Илья Москвин «Форвардв защиту»

Илья МОСКВИН

Форвард - в защиту

ПОВЕСТЬ

ХАЧАТРЯНА.

I. РИКОШЕТ

В небольшом южном городе субботним августовским утром мать, отец и сын сидели за завтраком.

— Лелик Смородинцев гербарии собирает, Витя Пальчиков — радиосхемы и даже светомузыку. Вчера у них венгерский танец Брамса в цвете слушала. Так краси-и-во!— сказала мать.

— Мам,— вроде бы даже заинтересованно спросил Юра, размешивая сахар,— а Брамс, кроме венгерских, какие еще танцы сочинял? Английские или, может, португальские?

Отцу такой переход не нравится.

— Брамс,— говорит отец,— создавал прекрасную музыку, то есть занимался делом. Ты понимаешь, Юра, де-лом! А вот что ты хорошего в жизни сделал?

— Сто тридцать семь голов забил,— ответил Юра не то вызывающим, не то огорченным тоном.— Не, вру, сто тридцать девять,— прочитал он где-то на потолке, сосредоточенно закатив глаза.

Вот тут отец ему и сказал:

— Сто сорок. Запиши себе еще одно очко. За изворотливость.

— За какую такую...— начал было Юра. А мать тихо, грустно так уточнила:

— Сто пятьдесят.

— Это почему?— насторожился Юра.

— Десять очков за сожженную песочницу.

— Что-о?!— яростно крикнул Юра.

Отец же никак не разделил его ярость и нестерпимо сентиментально произнес:

— Два хороших человека, трудяги, решили сделать людям добро. А юные мерзавцы над их трудом надругались. Чиркнули спичкой и...

Недоговорив, отец отвернулся. Мать же продолжала смотреть на сына. А Юре вдруг показалось, что на него глядит еще один человек — он сам, Юра Голованов, только более старший: Юра-будущий, или Юрий Александрович Голованов, мужчина лет эдак двадцати — пятидесяти. Сокращенно ЮАГ. Словно сжал Юре плечо и произнес: «Ты виноват. Не смей оправдываться».

Тут Юра как стукнет кулаком по столу!

— Да почему все я да я! Вы что, видали? Шину у кого-то прокололи — Голованов, лампочки повывертывали — Голованов, чего-то там подожгли — Голованов. Все Голованов да Голова-а-анов!— И он заревел.

Отец растерянно тряханул сына за плечо, а тот все выплакивал свою фамилию. И получилось:

— Го-го-го-го-ло-ло-ло-ло-ва-ва-ва-ва-ва-а-а-а-а-а...

— Ва-ва-ва!— передразнил отец.— Умел скверное дело делать, умей хоть достойно в этом признаться.— И вышел.

А Юру, как закоренелого преступника, потянуло взглянуть на дело рук своих.

Он вышел на балкон.

Внизу пестрел пустырь — их Лужники. Пошли в разных направлениях хозяйки с авось-ми, бодро насвистывая, двигался огромный, скорый на ходу мужик Константин Петрович Терновский, аквариумист мирового значения. Говорили, что к нему приходят письма даже из Австралии. В руке огромный бидон, на плече сачок: успел наловить циклопов. Мощной рукой взметнул сачок ввысь — кого-то поприветствовал. Юра перегнулся и глянул — Матильду Серебряную, певицу, выгуливавшую свою таксу. Матильда ответила Терновскому легким кивком и еле замет ной беглой улыбкой: она очень дорого ценила приветливость и отпускала ее крохотными порциями.

А футбол уже основался — Гаги, Эдик, Пашка, в воротах Толик.

А вон и оно, позорное пепелище...

Среди играющих вдруг появился Славик. В руках он держал весьма оригинальный мяч, составленный не только из белых и черных, но так» и из красных многоугольников. Ультраолимгапеский мяч.

Игра угасла.

— Где достал? — спросил Пашка.

— Украл,— равнодушно ответил Славик Стефаненков.

