Воспоминания о будущем

ВОСПОМИНАНИЯ О БУДУЩЕМ.

Роддом №2. Стрелки висящих на стене часов показывали начало одиннадцатого - время появления на свет новой жизни.

Роды только начались. Будущей маме было нестерпимо больно, как это бывает со всеми роженицами, поэтому акушеры успокаивали ее как могли. Лишь едва-едва появившаяся голова ребенка добавила ей мимолетного счастья, заставив на мгновенья забыть о физической боли.

Она взглянула на младенца, посмотрела в его глаза. Но этим крохотным бусинкам было абсолютно все равно – они ничего не понимали и не замечали. Маме даже показалось, что в уставившихся на нее глазенках с завидным постоянством что-то, мелькает, не дает покоя и оставляет малыша в каком-то своем, только ему известном мире…

Первым запечатленным событием для родившегося мальчика стало его имя, произнесенное вслух родителями всего через несколько минут после родов. Ребенок, впервые услышав его, никак внешне не отреагировал, не подал даже мало-мальски заметного знака, однако внутри, где-то на одном из потаенных подсознательных уровней, названное слово осталось с ним навсегда, неминуемо став первым воспоминанием с момента рождения. Вслед за именем клейкой лентой к памяти прилипла еще парочка восприятий окружающего мира, гамма цветов которых являлась практически монотонной, состоящей из повсеместной белизны, ведь всё, начиная от стен роддома и заканчивая постельным бельем, было белым – белые потолки, белые халаты, белое молоко, белое, белое, всё белое…. Да и звуковая палитра едва ли была разнообразнее, включая в себя исключительно долетаемые непонятные слоги, изрекаемые рядом находящимися огромными людьми.

Маленького Фёдора родители забрали домой обычным, ничем не примечательным, тёплым весенним днём. Именно в этот день он впервые не плакал, хотя сразу после появления на свет бегущие по щекам слёзы, сопровождаемые продолжительными криками, стали его верными спутниками. Прозрачная жидкость слабощелочной реакции, содержащая 97,8% воды, 1,8% солей, белки, липиды, мукополи-сахариды и прочие органические компоненты, частенько стекая по его лицу, собиралась в капли, которые, набрав вес и скорость, отрывались от поверхности кожи и безудержно падали вниз. Папа и мама на плач не жаловались - привычное поведение детей на заре их жизни.

Фёдор рос, развивался, произносил свои первые слова в положенное для его возраста время. Первым ярким и значимым моментом для него стал поход в цирк. Разнообразие красок, невиданных ранее существ, неправдоподобно отличавшихся от домашних животных, коими являлись собаки и кошки, его окружавшие, поразило мальчика. Последующие несколько месяцев перед сном в его воображении постоянно возникали большие и малые звери, звери с длинными шеями, огромными носами, звери пятнистые, полосатые, иногда милые, иногда скалящиеся.

Но еще больше впечатлила Федора увиденная в цирке пирамида, построенная из акробатов. «Здание», в котором каждым строительным блоком являлся живой человек, жирным шрифтом отразилось во внутренней записной книжке юного зрителя. Он еще не знал, что цирк – пожалуй, единственное место в мире, где из людей можно что-то построить, что в качестве «кирпича» или «бетонной плиты» можно использовать большое двуногое существо.

С самого детства Федор находил черты строительства во всем. Проходя мимо совсем не похожих друг на друга возводимых зданий, он замечал, какие у них фасады, крыши, различал архитектурные стили, достраивал про себя и через мгновенье видел, какой надлежит быть будущей крыше, как расположатся окна, водосточные трубы, как ляжет черепица или шифер. И уж точно не могло остаться без его внимания присутствие множества техники на новых строительных площадках. Как только выделялось место под будущий дом, Федору тотчас представлялись сцены из неснятых фильмов. Сцены, в которых группы людей или, словно в фантастическом кино – роботов, захватывают во время войн чужие территории. Только здесь в отличие от фильмов выделенные участки земли вместо солдат с ревом делали своей собственностью строительные краны. Они казались ему вполне живыми. Краны, как какое-то войско, захватывали территорию, обрабатывали ее и, сделав все нужное им, молча уходили, оставляя своими наместниками нескольких управляющих из числа людей. Уходили искать все новые и новые свободные места для нападения.

Раскрыв “вражеский” заговор и достроив в уме все, что только можно, Федор понял, что после окончания школы он совсем не оставил себе выбора – юноша поступил в архитектурный институт.

