виду, ушла. Бежала, как мне показалось, долго, до конца деревни. Вскочила в первый попавшийся погреб, и меня спрятали люди под клунаки, в которых была одежда, подушки навязаны. Я под всё это забилась.

А под утро ходят немцы табуном, по погребам ищут. «Паненки никс, паненки никс?». Искали… И была с ними наша из Подольска девушка. Служила им, была переводчицей. Она меня знала, вот и пошла на помощь им, и чуть не «продала» меня. Ходили, искали, по погребам «строчили» из автоматов. И пришли к погребу, где я была. Я из погреба слышу всё. Она говорит (не буду её называть, дело прошлое): «Лёля (меня звали так сверстники в то время на посёлке, где жила), вылезай, не бойся, если ты здесь!» Всех заставляли вылезать из погребов и, если меня нет, «строчили» из автоматов в погреба. Вот и здесь сделали очередь, но меня спасли клунаки с одеждой и подушками. И тут, как говорится, Бог меня сберёг.

Я приезжала после войны в город Жлобин (ст. Жлобин-Подольск – моя родина). Мне нужны были свидетели для восстановления удостоверения узника смерти концлагерей «Озаричи». Со многими встречалась. Все знают меня, многие с удовольствием отозвались, согласились дать подтверждения, ибо в лагерях «Озаричи» было много односельчан.

Встретилась я и с этой «своей предательницей». Сейчас она заболела, я её чуть узнала, ей осталось мало быть на этом свете, но я ей сказала при своих детях, и брат был рядом, что хотела Люба меня «продать» немцам. «Почему мол ты, – говорю ей, – водила немцев, меня искала, привела их к погребу, в котором я как раз была?». Она мне ответила, постояв с минуту: «А они тебе ничего бы не сделали». Я всё видела, что творилось вокруг. И для чего было ходить искать, если я им не нужна была? Теперь вспоминаю – дрожь по телу идёт. Неминуемая была смерть. Бог меня сберёг.

Вскорости отступили немцы и увезли тех двух девушек, с которыми я была. Прошло более чем полвека, а свежо в памяти все. Как сегодня всё это было. Не забыть вовек: наши отступили, и нам ничего не оставалось делать…Голодные, грязные, вши заели. Разденемся, рубаху вытрясем (как горох сыпались), и опять оденем. Никакого стыда перед окружающими, убитые горем, обречены на смерть. Болезни навалились: то тиф, то позже малярия полгода трепала. Мне было в то время лет, брат на два года моложе (он и умер рано, прожил 41 год. Остались дети и жена).

Пришли домой. Опять немецкие солдаты появились. Всё, что есть у людей, хватают. Любили очень курей, яйца. Малейшее подозрение или не так сказал, даже посмотрел не так – бьют, казнят. Виселицы не пустовали. В Германию молодых ловят, опять прятались, где попало. Рядом деревня находилась. Большие Роги называется. И теперь она есть. Согнали людей из деревни в колхозный сарай, сколько влезло. Полно. И детей и старых. Молодых, кого им нужно, отобрали и увезли в Германию. Сарай забили наглухо, облили бензином и подожгли. Сгорели заживо люди. Сгорела и моя сестра из этой деревеньки. Отбирали людей еврейской нации. Они им, по всему видно, не по душе были. Заставляли самих евреев выкапывать большие рвы и возили туда этих бедных людей, ставили на край рва и «косили» их из пулемёта. Кто ранен, а кто, может, и живой, кого убило, всех сгребали, и живых евреев заставляли, дав им в руки лопаты, закапывать. Прощаясь с жизнью, они кричали, плакали, раздевались догола, разбрасывали всё своё вокруг, рвали на себе волосы. Это было неописуемое видение. Вся округа была наполнена людскими воплями и стоном. Стонала и дышала земля от людских трупов. Потом выросли на человеческой крови большие травы.

Собирали людей с города и посёлка нашего, табуном гнали 4 км до станции под стрельбой из миномётов. Услышим свист – мина летит, падаем на землю, лежим. Потом встаём – гонят опять. Мина летит, свистит снова – снова падаем, лежим. Только слышим мама (покойная ныне) кричит по имени нам: «Виктор живой? Лена (я) жива?» А мы, раз Бог миловал, отвечаем: «Живы». И так всю дорогу, 4 км. Такой был наш путь. Кого убило, кого ранило – остаются на дороге. Кто живой – пригнали на станцию города Жлобина. Стоит состав товарных вагонов, горят костры (как поётся в песне, только не далёкие, а совсем рядом) и немцы толкают нас, людей, по очереди в костёр. Кто слабый – падает, горит. Кто увёртывался, перескакивал – били. Тасовали нас, как хотелось конвоирам-немцам.