— Имитация,— пренебрежительно замел Гаги.

— Так точно,— столь же пренебрежительно согласился хозяин мяча.

Таков был Славик: ничем его не проймешь. Юра ему завидовал.

Эдик хотел надуть мяч ртом. Но Славик тут отнял его, сказав:

— Ну ты, батрак!

У него, оказывается, была с собой модерновая «лягушка», и он стал надувать сам— не торопясь, по всем правилам.

«Батрак», «плебей» — такие слова Славик любил. Он аристократ. Однако кое в чем он б: и простым: все знали, что он ловит раков, сам варит и торгует ими у пивного ларька.

Стоя на балконе, Юра прислушивался к разговору родителей.

— Кулачком по столу!— Голос отца.— Когда человек прав, он тихо себя ведет. А то кулачком по столу!

За кулачок Юра обиделся. Ему всегда казалось, что у него кулак. Он дважды сжал свой кулаж, любуясь начавшими набухать венами и коротким, крепким, похожим на маленький окорок большим пальцем.

— Юрка! Голова!— крикнул Пашка, увидев Юру.— Выходи, поработаем. Видал, мячишко какой?

— Плохо видно, в глазах чтой-то рябит,— лениво ответил Юра, но сразу стряхнул с себя тоску.

Славик, не поднимая головы, проворчал:

— Я тебя в твоих лаптях вообще к этому мячу не подпущу.

— Дурак,— не нашелся Юра.

— Возможно,— не возражал Славик и с приветливой улыбкой сдавил ладонями туго надутый мяч, пробуя его на слух, как арбуз.

Славик — он и есть Славик.

Гораздо важнее, о чем сейчас толкуют родители. Мать, похоже, возражала. Слышно было: «Не он». Отец же неумолимо продолжал:

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав.

Еще одна великая мудрость. Хитрая, с подвохом, самозатачивающаяся. Это тебе не «чистота— залог здоровья». Против такой возражать — последние нервы истреплешь.

А папаша — финансист великий — уже и итог подбил:

— Блудлив, как кот, труслив, как заяц. Уважал бухгалтер-экономист Александр Александрович Голованов пословицы и поговорки.

Юра меж тем быстро надел новенькие бутсы и сбежал вниз.

Игра снова остановилась. А как же иначе: бутсы были из темно-красной кожи, выше обычных и сплошь утыканы медными бляшками.

Славик же на это чудо не смотрел. Он присел на мяч и терпеливо выжидал, отвернувшись. Когда ребята о нем наконец вспомнили, он равнодушно пустил мяч в игру. Юра бил по мячу с радостью: Славик был повержен его великолепными бутсами. «В лаптях, говоришь?» — только и успел подумать Юра, получив очередной пас. Рядом оказался Славик. Юра чуть-чуть опередил — изо всей силы ударил по воротам.

— Мой!— диким голосом заорал Славик.

А мяч рикошетом от штанги — прямо в раскрытое на третьем этаже окно. Где-то в глубине комнаты раздался звон стекла. И голос:

— Эрнст бы вас побрал!

Bce KTO куда. Задержались неуверенно Юра и — из-за своего драгоценного мяча — Славик.

В окне показался Терновский с мячом в руках.

— Ваша работа?— спросил он безразличным голосом.

Они не успели ответить. Терновский прицелился и резко метнул мяч. В последний момент сделав обманный баскетбольный финт и направив его Славику. Резко и Хрясь!

Мяч был мокр..

Значит,— страшно подумать — мячом и прямехонько по аквариуму.

Юра пошел в неопределенном направлении. С одной стороны, надо было обдумать случившееся, а с другой — ну никакой мочи не было случившееся обдумывать. И еще эта песочница...

Пойти к Косте повиниться? Кое-какие деньги он скопил. Так, мол, и так, извините. Готов уплатить за причиненный ущерб. Говорят, он добрый, Костя, да кто его толком знает? Кулак его видал?.. А может, так и надо? Пусть врежет — и квиты? Не, здоров кулак...

