В мечтах надо быть одержимым

Воронежский курьер №декабря 2008 г.

В мечтах надо быть одержимым

— Я знаю, где ваша редакция находится. Маршрут моей утренней пробежки начинается с середины Пушкинской и далее до мехзавода, обратно — по Моисеева. Негде бегать стало. Рань­ше был стадион, "Трудовые резервы», по-моему. Его нет. Был небольшой парк у цирка. Застроено все там.

Один из вопросов моему собеседнику отпал сам по себе. Зная о его почтенном возрасте. удивлялся и удивляюсь его работоспособности, энергии, бьющей через край, легкости на подъем.

Гость субботнего номера — доктор технических наук, профессор, заведующий кафедрой металлических конструкций и сварки, член-корреспондент Российской академии архитекту­ры и строительных наук, заслуженный деятель науки РФ, почетный работник профессионального высшего образования России, президент и председатель попечительского совета ВГАСУ Александр БОЛДЫРЕВ.

—

Александр Михайло­вич, по натуре, как я понял, вы мечтатель.

— Раньше, как говорится, витал в облаках. Особенно в детстве. Сегодня все осталось в прошлом, больше пожеланий, а не мечтаний: чтобы все было хорошо у близких мне людей, у родных, здоровья побольше. А к чему вы это?

— Простой сельский па­рень из глубинки, из семьи колхозников, взял да поехал после школы в Москву, по­ступил в авиационный тех­нический вуз — надо быть одержимым, упертым в сво­их мечтаниях.

- Хорошо, что вы мне на­помнили. В детстве во время войны я с мальчишками мечтал сделать самолет — что-то напо­добие игрушки с часовой пру­жиной, — завести его и под­няться в небо. Я представлял, как сбиваю немецкие бомбар­дировщики. Тогда авиацией бредили все: перед войной, во время нее, после. НЕ случайно после окончания школы, в 1950 году, добровольно пошел в военкомат с просьбой направить на фронт.

Попал я в училище, в отряд летчиков (зимой того года к нам приезжал наш выпускник, курсант школы и аги­тировал нас). Сбил с пути мой одноклассник, Иван Муравьев, сейчас он доцент нашей кафед­ры: «Давай поедем в Москву, у меня тетя живет в Подмосковье. Можем у нее остановиться». Так и получилось.

— Как отнеслись к этому родители?

— Отца уже не было: погиб в войну. Я сохранил похоронку. (Показывает.) Помню, как на­чалась война. Перед войной в наше село Елань-Колено про­вели радио. Было солнечно, и тут не вяжущиеся с погодой трагические слова Молотова из черной тарелки: «...Война». Скоро она приблизилась к нам, когда через наше село танки прямым ходом шли на фронт.

Помню, как отца провожали на войну. Я и два моих млад­ших брата болели корью, вы­ходить из дому нам не разре­шалось, прощались дома, сле­зы материнские... (Вздыхает.) Отец взял с собою нашу с ма­мой фотографию, она сейчас у меня в альбоме. Чудом ко мне с войны вернулась.

— Каким образом?

— Отца направили снача­ла на курсы в Челябинск, пи­сал оттуда, чтоб прислали су­харей (кормили, видимо, пло­хо). Оттуда на передовую — под Ленинград, командиром отделения.

24 июля 1942 года он напи­сал нам письмо: «Завтра идем в бой». А 25 июля — извеще­ние на имя мамы от военного комиссара отдельного меди­ко-санитарного батальона 268-1 стрелковой дивизии: «Ваш муж, , в бою за Социалис­тическую Родину, верный во­инской присяге, проявив ге­ройство и мужество, был ра­нен и умер 25 июля 1942 года».

Помню, возвращался до­мой с речки Елани, где мы ку­пались в небольшом, но глу­боком затоне. Навстречу не­ожиданно почтальон с пись­мом. Я конверт распечатал, из него выпала фотография, ко­торую отец брал на войну. Вот она. (Показывает.) Мама в поле была, там и застала ее скорбная весть. Ну а дальше — сами понимаете наше со­стояние.

Так о чем был предыдущий вопрос? Да, мама с понима­нием отнеслась к моему вы­бору.

—  Как большой семье жилось в лихолетье?

