Канцона, преисполненная грусти
Маленькая (опти)мистическая трагедия в двух действиях
«Если ты знаешь, что ты мертв, то ты мертв (ибо нельзя знать ложь); если ты знаешь, что ты мертв, то ты не мертв (ибо покойник ничего не знает); следовательно, ты не знаешь, что ты мертв».
Ориген. «Против Цельса»
Действующие лица
Король — высокий, крепко сложенный мужчина лет сорока пяти, с приятной двухнедельной щетиной, в которой начинает пробиваться седина; величественно улыбается, величественно гневается и всем своим обликом выражает истинно королевское достоинство.
Королева — тридцатилетняя красавица со светлыми вьющимися локонами, кокетливая и склонная к неразрешимым парадоксам, какие для женщин ее возраста обычно заканчиваются летальным исходом.
Шут — невысокий лысоватый человечек неопределенного возраста, с кустистыми бровями и клоунски раскрашенным лицом; несмотря на род занятий и врожденный сарказм, воплощение всех мыслимых и (в еще большей степени) немыслимых добродетелей; мудрее всех остальных персонажей, всех зверей полевых и даже драматурга.
Камерариус — благообразный старичок на побегушках, проделывающий все диктуемые должностью манипуляции чинно и с отменным служительским вкусом.
Первый советник.
Второй советник.
Служанка — 90/60/90.
Действие первое
В центре залы стоит широкое ложе под черным балдахином. На черном бархатном покрывале покоится тело Короля, укрытое другим черным бархатным покрывалом. По обе стороны ложа стоят два кресла — одно напротив другого. Под потолком висит громадное темное зеркало с двумя перекрещивающимися розами. На одном из кресел восседает Королева.
Королева (напевает). Две розы никнут в омуте зеркальном — то наши души… мертвые цветы.
На пороге залы появляется Шут.
Королева. Входи, мой милый Шут.
Шут. Последнее слово, Ваше Величество, совершенно ни к чему.
Королева (игриво). Хорошо, в следующий раз я учту твое пожелание. Садись же в кресло, развей мою печаль поскорее.
Шут (после некоторого — и, надо сказать, довольно мрачного — молчания). Даже не знаю, чем и развеселить Ваше Величество. Вот, бывало, Ваш покойный супруг так охаживал меня плеткой по горбу, что я подпрыгивал до самого потолка. То-то было веселье.
Королева. Перестань. У тебя нет горба, а у моего мужа никогда не было плетки, — он кроме меча ничего не признавал.
Шут. Да, действительно. Похоже, память теперь часто меня подводит. Зато об отсутствии горба я жалел всю жизнь, ведь он так необходим в моем ремесле. К тому же это верное средство заарканить сразу всех придворных дурочек, которые душу продадут — только подай им чего-нибудь экзотического.
Королева. Как они могут продать то, чего у них нет?
Шут. А как приближенные Вашего Величества продают Вам за солидную годовую ренту свою доблесть и верность, которых у них отродясь не было?
Королева (игриво). Не забывайся. Не тебе судить о государственных делах.
Шут. Вот как? Почему это необученным шутам можно судить о государственных делах, а обученному — нельзя?
Королева. Не вежливо зубоскалить у тела покойного государя, даже если тебя об этом просят. (Задумчиво.) Вот уж сорок дней нет с нами великого Короля, величайшего из всех когда-либо живших на земле. Мне даже пришлось велеть выкинуть из него всю эту требуху и заполнить какой-то ученой жидкостью, чтобы он всегда мог покоиться рядом с нами, живыми.
Шут. Ну, за свою жизнь он выпил столько этой самой ученой жидкости, что добавлять еще, по-моему, совершенно не требовалось.
Королева. Если ты сейчас же не прекратишь, я велю как следует тебя выпороть.
Шут. А как следует меня выпороть? Впрочем, если порка шута Вас немного развлечет, я не возражаю.
Королева. Ей-богу, у тебя за душой ничего святого. Как ты можешь ехидничать в такую тяжелую минуту, когда наш Король покинул нас?
Шут. Ну, это еще как посмотреть. Может быть, как раз мы покинули его.
Королева. Что ты имеешь в виду?