Потом тех, кто остался живой, собрали и загнали в товарные вагоны. Ехали вместе со своими соседями. Потом забили наглухо дверь. Не забыли поставить железную бочку от бензина, разрезанную на две половины. По половине на два вагона. Это нам оправляться (в качестве туалета – ред.). Хотя, что мы там ели, чем было что-то делать? Но кое-кому понадобилось: мы же ведь были живые люди.

В вагоне были мужики, женщины, кое у кого дети (может, мама под юбкой прятала, сберегла, остались). Стояли долго закрытые мы в вагонах. Вагоны товарные, не останавливаются. Повезли. Куда и зачем, никто не знал. Убитые горем, голодом, очурились (одеревенели – ред.), даже уже и не плакали. Везут, везут, остановят… Стоял мороз, 1944 год. Замерзали дети от голода и холода. Везли, везли, остановили среди поля, а далее лес. Мы видели в щелочку из вагона. А какое место, не знаем. Все стали «тупые» («умственно заторможенные» – ред.). В бочку все по очереди (и мужчины и женщины) ходили. Не стеснялись, все были обречены на смерть. Очурились, молчали. Безмолвие в вагоне было полное, только слышны стоны и всхлипывание. Стоял состав двое суток. Поднялась большая метель, пурга. Вагоны вместе с нами занесло с крышей. Так бы там нам в них и лежать всем замерзшим... Потом слышим – пурга стала утихать, и кто-то работает около наших вагонов. Около состава появилось много немецких солдат, слышна немецкая речь. Откапывали вагоны, где двери. Открыли дверь, выгнали нас из вагона, а многие остались в вагонах. Сидели замерзшие на полу. У кого были дети до года и немного постарше – все погибли.

Гнали нас по целине, по бездорожью, по полю. Зима, снег. Гнали в лес, где приготовили изгородь из колючей проволоки. Были там может суток трое, четверо, не помню уже, но долго показалось. Кто не мог идти, били плёткой и пристреливали. Погода менялась: то мороз, то оттепель, шёл мокрый снег с дождём. Под открытым небом день и ночь мокрые. Многие и здесь остались сидеть под соснами замёрзшие. Караул менялся. Их возили. Помучили нас в этом лагере и погнали дальше. Опять по полю, бездорожью, опять издевались, как им хотелось. Кто не мог идти, пристреливали. Пригнали в другой лес. Там помучили, погнали опять, как стадо коров, в третий лагерь. Это всё было под Пинском. Местечко «Озаричи», Пинские болота. В то время мало кто знал где мы, куда нас завезли, но догадывались, а разгадка пришла позже.

Опять среди леса, болота. Но воду выгородили (обнесли изгородью – ред.), чтоб кто-то из нас не напился хотя бы уже из лужицы. Другую воду где нам взять? Ели снег с ветвей сосен. Мороз, снег. Так несколько суток. За ключей проволокой – охрана немецкая, а мы (нас ещё может быть несколько сотен из тысячи осталось) – в загороди. Смотришь, сидит под елью человек. И глаза глядят, вроде живой, а присмотришься, потрогаешь – он холодный, неживой, замёрз.

И, пожалуй, помогло нам с братом в какой-то мере и то, что мы были загримированы сажей. Ещё когда были в своей хате намазались и не мылись, чтоб немцы не очень нас замечали. С нами был родственник, мамин брат из деревни Большие Роги, . И из посёлка были наши соседи. Вот он, наш дядя, всё нас гонял палкой, даже бил больно, ни на минутку не давал присесть, чтобы не замёрзли. А сон клонил, так и хотелось сесть и стишиться (притаиться – ред.) , а это нельзя было делать в такой мороз. Он понимал, пожилой человек был. Вот всё это и спасло нас от верной гибели, но здоровья не осталось.

Вместо воды снег был, а мама углядела воду в следочке какого то зверя, или человека, за изгородью колючей проволоки и руку протянула, чтобы консервной баночкой набрать хоть немножко водички. Но немец, который охранял лагерь (их было много, со всех сторон лагеря по несколько), выстрелил и ранил маму в ногу.