— Трудные годы мы легче перенесли, грех жаловаться. Мама, Аграфена Ивановна, была колхозницей, грамотной, четыре класса окончила. Учив­шие маму учителя потом учили и меня. Мама в 17 лет вышла замуж, и отчетливо осталось в памяти, как они с отцом в лапту играли, молодые, беззабот­ные, а я, шестилетний, рядыш­ком наблюдал.

До войны она была звеньевой, свекловичницей. Помню, перед войной она 300 килограммов сахара получила за свою работу.

Маму, как человека грамотного послали на курсы трак­тористов, а уже весной 42-го ей дали трактор ХТЗ — колеса с железными шипами. На этой машине две женщины посмен­но работали. Трактористы тог­да не колхозниками считались, а госслужащими МТС. Им хле­ба, зерна побольше давали, продовольственные пайки время от времени.

Маме было некогда нами заниматься, и нас воспитыва­ла бабушка по ее линии, Ксе­ния Митрофановна Барсукова. Благодаря ей я с трех лет на­учился читать. Первая книга, что я читал, была Евангелие. У бабушки больше никаких кни­жек не было.

У бабушки была яркая, об­разная речь. Она знала мно­жество поговорок, пословиц и сыпала ими через слово. Отту­да, с детских лет, помню: «...хоть пес, лишь бы яйца нес». По-моему, это соответствует древнеримскому «деньги не пахнут».

Хотите, я вам покажу уни­кальное, 1913 года, фото мое­го деда. Он был участники трех войн: Первой мировой. Гражданской и Великой Оте­чественной. Отчаянный, храб­рый был человек. Бабушка рассказывала, что с импери­алистической он вернулся с винтовкой. Когда белые насту­пали со стороны села Красно­го, то он оборонял его. Дед, беспартийный, был первым председателем колхоза, тогда он назывался именем Стеньки Разина. После стал «Красный борец». Когда началась Оте­чественная, деду было 49 лет, а на войну не призывали с 50-летнего возраста. Пошел вое­вать с немцами, дважды был ранен. После войны работал налоговым агентом. Умер в 1952 году, в 60 лет. Кипящий борщ любил, курил много, одну за другой.

По отцовской линии вся родня была глубоко верующей. Дед умер рано, а бабушка, Вера Ивановна Болдырева, умерла на 97-м году жизни. Помню и прабабушек и прадедушек. Вот как.

- Вернемся к Москве?

- До Москвы была еще Пенза.

- По части авиации?

— Не угадали. По xудожественной. В прямом смысле этого слова. В школу, начальную, я пошел в 1941 году. Ря­дом, в метрах двухстах, была семилетняя, в трех километрах — средняя. Так, что я учился в трех школах и две окончил с похвальными гра­мотами, на «отлично». Помню свою первую учительницу, Та­тьяну Ивановну Ходыкину. По­мню нашу улицу. Мостовую (это где церковь красная, че­рез речку, через затон и даль­ше в колхоз).

До 7-го класса увлекался рисованием, перерисовывал книжные иллюстрации и возомнил себя художником. У бабушки, она, ко всему прочему, ковры ткала, у нее был ткацкий станок – брал краски. Узоры сама придумывала, орнамент делала, и у нее водились краски.

Приехал студен пензенского художественного училища. Фронтовик, инвалид войны. Он жил на станции Некрылово, что в 12 километрах от нас, мас­лом писал пейзажи. Я ему по­казал свои «работы». Он пред­ложил попытаться поступить в Пензенское училище. Случи­лось это в 1947 году. Мне 15 лет. Купили мне билет в общий ва­гон, дали в дорогу сапа, яиц, запихали в мой самодельный рюкзачок одеяло, подушку и благословили в путь.

Самостоятельно нашел училище. Первые — легкие — два задания по конкурсу про­шел. Пирамиду, шар, куб изоб­разить — без проблем. По по­следнему заданию надо было нарисовать композиционную картину по усмотрению. Моя работа называлась «В землян­ке у партизан». Нарисовал, на­мазюкал партизана с перевя­занной головой. Поставили двойку. Когда забирал доку­менты у директора, заплакал.