Шут. Пока и сам не знаю, но почему-то последние сорок дней эта мысль не дает мне покоя. (Встает с кресла и присаживается на краешек ложа, где вечным сном почивает Король.) Вы позволите составить ему компанию?
Королева (насмешливо). Как бы тебе не пришлось и в другом составить ему компанию.
Шут. Тогда Ваше Величество останется без лучшего на свете шута.
Королева. Я безутешная вдова, к тому же совершенно не знаю, чего хочу, так что начинай выполнять свою работу прямо сейчас. Иначе я впаду в меланхолию, а ты знаешь, как я страшна в меланхолии.
Шут (выходит за дверь, затем снова входит — величественно и важно). О возлюбленная моя, о несравненная горлица, как я скучал без тебя во время похода. Все мои мысли были полны только тобой, отрада очей моих…
Королева (перебивает). Жалкий паяц, за каких-то двадцать секунд ты переврал всю мою супружескую жизнь и выставил ее на посмешище.
Шут. О, простите, Ваше Величество, я не думал, что Вы хотите услышать правду. Но я как известный правдолюбец не могу отказать себе в удовольствии… (Удаляется, затем входит, пошатываясь и икая.) Иди-ка ко мне, моя милая, сейчас мы с тобой… ик!.. повеселимся… ик!.. на славу. Я тебе покажу… ик!.. королевскую милость… ик!.. и королевскую… ик!.. (валится на пол и застывает, уткнувшись лицом в ковер).
Королева (после нескольких приступов истерического смеха, злобно). Жалкая тварь, ты пользуешься своим положением и смешиваешь меня с грязью, из которой никто из нас не смог выбраться.
Шут. А что толку любить ангелов? Мы утопаем в чужой мерзости, чтобы те, кого мы любим, сделались свободными.
Королева (обреченно и с грустной нежностью в голосе). Мерзость не бывает чужой. Чужая только смерть, потому что она холодная.
Шут (садясь в кресло и хлопая себя по колену). А не выпить ли нам вина? Вот и покойный, пусть ад ему будет пухом, одобрил бы.
Королева. Смотрю на тебя и думаю — есть ли границы у безумия или все-таки их нет?
Шут. Еще чего… конечно нет. Безумие — это не королевство какое-нибудь, чтобы связывать себя границами.
Королева. Знаешь, один мой троюродный кузен, — он, кстати, немного смахивал на тебя, — так вот, этот кузен, когда с моря дул норд-норд-вест, всякий раз сходил с ума. Ему, видишь ли, за коврами мерещились крысы. Во дворце не было ни одного гобелена, который не оказался бы продырявлен хотя бы в шести-семи местах. И что ты думаешь — выпил какое-то снадобье для здравия рассудка, а от него погрузился в меланхолию, напоролся на острый предмет и умер.
Шут. Ваше Величество излишне увлекается представлениями бродячих актеров, отсюда и страсть к готическим историям.
Входит Камерариус.
Камерариус. Ваше Величество, все приготовлено к церемонии.
Королева. Спасибо тебе, почтенный старец. Ты единственный, кто еще заботится о государственных делах посреди всеобщего разврата.
Камерариус. Да, Ваше Величество, разврат всеобщий, и сие весьма прискорбно.
Шут. Ваше Величество, не используйте слишком напыщенных риторических фигур. Это Вам не к лицу. К тому же постоянное похмелье нескольких тупиц не очень-то тянет на всеобщий разврат.
Королева. Пожалуй что. М-да, даже разврат у нас не всеобщий, а какой-то мелкий и ничтожный.
Камерариус. Истинно так, Ваше Величество, мелкий и ничтожный, и на всеобщий никак не тянет, и сие весьма прискобно.
Шут. А впрочем, не такой уж и ничтожный. От Рождества до Пасхи времени прошло — кот наплакал, а из казны уже кто-то две тысячи стибрил. Двор утопает в роскоши, попойки днем и ночью, блудниц осыпают золотом, солдатам не платят жалованье. Разврат поистине великий и безбожный.
Королева (обращаясь к Камерариусу). Вот уж что правда, то правда.
Камерариус. Истинно так, Ваше Величество, разврат действительно великий и безбожный, и сие весьма прискорбно.