Притащили мы её под ту сосну, где сидели, наломали еловых и сосновых лапок и положили. Нога распухла. Разорвали (она была в фуфайке и мужских ватниках) штанину, ибо не вмещалась там нога, простреленная выше колена. Бог миловал, не задета была кость, пуля прошла насквозь, скользя по кости. Это ещё счастье, что попала в это место, не в голову, не в грудь. Что мы могли двое малолеток делать? Выломали из дерева рогульку и с ней мама ковыляла. Лежать – замёрзнет, поэтому тормошили её без конца, а она сердилась на нас, но ковыляла, превозмогая боль. От температуры вся «горела».

Однажды утром (а какого дня сказать трудно, сбились с толку и счёту) смотрим (слышим – ред.) – тихо за проволокой. Раньше был слышен немецкий разговор, а то стало тихо, никого не видать. Через некоторое время долетело до нас сразу далёкое «Ура!». Потом ближе и ближе. И вдруг видим красноармейцев, наших воинов-освободителей. Сапёры шли впереди. Лагерь вместе с нами, людьми, немцы кругом заминировали этой ночью, когда отступали, 19 марта 1944 года. Нам сразу показалось всё, будто во сне. Не могла даже поверить свершившемуся чуду. Но убедились, поверили, что есть Бог на белом свете, спас наши души. Хоть какие они уже остались… Но всё равно, всем хотелось жить, жить, жить…

Наши сапёры шли впереди, разминировали, но многие из нас все же подорвались на минах, так как из лагеря, кто остался в живых, как только увидели наших солдат, с радостью стали бежать их обнимать и взрывались на минах. Лезли ещё и целоваться, кричали от радости. Что было нельзя передать словами. Лучше не вспоминать. Пишу и обливаюсь слезами за свою юность, молодые годы.

Потом сапёры разминировали тропинку и сказали идти гуськом по тропинке: ни шагу в сторону, так как все мины они сразу не могли снять. Кто на радостях забывал и бежал с тропинки в сторону, так сразу и взлетал в воздух – столько было вокруг лагеря мин, оставленных немцами в земле.

Шли мы, шли… За пределами лагеря тех, кто не мог идти, подвозили наши солдаты. Маму мою сразу забрали и повезли в военный госпиталь в городской поселок Хойники. Уже видно по всему было, что немецкую армию погнали окончательно с нашей земли горестной. Остались мы с чужими людьми, соседями, но без мамы. Вели нас по полю, где только прошёл бой, до Речицы. Нельзя было машиной проехать, столько лежало наших убитых солдат, бойцов-освободителей, что приходилось за каждым шагом переступать через людей. Нельзя было пройти, так поле устлано было трупами людей. Как дров, а это не дрова, а лежали молодые люди, которые так хотели жить! Где-то и теперь плачут их дети и жёны…

Поверьте, мы шли и не плакали. Слёз уже не было, лежал камень на сердце. А сейчас пишу, и заливаюсь, не вижу строки от слёз. Следом шли санитарные машины, подбирали раненых и убитых. Воздух был наполнен выстрелами, взрывами снарядов, бомб, летали самолёты, шум, гул, и теперь я его как бы слышу, вся эта страшная картина перед глазами…

Оказались мы в городе Речица. Разместили нас, оставшихся людей, по разбитым хатам, пустым, без окон, без дверей. Там мы проходили санобработку и карантин отбывали. Солдаты ушли дальше, а мы остались. Выдали нам покушать американский паёк – консервы и хлеб по кусочку. Нам помогала тогда Америка, слали консервы.

После карантина нас стали отпускать. Кто как мог добирался до родных мест. Я с братом никак не могла добраться домой. Решили идти пешком. Шли по шоссе. Где у кого попросим хоть какой кусочек хлеба, но у людей у самих ничего не было. Кто даст, кто и нет. Мы просились на попутки. И кто ехал по шоссе на машине в нашу сторону, до города Жлобина, возьмут, немножко подъедем. Нас подвозили чужие люди и на тракторе, и на коне, и на грузовых машинах – кто на чём ехал. Только черепаху не встречали, а так на чём только не подъезжали. Все нам сочувствовали и что-нибудь и в рот положить давали. Ночевали, где приходилось. Почти не спали. Где-нибудь пересидим тёмное время под каким-нибудь углом, спросим, куда идти, чтоб не сбиться с дороги, и пошли. Большую часть дороги – пешком.