Обратный путь домой тоже не забуду. Билетов нет, на пер­рон не пускают. Отвернулась контролерша, и я шмыг к поез­ду Горький — Харьков, про­рвался через толпу. Кондуктор ни в какую не хотел пускать. Я в слезы. Толпа: «Ребенка пусти!». В конце концов кондуктор сми­лостивилась и велела идти на площадку между вагонами. Как только поезд тронулся, с крыш посыпались безбилетники, блатные, ворье. Сидел тихо, дрожал. Страшно было. Когда стемнело, меня пустили в ва­гон, устроился под лавкой, на полу, рядом с туалетом.

За проезд с меня все-таки взяли стоимость билета. Ху­дожник из меня не получился. В сентябре пошел в среднюю школу при железнодорожной станции Елань-Колено. Она и сейчас, по-моему, действует.

Что еще? Учеба мне дава­лась, как ни странно, легко. Учителя были замечательные. Например, Вера Самсоновна Ильяшенко. Сейчас она носит фамилию Воронич. Недавно мы отпраздновали ее 80-ле­тие. Она приехала из Новохо­перского техникума совсем еще девчушкой, вела уроки ли­тературы, немецкого языка. У соседей снимала комнату. У нее была хорошая библиотека. По­стоянно давала мне читать за­мечательные книжки. Сначала был Корней Чуковский, «Айбо­лит». . Исто­рию Тома Сойера и Гекльберри Финна знал наизусть.

— Прямо пай-мальчик

— Что вы. Шаловливым был. Однажды в первом клас­се на спине соседа по парте непристойное слово написал. Девочки настучали учитель­нице. Маму в школу попроси­ли. Боязно было. Плакал вти­харя. До сих пор стыдно за проступок.

— Москва предыдущим слезам поверила?

- 1950 год. Москва, столица, Казанский вокзал. Шум, гам, море машин, как мне показалось. Первое впечатление - милицейский свисток и грозное обращение к прохожему «Поднимите окурок и бросьте в урну». Тогда за этим следили строго.

Я подал заявление в знаменитый МАИ, Московский авиационный институт, кузницу кадров известнейших авиаконструкторов. Жесткий отбор. Первый экзамен: математика, задача — сверх школьной программы. Получил тройку. Мог и дальше сдавать, но знал, что с тройкой мне стипендия уже не светит. Для меня это был жизненный вопрос.

От мамы — колхозницы с двумя малолет­ними моими братьями — по­мощи ждать не приходилось. Документы не отдавали, сове­товали дальше идти.

Но в коридоре вуза ко мне подошел представитель МАТИ. авиационного технологическо­го вуза, и сагитировал посту­пать туда. МАТИ к тому време­ни отпочковался от МАИ и был самостоятельным вузом.

Конкурс и здесь был при­личный — пять человек на ме­сто. Я сдал все экзамены без единой тройки. Так началась студенческая жизнь.

— А как же — «от сессии до сессии живут студенты весело» — столичные со­блазны?

Не без этого: за барыш­нями ухаживали, вечера худо­жественной самодеятельнос­ти, танцы. В театры ходили (я весь классический оперный репертуар прослушал). Спортом занимались. Но главным была учеба, мы вы­нуждены были хорошо учить­ся, нужда заставляла, с трой­ками стипендию давали толь­ко фронтовикам. Интересно было постигать азы будущей профессии.

Из институтских времен многое запомнилось, но более всего — наше товарищество. Так получилось, что все пять лет мы впятером жили одной коммуной: еда вместе, стипен­дии вместе, кому ботинки по­купать — решали на общем схо­де. Кому что присылали — все на общий стол.

Первый семестр из-за не­хватки мест в общежитии мы жили в лаборатории, пере­оборудованной под жилье. Многие студенты перебива­лись в частных квартирах, ко­торые снимал институт. На втором курсе переехали в само общежитие. Мы были из разных мест: Ярославль, Ар­хангельск, Чувашия... Все спортсмены. Я занимался гимнастикой, завоевывал призовые места в первенстве института. Больше всех сдру­жился с Женькой Антоновым; после окончания он остался в Москве (его распределили в НПО имени Лавочкина). Впо­следствии Евгений Гурьевич стал главным технологом это­го предприятия, лауреатом Государственной премии, не­посредственно участвовал в разработке отечественного лунохода, станций «Венера -13», «Венера-14». Приезжал на мой юбилей, подарил мне ко­пии памятных жетонов, от­правленных на далекую пла­нету, уникальные снимки Ве­неры. Каждый из нас чего-то в жизни достиг Юра Байдуганов, например, гидросамолеты делал.