Студенческие годы были свежими и несущими в зубах-месяцах что-то новое, неизведанное. Друзья, знакомые, девушки, девушки, девушки… Федора понесло и, как это нередко бывает, не доучившись и до конца третьего курса, он загремел в армию.

Военная служба оказалась очень похожей на ночное небо. То ты видишь звезды в подсиненных глазах, то звезды смотрят на тебя с плеч, то ты сам становишься звездой местного масштаба, отмаршировав положенное. Лишь прапорщик Черетнев, регулярно подкидывающий его роте тяжелую работу, походил на унылую бело-блеклую луну. Когда прапор злился на безделье, Федор отчетливо видел, как лицо прожженного вояки покрывается красными кратерами. Когда же Черетнев уходил в запой, в его складских владениях можно было смело высаживать американские “Аполлоны”, чем солдаты с завидной периодичностью пользовались, добывая жизненно важные хлеб, сахар и газировку.

Дембелем несостоявшийся архитектор с превеликим трудом все-таки восстановился в прежнем учебном заведении, где следующей же осенью познакомился с Катериной при достаточно забавных обстоятельствах.

После занятий он шел в соседнюю булочную, чтобы купить буханку “Дарницкого” и батон “Нарезного”, напрямик пересекая сосновый парк, хотя путь по сравнению с маршрутом, пролегающим через постоянно затененные дворы, был в полтора раза длиннее. Ему, как обычно, просто приятно было прогуляться вдоль стоящих по обеим сторонам стройных салатовых сосен. Величавые деревья внушали спокойствие, отчужденность от снующих по парку людей, заставляли забыть о любой спешке. Те, кто находился снаружи невысокого заборчика, были страшно далеки от происходящего внутри.

Федор барражировал по центральной аллее размеренным шагом. Заметив вдали навстречу идущую девушку, он практически не сконцентрировал на ней своего внимания. Однако, сблизившись на расстояние, позволяющее более-менее подробно изучить особенности впервые увиденного человека, взгляд сам собой сфокусировался на одежде незнакомки. Вроде бы ничего удивительного в вещах, надетых на нее, не было, но…

“Одежда как одежда”, – думал почти вслух Фёдор и тут же сомневался в своих мыслях.

Лишь один нюанс никак не позволял глазам отпустить девушку из поля зрения - цвета её одежды являлись полной противоположностью цветам его одежды. Её синяя блузка – его черный свитер, ее черная юбка – его синие джинсы, ее синие босоножки – его черные туфли.

Через пять лет у них появился первый ребенок. Еще через четыре – второй.

Жизнь покатилась своим чередом. Фёдор разрабатывал, выдумывал, конструировал новые дороги и мосты. Работа никогда не казалась ему скучной. К тому же абсолютно каждое рабочее утро начиналось для него и его коллег уже ставшими обыденно-расслабляющими улыбками.

Столь радужное настроение всем создавал Иван Семенович, начальник Фёдора. Точнее даже не сам Иван Семенович, а его неправдоподобно густые усы. Когда начальник входил в помещение, первыми появлялись именно усы, а уже потом он сам.

Усы были четко горизонтальными. Часто по этой харизматической площадке над губами можно легко определить тип человека. Исходя из жизненного опыта, загнутые вверх кончики говорили Фёдору о западном, европейском гражданстве их носителя. А кончики, опускающиеся вниз, определяли сложившийся восточный тип. Яркими доказательствами тому служили литературные и повседневные герои, навязанные в большинстве своем детством: c одной стороны – Мюнхаузен, Санта Клаус, с другой – Дед Мороз, Конфуций и многие другие.

Иван Семенович то ли принципиально не принимал ни чьей стороны, то ли хотел быть сочетанием двух разных типов. Неопределенность начальника, по мнению Фёдора, служила отражением неопределенности или же, наоборот, определенности, всей России. Страна как территориально, так и эмоционально, находилась между Востоком и Западом, не принимала ни чью сторону, а только периодически смещалась от центра то влево, то вправо. Сравнение усов и целой страны часто занимало Фёдора ни чуть не меньше противопоставления усов друг другу.