Королева. Стало быть, сегодня вечером окончим сороковой день траура по умершему государю и воздадим ему последние почести. Ступай, верный старик, а мы будем ждать твоих распоряжений.
Камерариус. После сорокового удара колокола я проверю, всё ли в порядке, и еще раз осмелюсь побеспокоить Ваше Величество. (Удаляется.)
Королева и Шут (хором). И сие весьма прискорбно.
Королева (весело). Эй, слуги, вина!
Занавес
Действие второе
Та же самая зала с тем же самым ложем посередине. Но нет никакой черной ткани, и все помещение блистает истинно дворцовой роскошью. По обе стороны от зеркала, которое больше не увито розами, висят посмертные маски Шута и Королевы. Звучит колокол. Король, скинув одеяло, поднимается с ложа и накидывает на ночную рубаху бархатную мантию.
Король (зевая). Отличный вечер, чтобы выпить браги и порезвиться с нимфами. (Дергает за красный шнурок на стене.)
Входит Камерариус.
Король (весело). Отличный вечер, старик, чтобы выпить браги и порезвиться с нимфами.
Камерариус. Истинно так, Ваше Величество.
Король. А давно ли ты последний раз пил брагу вместе с нимфами?
Камерариус (серьезно). Перед самой Пятилетней войной, Ваше Величество.
Король. О, да меня еще тогда на свете не было.
Камерариус. Истинно так, Ваше Величество.
Король. А чем же ты занимался все это время?
Камерариус (серьезно). Я служил Вашему деду, Вашему отцу и Вам, Ваше Величество.
Король. Да, тоже дело. (После некоторой паузы, задумчиво.) Видишь ли, старик, зачем я позвал тебя… Сегодня, как ты знаешь, мы оплакиваем сороковой день со дня смерти Королевы и моего любимого Шута, которых, как ты знаешь, я приказал казнить за их прелюбодейную греховную связь. Хм. Но вот чего ты не знаешь, так это того, что они каждую ночь и каждый день, если я изволю почивать днем, являются ко мне и беседуют около моей постели. И говорят между собою, будто это я умер, а они оплакивают мой сороковой день. (После паузы, понизив голос.) Скажи, старик, вот ты много пожил, много чего знаешь, скажи: как узнать наверняка, я умер или они?
Камерариус (серьезно). Ущипните себя за руку, Ваше Величество.
Король (ущипнув себя за руку). Ну?
Камерариус (серьезно). Вот видите, Вы ущипнули себя за руку — значит, Вы живы, Ваше Величество.
Король. А вдруг мне это тоже кажется?
Камерариус (серьезно). Тогда позвольте мне ущипнуть Вас, Ваше Величество.
Король. Валяй.
Камерариус (ущипнув Короля за руку). Вы что-нибудь почувствовали, Ваше Величество?
Король. Да как я мог не почувствовать твою старую клешню, олух?! Меня точно так же в детстве укусил рак, которого я поймал в реке.
Камерариус (серьезно). Вот видите, Вы живы, Ваше Величество.
Король. Пожалуй что, так. (Дергает за желтый шнурок на стене.)
Входит Служанка.
Король. Отличный вечер, милая, чтобы выпить браги и порезвиться с нимфами.
Служанка (кокетливо опустив ресницы). Да, Ваше Величество.
Король (Камерариусу). А ну пошел отсюда, болван.
Камерариус чинно удаляется,
слегка при этом пошаркивая туфлями.
Король. Мне вот какая мысль только что пришла в голову. Я ни с того ни с сего захотел убедиться в собственном существовании, и для этого старик ущипнул меня за руку. Но вдруг он тоже не существует? Чтобы я совсем убедился, что я все-таки есть, ущипни-ка и ты меня.
Служанка (ущипнув Короля за руку, жеманно). Конечно же Вы существуете, Ваше Величество.
Король. Но знаешь, милая, а вдруг тебя тоже нет и мне только показалось, что ты меня ущипнула? Дай-ка я сам ущипну тебя за руку. (Хватает ее обеими руками за ягодицы.)
Служанка (радостно). Ах, Ваше Величество, но это же не совсем рука.