— Первым делом само­леты, ну а девушки — потом?

— (Смеется.) А как же без них. Как начинался учебный год, мы ходили с Антоновым «охотиться» за девочками. Он был грозой «прекрасной по­ловины человечества». По­мню, на третьем курсе мы приметили двух первокурс­ниц из Оренбурга. У Евгения получился легкий роман, а я застрял на своей — казачке. Ее фамилия была Мироненко. Моей Рае подруги говори­ли в то время: кого ты выбра­ла, он же такой ловелас, проходимец — это позже она мне рассказывала. Судьбе было так угодно, что позже, после института, она стала Болды­ревой.

- Распределились в Воронеж?

- Мой земляк, Ваня Муравьев, женился на четвертом курсе на нашей однокласснице. (Она училась в Харьковском политехническом институте по специальности, связанной с покрытием металлов. Практику проходила в Запорожье, на заводе по выпуску эмалированной продукции. И они настроились ехать туда, после распределения. Мы с Иваном договорились так: я еду в Вороне, он - в Запорожье. Эти две точки значились в распределительных листах. Получилось наоборот — тоже интересная история.

На распределение я зашел первым. В кабинете сидели представители заводов, глав­ные конструкторы. Мне говорят «Запорожский мотостроительный завод». Я робко спросил: «Что-нибудь еще можете предложить?». Тут представитель украинского завода начал восхвалять предприятие, что мол, это завод-сад, розы растут. Мне ответили: «Если не хо­тите в Запорожье, то тогда город Арсеньев Приморского края, вертолетный завод». Пришлось согласиться на Запорожье. Вышел — Иван как меня понес! Ведь ему дали Во­ронеж, а я оказался в Запоро­жье. На целых пять лет.

— Предполагаю, что выпускника престижного московского вуза приняли с распростертыми объя­тиями.

— Главный инженер сказал так: «У меня правило: все проходят через рабочие места». Меня назначили бригадиром сварщиков восьмого разряда, оклад — 700 рублей с копейками старыми деньгами. Шел 55-й год.

Ручная сварка — это, на первый взгляд, кажется про­стым делом. На самом деле — это искусство, где все время надо поддерживать форму. Это жесткая технологическая дис­циплина, которая у нас и была. Если сварщик уходил в отпуск, то после него, какой бы он ни был профессионал в своем деле, ему не давали сразу ва­рить продукцию — сначала после отпуска он варил образ­цы, которые испытывали на прочность, металлографию, смотрели, чтобы дефектов не было. И тогда только специалиста допускали к сварке от­ветственных узлов авиационного двигателя.

Через три месяца меня назначили мастером в цех, где производились корпуса для турбины двигателя. Затем пе­ревели в соседний цех: технолог, старший технолог

Интересное было время. Завод делал для военных са­молетов моторы РД-15, РД-45. Новым словом в самолетостроении были двигатели для четырехмоторного пассажирского трехсотместного самолета АН-10.

На предприятии было создано мощное конст­рукторское бюро, куда пачка­ми брали выпускников Харь­ковского авиационного инсти­тута. Лайнер, к сожалению, после двух или трех аварий, точно не помню, сняли с про­изводства.

После каждой катастрофы на заводе начинался тщатель­ный разбор. Приезжали и че­кисты, и специалисты. Причи­ны вскрывались разные: то консоль была с трещинкой, то находили дефекты в шасси. Дело в том, что самолет был рассчитан на дальние рассто­яния. А его эксплуатировали и на дальних, и на коротких дис­танциях — к примеру, Харьков — Москва, — и от большого количества посадок в некото­рых узлах шасси возникали ус­талостные трещины.