Сколько же этих усов довелось повстречать ему за последние годы! Будь то врач из детской больницы, поставивший неправильный диагноз его сыну, из-за чего парень четырнадцать месяцев провел на больничной койке, купаясь в страданиях, апельсинах и соках. Или будь то пятнадцатилетний Андрюша, набивавшийся в женихи его дочери. Волосяной покров над верхней губой, пожалуй, был наименьшей из странностей этого молодого человека. Федору, вообще, всегда было непонятно, зачем люди стремятся к старости, защищая от уничтожения растительность на лице. Ладно, пенсионеры с бородами – им-то позволительно не прикасаться к лезвиям из-за недостатка или же экономии драгоценных сил. Но остальные! Ох, чудаки!

От сложностей и причуд окружающего мира мужа спасала лишь Катерина, в которой он души не чаял. Жена была для него спасательным кругом в житейском море проблем, была огоньком, о который можно погреться, была священником, готовым взять лопату-разговор и копнуть до самых его глубоких внутренних корней.

Работа Федора тоже спорилась исключительно тогда, когда он был в ладах с Катей. И ничего с этим нельзя было поделать. Скорее всего, именно благодаря ей он за относительно короткий промежуток времени возглавил свой отдел и уже в середине четвертого десятка завершил главное дело жизни – построил самый важный, самый значимый объект.

Возведенный мост был для него сравним с собственным ребенком. В нем содержалась частичка Федора, его мысли, его настроение. Мост, конечно, не является чем-то вечным, однако продолжительность его существования составляет безусловно много больше лет, чем отводится конструктору, воплотившему свои идеи в нем. Федор чувствовал, что даже после его смерти душа все равно останется жить где-то между бетонных блоков и станет перемещаться по опорам моста к поверхности воды и обратно, создавая бесконечное движение. Если вы до сих пор считали, что опоры мостов состоят только из железобетона, то поменяйте свое мнение.

Завороженный величием ожившего проекта, архитектор попробовал заглянуть чуточку дальше своего творения. Он стал задумываться о взаимосвязи искусственных сооружений с природой, с водой, зеленью, и приходил к одному и тому же выводу: мост может обойтись даже без воды, но без дороги он никуда. Сам по себе мост бессмысленнен, однако когда с обеих его сторон появляется дорога, мост становится мостом, обретает свое истинное предназначение, свое лицо. Так что проложенная Федором дорога по красоте и величию, конечно, не превосходила своего высокого собрата, но во многом была все-таки сравнима по значимости с рукотворным чудом инженерии.

Ух, мечты, мечты! Что же вы делаете, когда сбываетесь? Что после вас??? Трава не расти, сухой лес не гори, на Бога не крестись, на бабу не влазь, а только капай, капай хмелью на язык… Депрессия подкралась незаметно, выпрыгнула из-за угла и ударила Федора своим обухом, да так, что отдышаться было трудно... Горечь полилась из бутылок ручьем и в скором времени неминуемо превратилась бы в реку, но на извилистом русле ее встала плотина. Не будь русской женщины, ох, не будь русской женщины – мир бы рухнул. Катерина взялась за мужа с верованием истинного старовера, с уверенностью сборной Бразилии по футболу и верой Коко Шанель в себя. Давно в России избы перестали быть горящими, превратившись в избы заливающие, забрасывающие за воротник, и теперь далеко не всякой добродетельнице под силу внутрь войти, однако у Кати получилось. Вытащила она Федора оттуда, где редкий окно увидит, а еще более редкий хоть изредка попытается в него заглянуть.

Хандра отступила, а вслед за ней – хмель. Настала эра внимания ей – спасительнице, ей – самой дорогой, и дальнейший путь к душе архитектора начали прокладывать ноги.

Две мужские и две женские стопы стали часто бывать на построенном мосту, оставляя то дождливые, то сухие невидимые, то грязные следы на сером асфальте, нависшим над водой. Бурлящие внизу потоки, не спрашивая, уносили пару в день так и не купленного хлеба, заставляя улыбаться даже в самую ненастную погоду.

Постепенно Федор начал отдаляться от строительных дел и через несколько медленных лет покинул их окончательно. Притормозившее время потекло однообразно, без крутых поворотов и всплесков в судьбе. Его течение походило на вялые лесные ручьи, вода которых никогда не превратится даже в самые невысокие пенящиеся волны. Федор тогда почувствовал всю бренность материального – его душа ни с того ни с всего вспорхнула и увидела огромную полость внутри себя. О, насколько странно это ощущение! О, как оно принуждает бояться, как заставляет задуматься! Да так, что бывший архитектор стал отказывать себе в нахождении за развеселыми столиками среди ненастоящих лиц, среди впустую тратящих свое время дешевых улыбок, чавкающих зубами свои жизни, стал отказывать даже редкому алкоголю, переваривающему твою беспамятную ночь и следующее утро, отказывать новому шкафу, наверное, в сто раз лучше хранящему вещи, нежели старый. Это был внутренний протест, который Катя не понимала и прямо называла скряжничеством. Вот только бороться с этим было бесполезно.