Какая у нас была обувь… Мокрая, не сушилась. Поистёрли ноги. Сколько вылили слёз, не уместить и в реку.

Старший брат был партизаном, потом был в армии (Абрамчук Сергей). Когда немцев погнали далеко, пришло время, брат отпросился из части у командира и приехал на машине в Жлобин, на Подольск, на нашу родину. Многие люди, соседи уже были дома. Он от соседей и узнал, что нас нет. Ему подсказали, что видели нас в лагерях, а потом в Речице, что мама ранена, в госпиталь забрали, а мы идём, добираемся пешком. Он и поехал по направлению из города Жлобина до Гомеля и нашёл меня с младшим братом Виктором на станции Бушевка.

Мы шли по шоссе. Вдруг перед нами остановилась грузовая машина. Слышим голос: «Это вы? Куда вы?» Говорим: «Домой идём». Не думали, не гадали, были беспредельно удивлены такому чуду. Бог исцелил нас и уже на машине брат Сергей нас доставил на родную землю. Приехали мы, дети, без мамы. Мать приехала домой, когда выздоровела. Через некоторое время брат уехал в часть, ибо отпрашивался на несколько суток. Кругом пусто. Порос бурьян. Дом, где жили, разбит, «висит» на одном углу. Стали разживаться, собирали, где шпалу на путях разбитую (рядом железная дорога проходила когда-то, а теперь одни обломки валялись), где еще что-либо. То в блиндажах какие-нибудь брёвна находили для постройки себе жилья. Питались лебедой, крапивой и из-под земли вырывали мёрзлую перезимовавшую и подгнившую картошку, нашу белорусскую бульбачку. Сушили, толкли и пекли лепёшки чёрные.

По ночам стояли очереди за килограммом хлеба. Позже стали давать по карточкам. Берегли этот килограмм хлебушка. Не знали, с какого боку укусить его, так дорожили даже крошечкой. Были рады, что кончилась война у нас. Хотя она и не кончилась дальше (за пределами республики – ред.), но шло к завершению изгнание немецких извергов. Чтобы так человек над человеком измывался! Это не люди, а нелюди. Иначе не назовёшь.

В 1944 году ещё гремели раскаты, эхо войны. Я устроилась на метеорологическую станцию, которую срочно организовали. Нужны были сведения о погоде для фронта аэродромам военным.

Я ещё была несовершеннолетняя, но жить нужно было как-то. Упросила, меня взяли. Поучилась несколько месяцев и уже в 1944 году работала в городе Жлобине на метеорологической станции гидрометеонаблюдателем. Собирала сводки о погоде. Срочно было всё организовано. И теперь эта станция есть.

Потом работала немного в городе Могилёве. Затем поближе к дому в городе Жлобине. Потом переехала в 1962 году по семейным обстоятельствам жить в город Оршу, где и живу в настоящее время. Работала ещё год на метеостанции в городе Орша. Из-за здоровья пришлось переучиться. Работала в горпищеторге кассиром в магазине. Стаж мой рабочий – с 1944 года по 1994 год. Имею медаль «Ветеран труда». Сейчас очень больна.

После войны хлеб делали из отрубей. Ходили слухи, что подмешивали опилки и даже бумагу. Немного помогала нам Америка. Помощь кое-какую присылала. Пришлось «разживаться». От такой пищи болела. Инвалид по здоровью третьей группы. Приключились многие болезни. Видно война даёт знать о себе и в пожилом возрасте. Нужно питаться хорошо, а пенсия маленькая: за квартиру и другие расходы заплачу, на питание остаётся мало. И то не могу себе купить, и другое…Вот и питайся, как хочешь. Всё дорого.

С 1982 года я на пенсии, но работала, старалась. «Скосила» болезнь. С 1994 года живу на одну пенсию, а какая она…Двое детей. У них свои семьи, но нужна родительская помощь, а мне самой не хватает.

С мужем разошлись в 1975 году. Был невыносимый в семейной жизни. Детей пришлось поднимать на ноги, как говорится, одной. Оба с высшим образованием.

Хотелось бы поблагодарить нашего Лукашенко, что он обратил внимание на нас, малолеток-узников концлагерей во время войны.