В отпуск я всегда приезжал на родину, бывал в Воронеже. В очередной приезд Иван взял меня на наш авиационный. Как раз в это время на заводе раз­ворачивались работы по се­рийному выпуску военных са­молетов ТУ-128. Познакомился с генеральным директором Белявским. До него руководил заводом Беляк, впоследствии ставший председателем Сов­нархоза ЦЧО. Переговорили, узнал, что сварщики нужны. Получил гарантийное письмо на квартиру и переводом ока­зался на родине.

—А как пришли в науку?

С самого начала произ­водственной деятельности, еще в Запорожье. Я сейчас вспоминаю, какие вопросы на производстве решал, — точно на уровне как минимум канди­датской диссертации. Судите сами: новый материал, новые сплавы, литературы никакой. Надо отработать режимы свар­ки и при этом выдавать про­дукцию. Брал образцы и, как металлург, на основании хими­ческого состава подбирал при­мерно, по наитию, такой-то электрод, такую-то по составу проволоку, такие-то режимы. Все это проверялось, испытывалось, где ошибки — коррек­тировалось. Все надо было решать быстро, «оборонка» так работала. Фактически я вы­полнял исследовательскую ра­боту, старался все обобщать. Купил справочник для поступа­ющих в аспирантуру, все пунк­ты правил выучил наизусть.

В 1961 году я начал свою научную деятельность. В том же году заочно по­ступил в аспирантуру МАТИ. Разрывался на части.

Первое, что бросилось в глаза, — большая разница в технологической дисциплине здесь и в Запорожье. При­шлось наводить порядок, ведь речь шла о самолетах, о жизни людей.

Я вставал в пять утра, шел на завод, до начала рабочего дня делал эксперименты. По­том начиналась запарка. Через год я приехал в Москву к науч­ному руководителю, извест­нейшему ученому, профессору, заслуженному деятелю науки и техники РСФСР Геннадию Дмитриевичу Никифорову. Он мне сказал: «Дурака не валяй. Или бросай аспирантуру, ил переходи на очное обучение».

Дома посоветовался. Жена отпустила. Нашему первенцу, дочке, было лет пять. Два года и два месяца я вкалывал, без преувеличения, день и ночь, приезжал домой лишь по большим праздникам.

- Можете на пальцах объяснить мне, обывателю, сферу ваших научных интересов и их практическое применение?

- По-научному это звучит так: разработка технологии сварки алюминиевых сплавов для космических объектов. Понимаете, при сварке алюминиевых сплавов в процессе кристаллизации шва выделяется много газа, появляется пористость. Если пористость замкнутая, то это не так страшно. А если от пор тянутся трещины, нарушается герметичность объекта: в нашем случае – космического. Если нет герметичности, топливо высасывается космическим вакуумом, и тогда станция или иной объект становится мертвым куском металла из-за невоз­можности корректировать его параметры (высоту орбиты, ориентацию относительно не­бесных светил и т. п.). Это была проблема. И Министер­ство общего машиностроения СССР поставило перед учены­ми задачу по решению этой проблемы. Моя работа под руководством профессора Геннадия Никифорова позво­лила резко повысить герме­тичность сварных соедине­ний. Наши изыскания были практически подтверждены.

— И как решили пробле­му пористости швов?

— Оказалось, что все дело в подготовке поверхности де­тали и, проволоки под сварку: чем чище поверхность, тем меньше вероятность образо­вания трещин. На поверхности есть продукты, взаимодейству­ющие с окружающей средой: влага оседает и если попадает в шов, то выделяющийся во­дород образует пузырьки в шве. Нашей задачей было раз­работать такую технологию, чтобы поверхность проволоки была чистой. Мы предложили электрохимическую полировку проволоки. Первую лаборатор­ную установку я сделал у себя дома: купил эмалированные ванночки от холодильника, хи­микаты и начал эксперименти­ровать. На этой основе потом были разработаны и сделаны промышленные установки на «Южмаше» — Днепропетровс­ком Южном машинострои­тельном заводе.

Полгода я пробыл в Днеп­ропетровске, отлаживал про­мышленную установку. Помню, приехал в Воронеж, на празд­ник нового, 1966-го, года. Зво­нок от Геннадия Дмитриевича: «Установка не работает». Через день пришлось срочно возвра­щаться в Днепропетровск.