Федор копил деньги. Он продолжал копить просто так, подспудно надеясь на будущее важное предназначение сбереженных средств, пока в один из типичных майских вечеров он не развернул газету, сидя за кухонным столом. Почти остывший чай казался совершенно нетронутым, и лишь легкие дуновения-волны, гонимые радиоприемником по коричневой жидкости, сопротивляющейся им своим поверхностным натяжением, вызывали ощущение присутствия в помещении мужчины с уже пробивающимися седыми волосами. Динамики все выплескивали и выплескивали поток хриплого голоса Владимира Высоцкого, исполняющего песню про горы.

- Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал… – вновь повторился Владимир Семенович - и Федор все понял. То, чего он неосознанно ждал, для чего откладывал деньги, проникло в него. Слова, напеваемые везде и всюду уже несколько десятков лет, стали мыслями бывшего архитектора…

Непал встретил Федора чрезвычайно радушно. Зимнее солнце своими ладонями ласково гладило склоны Эвереста, будто у него сегодня день рожденья, и заставляло заснеженный восьмитысячник выглядеть торжественно. Федор сомневался в том, есть ли у гор день рожденья, но небесное светило твердо стояло на своем.

Глаза же только вторили солнцу. Казалось, Джомолунгма обладает армейской выправкой, железным характером и нечеловеческой волей. Казалось, именинник готов выдохнуть и задуть все свечи лежащего у подножья мира. 8848 метров предстали перед альпинистом-новичком как один, особенный метр. Все без исключения участники экскурсии по подъему на самое высокое место планеты ощущали давление и величие каменного исполина. Восхождение предстояло трудное, длящееся ни одну неделю.

В последнюю ночь перед стартом похода в наклоненные поля утопающего снега Федор спал все отведенные для отдыха часы. Ему снились детские годы. Снилось, как он взбирался зимой на горку, расположенную прямо за его домом. Тогда покорение вершины было для него сравнимо с маленьким подвигом, маленьким героическим поступком. Теперь вместо санок Федору предстояло тащить за собой многокилограммовое снаряжение. Однако цель… Цель оставалась прежней. Совсем такой же, как в давно ушедшем детстве.

Дни полетели ожидаемо трудно и из-за этого незаметно. Восхождение шло по стандартному графику экскурсионных групп - только останавливаться приходилось часто, чтобы раз за разом привыкать к меняющимся составу и давлению воздуха. Спасибо периодическим приемам пищи и глубокому сну, позволявшим обретать новые силы, требующиеся в огромном количестве. Так проходила стоянка за стоянкой, удар ледоруба за ударом, вплоть до поворота за утесом, из-за которого показалось верхушка…

Когда до пика осталось всего ничего - приблизительно метров сто, Федор снова вспомнил свою семью, топчущую землю где-то чересчур далеко, но в то же время по одну с ним сторону Земли относительно экватора - в родном Северном полушарии. Он жалел, что ее нет рядом, что жена и дети сейчас не видят великолепия природы, раскинувшейся перед ним. Однако спустя минуту Федор переборол себя, прогнал прочь накатившую тоску и безудержно забылся, чтобы сделать последние решительные шаги к большой и успевшей даже постареть мечте.

Совершив последнее движение в верхнем направлении, он с силой опустил стопу на макушку Эвереста. Гора ответила обоюдным ударом о прорезиненную подошву, тем самым говоря, что она всегда будет с тобой на равных или уж точно не слабее.

И тут все смешалось… Закрутилось… Всё.. Абсолютно всё… Бескрайние белые облака вокруг тебя, солнце, которое, как кажется, можно просто достать рукой, ощущение полета, необычайная детская радость и прикосновение к вечности… Это был безумный ураган, на толику секунды вырывающий душу из тела, вырывающий так, чтобы ей все было видно вживую откуда-то сверху.