Король. Ничего, так вернее. Сегодня ночью я желаю всецело убедиться в твоем существовании, потому что я не потерплю у себя во дворце несуществующих служанок.
Служанка (восторженно). Ах, Ваше Величество, я и сама хотела бы убедиться в своем существовании, и как можно скорее.
Король (облизываясь). Весьма похвальна такая страсть к философии и познанию. Ступай-ка пока.
Служанка выпархивает, окрыленная.
Король дергает за синий шнурок на стене.
Входят Первый советник и Второй советник.
Король. Отличный вечер, отцы, чтобы выпить браги и порезвиться с нимфами.
Первый советник и Второй советник (хором). Вы совершенно правы, Ваше Величество.
Король (потирая руки).
Да не возьмут нас сорок дней в осаду,
Покуда в кубках пенится вино.
Первый советник. Справедливая мысль, Ваше Величество, но страна все же скорбит и пребывает в трауре.
Король.
Оставьте скорбь и траур жалкой черни,
Пусть бабы громко плачут на поминках,
Пусть так. Но мы же станем веселиться
И залп дадим из сорока орудий, —
Нет, лучше из двухсот и сорока.
Второй советник. Ваше Величество изволите говорить стихами.
Король.
Когда в мозгу избыток черной желчи,
Душа сама стихами говорит.
Первый советник. Как именно будет угодно Вашему Величеству отметить сию дату — дать скромный семейный ужин на восемьдесят персон с дюжиной шутов и куртизанками или устроить пышное празднество, позвав актеров, музыкантов и генуэзского мастера фейерверков?
Король.
Когда бы мог я оргию устроить,
Где в приглашенных числился б весь мир,
И ангелы, спустившиеся с неба,
И демоны из мрака преисподней,
И дикий лес покинувшие звери,
И звезды, и растения, и камни,
То и тогда бы утолить не смог я
Всей жажды ненасытной развлечений.
Первый советник. Я понял Вас, Ваше Величество. Говоря языком менее возвышенным, Вы хотели бы устроить пышное празднество.
Король.
Да, празднеством великим помяну я
Святую память нашей Королевы
И моего любимого Шута.
Почтим порфироносную блудницу
И жалкого невзрачного кривляку —
И весь их грех вином багряным смоем,
Которое пресуществится в кровь.
Второй советник. В кровь? Велите кого-нибудь казнить?
Король. А почему бы, собственно, и нет? Давай, к примеру, казним тебя.
Второй советник (смертельно побледнев). Я… да… нет… за что, Ваше Величество?
Король. Если бы я казнил людей по какой-либо причине, я был бы не королем, а паяцем, идущим по канату в ту сторону, в какую ему предписано.
Первый советник. Блестящая сентенция, Ваше Величество!
Король. А давайте-ка, раз уж у меня нет причины казнить кого-нибудь одного из вас, я казню обоих, чтоб никому не было обидно. (После долгой садистской паузы.) Королевская шутка. Ступайте и готовьтесь к празднеству.
Первый советник и Второй советник
поспешно ретируются.
Король подходит к переднему краю сцены
и невидящим взглядом смотрит в зал.
В это время с двух сторон на сцене появляются
Шут и Королева и безмолвно застывают —
каждый у своей стены.
Король (скрестив руки на груди).
Какая тяжесть это сердце гложет
И не дает ни спать, ни веселиться,
Ни мир творить, ни объявлять войну.
Как быть, когда везде размыты грани
И неизвестность опускает саван,
Листвой пожухшей царствующий в небе,
Чтоб медленной волной сойти на нас?
И если мы всего лишь прах от праха,
Зачем капризы неба исполняем
И льстим себя напрасною надеждой,
Что для нездешней цели рождены?
О, даже если вдруг нам улыбнется
Свой лик дотоль скрывавшая фортуна,
Что сделаем? И как поймем тогда мы
Всамделишность и призванность свою?
Нет, даже если живы, то мертвы мы,
И все, кто встанет под мои знамена, —
Лишь тени, оборвавшаяся песнь,
Канцона, преисполненная грусти,
Разбитые осколки торжества.
Король склоняет голову и застывает.
Проходит долгая, мучительная минута.
Занавес
Август 2003