Страница вторая

(1996 г.)

Пришли из концлагерей с братом, без мамы. То, что было на нас, – вот и вся одежда. Посуды никакой. Постели тоже нет. Посидели-посидели под углом разбитой своей хаты и давай где что искать. Собрали траву сухую, солому собрали, и сделали себе постель. «Кулачок под бочок», как говорится. Что на плечах – снимем и укроемся. Прижмёмся друг к дружке, чтобы было теплее, и так спим. И тому были рады, что мы дома, нет рядом немцев. Ходили по мусоркам, по лесу. Искали, где что найдём старое, порванное чьё-то. Теперь брезгливо даже вспоминать. Чёрные, грязные, а о здоровье даже вспоминать не хочется. Всё терпели, молчали, не жаловались, Не было кому говорить, переживал каждый своё сам.

Брат нашёл крыло от разбитого самолёта алюминиевое и навыдалбливал мисок, ложек, вилок. И даже расчёски сделал. Хоть какие и то ладно было. Варили в консервной банке. Потом нашли каску солдатскую и приспособили под хороший чугунок. Мама поправилась, пришла из госпиталя домой и стала ездить на Украину в Мену. Есть на Украине станция с таким названием. И я уже работать стала на метеорологической станции, хотя и было мне 17 лет. Мама привозила соль, мыло, спички, а потом мы их меняли на какие-нибудь продукты. Всякий раз переживали мы, дети, за маму. Ездила она на Украину на товарных поездах: то на крышах вагонов, то на подножках, ибо безбилетные были – вот такие нищие люди. Мы за неё каждый раз боялись. Несколько раз было так, что чуть не поплатилась жизнью. Нападали разбойники. Отбирали всё, что человек вёз.

Выменяла мама себе плюшевый некий жакет. Помню, мы с ней его по очереди носили. Потом раздобыли и картошку. На посёлке кто-то раздобыл плужок маленький, и этим плужком орали (пахали почву – ред.). Сеяли поочерёдно все картошку. Пристроили упряжки и по несколько человек впрягались. Один за плугом ходил, а кто-то бросал в борозду вслед картошку. И так, пока все посеют на посёлке.

Вспоминаю, когда старший брат после службы в армии остался на сверхсрочную службу старшиной (он служил потом ещё 15 лет), я поехала к нему. Где-то около Минска, станция Верейка есть такая, с пересадкой в городе Орше. Он кое-что списанное собрал передать домой: халат маме, вилок, ложек, старую списанную подушку. В чемодан всё сложил и купил мне билет на обратный путь. Я в чемодан положила билет. Провёл меня до города Орша. Я сама должна была сесть на поезд до города Жлобина.

В городе Орша у меня украли мой чемодан и вместе с ним мой билет до города Жлобина. Уже не жалела тех вещей, как жаль было билета. Как доехать домой? Сколько мне пришлось пережить, выплакать! Не рассказать и не описать моё горе. Только восстановили движение поездов. Всё было в развалинах, руинах. В то время было много воров, жуликов. Обворовывали по страшному. Все хотели жить, и кто как разживался. Пошла я к начальнику поезда со своей бедой. Меня никто слушать не пожелал. Приняли меня за какую-то бродячую, и никто не помог. А как домой попасть? Не выходила мысль из головы. Хожу и плачу. И так прошёл вечер. Я голодная, а брат ничего не знает, вернулся себе в часть, и только.

Сообразила. Пошла на товарную станцию, где стояли эшелоны с военными солдатами на фронт. Я еле упросила, как узнала, что этот состав с военными идёт через город Жлобин. Без ведома высшего командования солдаты меня спрятали на самую верхнюю полку под потолком. Отправился состав. Командир зашёл в вагон. Спрашивает, все ли на местах, посторонних нет ли. Солдаты хором все отвечают, что всё в порядке, все на местах, нет посторонних. Он прошёл по вагону, посмотрел, меня не заметил. Солдаты сели на край полки, головы перегнув, свесив ноги, сделали вид, что никого нет. Так я ехала одна, молоденькая девчонка. Одна на весь вагон среди солдат. Смогла войти в доверие сочувственным молодым воинам, они меня выручили из горя.