Федор стоял на самом пике высочайшей горы на Земле, и ему никуда не хотелось уходить с этого места. Оно… Оно было волшебно! Живые организмы вокруг архитектора напрочь отсутствовали; каменный конус под ногами вырывался прямо из кристально белых клубов широкого будто озеро облака; дули освежающие заигрывающие ветра. Федор не мешал кружащему умиротворению - он просто молчал и наслаждался красотой. Подобного удовольствия покорителю скалистой стихии в жизни никогда еще не доводилось испытывать. Ему не хотелось кричать, как это делают многие герои кино, оказавшись на какой-нибудь вершине - отвлечься хотя бы на миг и потерять этот миг было равносильно преступлению против самого себя.

Федор посмотрел вниз.

Потом вверх.

Снова вниз.

Снова вверх.

И бывший строитель неожиданно для себя осознал что-то важное и ранее не охваченное даже его широчайшим словно просторы Родины кругозором: солнце светило вертикально над Эверестом, а это значит, что сейчас именно он, стоящий на самой высокой точке Земли, находится ближе всего к огромному оранжевому светилу среди всех людей на планете… Что-то невидимое щелкнуло внутри. Синдром Стендаля – тот, о котором он так много слышал, тот самый несбыточный синдром неподвластного наслаждения красотой – впервые овладел им, сжав своими чугунными расписными тисками. Незримая секундная стрелка дернулась заключительный раз, и время беззвучно остановилось…

* * *

Старость настигла Федора незаметно. Катерина умерла три года назад, и ее кончина стала сильнейшим ударом по его здоровью. Дети же Федора жили со своими семьями отдельно, так что самой большой радостью для дряхлеющего старика оставались приезды внуков, пусть зачастую на совсем не продолжительное время.

Федор жил в одиночестве в своей старенькой квартире. Он все чаще ощущал уколы, вырывающиеся будто остроносые маленькие ракеты из глубин тела и врезающиеся прямо в левую половину его грудной клетки. Иногда они казались ему невыносимыми.

Сегодня сердце Федора ныло как никогда. Он находился совершенно один, и ему некому было рассказать о все сильнее давящих тяжелых воспоминаниях и переживаниях. Резкие и тупые чередующие боли возникали все чаще. Любое движение вызывало что-то непереносимое, нестерпимое…

Федор лежал на смертном одре. Из-за ожидания самого худшего его глаза стали разбухать соленоватой жидкостью. К горлу подступил ком. События прожитой жизни все быстрее проносились перед ним и исчезали навсегда. Одно за другим. Федор понял, что происходящее сейчас является последним звеном в этой цепочке - он ясно видел и четко представлял свой отход в мир иной.

Что-то черное и холодное с каждой секундой все больше и больше окутывало его. Зрение переставало слушаться, наполняя картинку перед огромными от страха очами темными пятнами. По коже бежали мурашки, порожденные пронизывающим ознобом. Федору было страшно и мучительно больно. Смерть занесла над ним свою косу, и в этом не оставалось абсолютно никаких сомнений. Из-за душераздирающего испуга он, как мог, постарался свернуться калачиком, поджав к себе похолодневшие руки и ноги... Это было последнее, что он помнил, однако потом и этот клочок памяти полностью растворился в кислоте забытья… События жизни, проносившиеся перед ним, кончились.

Но буквально через миг Федор, переставший понимать, что с ним происходит и кто он, почувствовал, как окружающая обстановка комнаты начала изменяться. Белизна вокруг него постепенно становилась основным цветом. Сначала исчезли кружевные обои. Стены от низа до верха выкрашивались в снежно-белый цвет. Люстра медленно превращалась в обычную широкую прямоугольную лампу. Комната удлинилась, а потолки поднялись примерно на метр вверх. Кровати, на которой лежал архитектор, больше не было. Рядом стали появляться незнакомые люди.

Спустя еще мгновение Федор ощутил себя в движении, ощутил, что один из этих людей пытается откуда-то вытащить его. Он не мог возмутиться, не мог сказать что-то в ответ, потому что теперь не знал ни одного слова, не знал более, как делать элементарные осмысленные человеческие движения. Федор не мог сопротивляться и был полностью беззащитен.

У него остался лишь дикий страх, вызванный промелькнувшими за секунду мириадами воспоминаний. Этот безутешный испуг заставил глаза распухнуть до самых-самых предельных размеров. А потом в них ударил яркий свет большой лампы…

Ни с чем не считающийся страх и неожиданная вспышка превратили накапливающуюся жидкость в слезы, сдерживать которые больше не было ни моральных, ни физических сил.

2-й роддом. Начало одиннадцатого. Появляющийся на свет ребенок впервые в жизни заплакал и закричал.