После окончания аспиран­туры я вновь побывал в Запо­рожье, встретил там коллег, друзей. Хотел вернуться туда. Зав. кафедрой сварки Запо­рожского машиностроительно­го института Вениамин Попов - впоследствии ректор этого вуза — предложил работу, все блага. Не отпустило Мини­стерство высшего образова­ния РСФСР. Меня направили в политех — старшим препода­вателем механико-технологи­ческого факультета. Затем стал деканом самого крупного фа­культета. 16 лет отдал этому вузу — с 66-го по 82-й год.

— Ваш стремительный переход — от декана фа­культета политеха в ректо­ры инженерно-строитель­ного института — стал не просто громом среди ясно­го неба, но и поводом для пересудов, сплетен, слухов.

— Так уж получилось. Видит бог, что ни на одну из должнос­тей я не рвался.

Как я стал деканом механи­ко-технологического факульте­та политеха? Весной 1968 года у предыдущего декана, цар­ство ему небесное, Ивана Да­ниловича Легени, случился инфаркт. Меня вызвал ректор, Валентин Семенович Постни­ков, объяснил ситуацию и пред­ложил год поработать зам. де­кана. Дело в том, что я нуждал­ся в жилье (жили в однокомнатной «хрущевке»). Об этом прямо и сказал ректору. Он от­ветил так: «Сейчас не могу ре­шить этот вопрос, но станешь деканом, тогда проблема будет решаема». Так и получилось.

1982-й год. Трагически по­гибает ректор ВИСИ Ульянов. Через некоторое время меня неожиданно вызвали в обком КПСС. Начали с обходных во­просов: мол, как провел вос­кресенье. Ответил, что со сватом был на рыбалке. «Вод­ку пьешь?». Ответил: «Прини­маю в меру». «Тогда здоров». Это был партийный юмор тех времен.

В общем, мне сказали, что моя кандидатура согласована с первым секретарем обкома КПСС Вадимом Игнатовым и что мне предлагается должность ректора ВИСИ. Надо ехать в Москву на собеседова­ние в ЦК КПСС и утверждение в министерстве.

В Москве после собеседо­вания меня приняли сначала в Министерство высшего обра­зования РСФСР. Затем поздно вечером была встреча с зам. министра высшего образова­ния СССР Аллой Шапошнико­вой. Она посмотрела мои до­кументы и задала вопрос: «По­чему вы идете в строительный вуз, когда в этой отрасли вы не работали и дня?». «Я туда не рвусь», — ответил я честно. «Тогда разговор окончен. Все ясно», — сказала она. Я вер­нулся в Воронеж, вышел на прежнее место работы. Через день грозный звонок из обко­ма: «Что ты умничаешь». «Я не умничаю, а говорю как есть», — ответил.

Прихожу в гостиницу, междугородный звонок жены. Она, чуть не пла­ча: «Саша, ради бога, откажись от должности. Тут ко мне домой целая делегация приходила с целью, чтобы я уговорила тебя отказаться от ректорства». Это позже я узнал, что воронежская строительная элита, со многи­ми из которых впоследствии сложились прекрасные отно­шения, была против моего на­значения, Но было уже поздно.

Вообще-то я не планировал долго быть в ВИСИ. Думал, лет пять побуду, а потом вернусь в политех. Застрял на 20 лет.

— Не жалеете?

— Нет. Хотя на первых по­рах встретил сопротивление. Скандалы, склоки, кляузы, до­ставшиеся мне в наследство от предыдущего ректора, навали­лись на меня гурьбой. В при­емные дни принимал по 20 — 30

сотрудников. Все это наносное и со временем ушло в небы­тие. Учебный процесс, научно-исследовательская работа, фундаментальная наука, рабо­та с кадрами вышли на первый план. Мы подтвердили и под­тверждаем высокий статус на­шего университета. Мы при­знаны в мире, стране — это главное.

— Для многих неясен статус президента универ­ситета.

— Король без полномочий? (Смеется.) Если серьезно, я исполняю представительские функции, возглавляю попечи­тельский совет, осуществляю связь университета с работо­дателями, принимаю участие в разработке стратегии раз­вития нашего вуза.

Беседовал Вагиф СУЛТАНОВ.