В городе Жлобине остановился состав. Они помогли мне слезть с высокой полки. Я при их присмотре вышла из вагона, не замеченная начальством. От всего сердца поблагодарила их за их сочувствие и помощь. Пожелала им, конечно, остаться живыми, здоровыми, и вернуться домой. Но не знаю, что с ними было. Ведь ещё шла там, далеко, война. Вся молодёжь (призывного возраста – ред.) погибла на той войне от рук гитлеровцев.

На пятнадцать девчонок один парень был, или нет. Замуж не за кого было выходить. Вот и вышла в пятидесятых годах за кого пришлось, чтоб иметь хоть ребёнка. В жизни он человеком оказался непорядочным. Имела двоих детей. Жить пришлось мало вместе. Выучила и воспитала детей одна. В 1975 году развелись.

Ой, свою жизнь вспоминать не хочется. И написать всё невозможно.

Страница третья

(2000 г.)

Семья была у нас порядочная (большая – ред.): пять человек. Родители были рождением: ещё в далёком 1920 году – отец и 1903 году – мать. Отец был хороший человек как семьянин, муж, отец. И отличный работник. Работал кузнецом в дистанции пути. Его неоднократно за работу премировали то мебелью, то деньгами. Все нашей семье завидовали (в смысле соседи). В 1937 году его забрали (схватили ночью, как можно выразиться, как «врага народа»). Сколько пришлось пережить всем, сколько выплакали. Кричали: «Дядя, не бери папу». Держали его, тянули к себе. Нас оттолкнули, папу в машину, и всё на этом. Как «в воду канул». Когда выходил из хаты, сказал: «Я, дети, ни в чём не виноват». Как сейчас слышу его голос. Сказал: «Не плачьте, я скоро приду». Очень тяжело отразилось всё на маме. Осталась с нами, с тремя детьми.

Я до войны Великой Отечественной окончила шесть классов. Братья учиться бросили. Нужно было помогать маме. Мама работать устроилась сторожем. Она неграмотная. Походила в первый класс, и батька (отец – ред.) её не пустил больше. Сказал, что хватит мол, бабе много учиться не нужно. Буквы знаешь и всё. Она ещё при нашем папе ходила. Был организован такой класс где-то близко. На руках – Виктор, я сидела рядом. И так учили их (хотя бы, чтобы человек умел расписаться), таких неграмотных. Расписаться она могла. Потом, как получать пришлось получку (зарплату – ред.), уже не просила никого расписываться. Получала мало. Нужно было как-то жить. Нас стали преследовать. Особого продвижения по учёбе не получилось, а я так хотела учиться. Имевши своих детей, выйдя замуж, пошла я в 9-й класс вечерней школы. Проучилась одну четверть, но поняла – «не в свои сани не садись», бросила. Так со своими шестью классами далеко не ушла. В свои 17 лет, ещё несовершеннолетней, сразу освободившись из концлагерей, я устроилась (на работу – ред.). Упросилась. Не брали ещё меня ученицей на метеорологическую станцию по определению погоды. Сразу поучилась на месте временно. Потом доучивалась в городе Минске. Так и проработала 18 лет. Так как сменная работа (день-ночь), пришлось поменять. Переучилась на кассира, работала в магазине продовольственном по 12 часов через день. Оставшиеся годы до пенсии (1982 год) болела очень. Мне неоднократно всё предлагали уволиться. Уже с венками приезжали хоронить меня. Дети малые. Боялась потерять стаж. Приходилось по всякому: на работу скорую вызывать. Но продержалась, выстояла, хоть и «с таблетками во рту». 12 раз была на курорте, лечилась. Доработала до 1994 года. Как писать приходилось куда-нибудь автобиографию, то писала, что отец умер. Боялась написать правду. Так хотелось получить хорошее образование, но судьбу не обойдёшь.

Пришли с концлагерей как освободила нас Красная Армия. Мама, я и младший брат стали строить себе жильё, ибо хату немецкие оккупанты разобрали на окопы и блиндажи. Заработок мой в те послевоенные годы был 40 рублей. Вот и жили, кое-как соображали (собирали по копейке – ред.) на питание. Свой огород копали, плужок тягали. Но были беспредельно рады, что закончилась война и мы уцелели. Как уважительно относились друг к другу люди! Я как вспоминаю то время, то не хочется верить, что какие-то не такие стали теперешние люди…

Сразу после войны старший брат Сергей остался на сверхсрочную службу в армии, а младший, Виктор, с которым пережили концлагерь, в 1951 году ушёл служить в морской флот. Прослужил он мало, как я помню, комиссовали по состоянию здоровья. Он мне в подарок отдал свою морскую шинель, так как пальто у меня не было. Не могла никак купить. В шинели меня старший брат и сфотографировал.