По счастью, у отца на работе сейчас лютовала ревизия. Конечно, кому счастье, а кому и не очень. Отец приходил поздно, был злой, усталый и крепко

ругал ревизоров. Они — ревизоры — хотели уличить отца в махинациях или на худой конец в нарушении финансовой дисциплины, и все безуспешно: батя был человек идейный насчет государственного кармана. В другой момент Юра бы не преминул взять реванш. Отец ругал бы ревизоров, а сын бы невинно заметил: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав». А отец, наверно, в ответ на это схватил бы ботинок да и запустил бы в сына. И поступил бы, в общем, справедливо.

В пятницу за чаем Юра заявил:

— Я к бабе Нине в станицу поеду. Решил собирать гербарий.

— И не думай!— недоуменно, но твердо проговорила мать.

— Погоди, Веся,— сказал отец.— Почему бы ему не съездить?

— Так я завтра и поеду,— заключил Юра.

— Как завтра?— заспорил отец.— Что за спешка? К таким делам надо готовиться основательно.

Он, видимо, считал, что такое счастье не должно просто вот так, за здорово живешь, даваться в руки. Его надо заслужить. Совсем замотался человек на работе. И ярко, ярко ему сейчас представлялось, как чудесно ходить босиком по берегу Миусинки (какая там зелень! На весь век хватит для воспоминаний), рвать цветы и складывать их в папку. Не то что сидеть в пыльной конторе и тысячу раз долбить упрямым ревизорам одно и то же.

— Чего готовиться? — возразил Юра.— Я там через два часа буду. Автобусом. Через неделю вернусь.

— Ну, что ж,— задумчиво произнес отец и прилег на диван, закинув руки за голову.— Мне твоя решительность где-то нравится.

Он мечтательно улыбнулся и, наверно, в этот момент мысленно сиганул с «тарзанки» в быстрые воды речки Миусинки.

— На неделю!— ужаснулась мать.

— Трех дней хватит!— вынес окончательное решение отец.— Во вторник чтобы был здесь.

В дверь позвонили. В передней затараторил знакомый женский голос. Очень много слов и почти все на букву «э»: «этический», «эстетический», «эмоциональный»... Славикова мать. Наверно, насчет аквариума. Нет, пожалуй, все эти красивые слова на букву «э» не имеют отношения к некрасивому футбольному происшествию.

— Наше будущее светило!— кивнула Стефаненкова Юре, обаятельно и загадочно улыбнувшись.

Гостью посадили пить чай. Отцу тоже пришлось сесть. Стефаненкова продолжала:

— Я говорю этой самой ихней химичке: наш разговор абсолютно неинформативен. Вы даже не потрудились сформулировать свои мысли. Какие конкретно у вас претензии к моему сыну? Он что, недостаточно интеллектуален? Или некоммуникабелен? Вы абсолютно игнорируете личностные особенности. Вот, например, с Головановым все ясно,— вдруг перешла она на русский,— он пойдет по стопам дяди, будет математиком. А мой...

«Вот почему «светило»,— смекнул Юра.— Бедный папа!» Украдкой глянул на отца: тот сидел равнодушный и прямой. Но Юра знал, хорошо знал, что упоминание о двоюродном брате, московском профессоре, отцу неприятно: почему-то всем, кроме, конечно, Юры и матери, отец на фоне брата казался неудачником.

— Кстати, мы тут о высоких материях, а я до вас совсем по другому вопросу,— сказала гостья.— Юра, что там за инцидент случился? Кто все-таки разбил аквариум?

— Я,— ответил Юра просто.

— Ну вот, так я и думала!— обрадовалась Сте-фаненкова.— Славик такой благородный: никогда товарища не выдаст. Но мяч-то был наш, и все считают, что виноваты мы...

Юра убежал в свою комнату. А Стефаненкова:

— Петровых залило. Аквариум, говорят, был литров на пятьсот о ж в литрах! А по весу, наверно, и вся тонна будет.