Так я, молоденькая, хотя и больная, но красивая девчонка и щеголяла, как можно выразиться, в братовой морской шинели три года.

Помню, поочерёдно мы, оставшиеся в живых, вот такие как я, организовывали вечеринки. Сегодня у меня, завтра у следующего. При коптилке (керосиновая лампа без стекла – ред.). Электричества ещё не было. Нашёлся гармонист, старик с «недобитой» гармошкой. И играл нам, а мы вытанцовывали, не умеючи. Где и когда нам было, да и у кого учиться? Танцевали сами с собой. Ребят не было.

Перед замужеством в 1954 году к осени купили пальто мне. Я и мама собирали по копеечке и за 79 рублей купили. Невидное, дешевенькое. И то моей радости не было предела. Я не сгуляла (не нагулялась – ред.), не увидела, как говорится, молодости. Мне не хватало дня. Ночью работала. А мне так хотелось чем-то заниматься. Я вязала, выпиливала. Научилась сама от себя, от людей хороших. Что-то мама подсказывала. Даже для себя и мамы шила дома носить платье какое-нибудь. Старалась быть будущей хозяйкой. Где какой кусочек попадётся, я из него делаю вещь. Нарисую какой мне нужен узор и тут же вышиваю.

Убирала (украшала – ред.) своими поделками хату. Раздобыла марли, поделала занавеси на окна. Белой материей из кусочков нашила аппликации узором таким красивым, что кто шёл мимо окон, засматривался. «Вот это Лёля!, – так говорили (это меня так звали девчонкой), – Это же надо! Где она только научилась такому?». А у меня и в самом деле такое было желание работать, придумывать, сообразить, сделать… Где, что увижу, услышу, я его тут же осуществляю.

С 1994 года сильно заболела. Нет здоровья, ни чем не могу заняться, стоять много не могу, сидеть долго тоже. Вот и глаза, и руки, и способности есть, а нет здоровья. У меня все болезни «в букете». День и ночь готовила б, пекла бы, стряпала, да некому есть. А так люблю я это ремесло. Самой есть нельзя и то, и это.

Много чего сохранилось из моих поделок вышитого, связанного до 1990 года. Потом пошло всё, кому что нужно, по сторонам, как поётся в песне.

Заключительная страница

(2000 г.)

Старость меня не обрадовала… Свою жизнь трудно ни описать, ни словами передать. Сколько пишу и ещё не всё. Занимаюсь спортом, обливанием холодной водой, так и держусь…

Именной указатель

А

4

4

4

4

В

Виктор 6, 11, 16, 22, 24

Вера 8

Л

Лена 11

Леля 9, 25

18

Люба 9

М

3, 4, 5

Н

Надя 8

Р

13

С

Сергей 7, 24

Географический указатель

А

Америка 15, 17

Б

Бобруйск 8

Большие Роги 10, 13

Бор 5

Бушевка (ст. ж. д.) 16

В

Верейка (ст. ж. д.) 20

Г

Гармовичи 7

Германия 6, 7, 8, 10

Гомель 16

Гомельская обл. 5

Ж

Жлобин 5, 6, 9, 11, 15, 16, 17, 20, 21

Жлобинский р-н 5

Жлобин-Подольск (ст. ж. д.) 9

М

Мена (ст. ж. д.) 19

Минск 20, 23

О

Озаричи 4, 9, 12

П

Пинск 12

Пинские болота 12

Подольск 7, 8, 16

Р

Речица 14, 15, 16

У

Украина 19

Х

Хойники 14

Список сокращенных слов

г. - год

дев. - девичья фамилия

ж. д. - железная дорога

км - километр

ред. - редакторы

ст. - станция

Содержание

Вступительная страница 5

Страница первая 6

Страница вторая 19

Страница третья 22

Заключительная страница 26

Именной указатель 27

Географический указатель 28

Список сокращенных слов 30

Научное издание

Озаричский след. Страницы воспоминаний

- Мн., МГООВ, 200с.

Под ред. М. Богдан

Тираж 30 экз.