Юра больше не слушал, что они там говорят. Он набивал портфель: положил свитер, сдутый футбольный мяч и новые бутсы. Достал откуда-то пять чайных ложек (а это еще зачем?), и их туда же, в портфель.

Когда Стефаненкова ушла, на пороге возник отец.

Постоял, подумал, что-то надумал. Потом вроде передумал. И потом все-таки надумал. Подошел и закатил сыну подзатыльник. Надо полагать, за все — за песочницу, за аквариум, а также за трусость и за увертливость. Хорошо еще, что оптом — за все сразу.

— Ты, папа, унизил этим самого себя,— сказал Юра, стараясь быть высокомерным.

И остался сидеть, согнувшись на тахте. Работал телевизор — четвертьфинал. Родители сделали звук громко: видимо, искали примирения. Именно из-за этого он и взорвался — понял вдруг что его жалеют. У него задрожали колени, а всему телу пополз подмывающий приятный | Резко распахнув дверь, Юра закричал срывающимся петушиным голосом:

— Все ваши галошницы и серванты пожгу! ваши хрустальные чашки и брошки.. Вещисты проклятые!

Тут же понял, что в запальчивости прокричал ерунду: хрустальных чашек и брошек, наверно совсем не бывает. Да и родители не вещисты. И от этого он закричал совсем уж диким голосом:

— Ненавижу! Ненавижу вас всех!..

В последнее время ЮАГ почему-то зачастил к Юре Голованову. То заставлял его вспоминать о сожженной песочнице, то вдруг помогал совершать немыслимые ранее открытия: а ведь Славикова мать — человек завистливый и раболепный. Она прямо бледнеет, она прямо краснеет от таких слов, как «полковник», «профессор», «дипломат». И все почему-то говорит про Москву. «В Москву, в Москву!— сказал однажды отец.— Прямо как чеховская героиня».

А когда ЮАГ исчезал, Юра снова становился Юрой: кидал с балкона сор на Матильдину шляпу, подходил к Гаги и внимательно, издевательски рассматривал его длинный, нерусский нос. Наконец, просто орал диким голосом во время футбола: «А-а-а-а! О-о-о-о! Э-э-э-э!» Словом, безобразничал. Но Юра-будущий появлялся вновь. И Юра-настоящий всегда чувствовал его приближение: беспричинно краснел. Или кидался в истерику. Вот как сейчас...

Утром чуть свет Юра тихо вышел из комнаты и наткнулся на отца.

— Ну ладно, хватит,— сказал отец.— И ты, и я — оба хороши.

— Я опоздаю на автобус,— непроницаемо сказал Юра.

— Ну, ну,— уговаривал отец.— Поедешь попозже. Ты сам к Косте сходишь или мне сходить?

Необходимо выяснить сумму ущерба и возместить. Ты, кажется, копишь на футбольную форму?

— Кажется,— ответил Юра, двинувшись к двери.— По-моему, мы вчера договорились...

— Стой!— закричал отец. Отец усадил сына.

— Ну как же до тебя достучаться, дремучии человек! — досадливо сказал он.

Мать словно только и ждала, когда ее позовут, когда она наконец увидит ненаглядного, горемычного своего сына.

— Знаешь что, мать,— сказал отец,— у нас тут,— подмигнул Юре,— мужской разговор. Организуй нам бутылочку этого самого...

— Чего?— изумленно спросила мать.

— А крюшона,— отец крякнул, потирая руки,— холодненького. Из холодильника. Ты как?— спросил он Юру.

— С утра не употребляю. Улыбка исчезла с отцовского лица.

— Ты, сын,— сказал отец, усаживая Юру,— человек взрослый. Вот и давай, как мужчина с мужчиной. Скажи, как ты относишься к дяде Косте Терновскому?

— К этому дяденьке я отношусь хорошо,— обреченно вздохнул Юра.

— Ах ты, ерш эдакий!— взъерошил Юрину шевелюру отец.— А ведь дяде Косте, то есть Константину Петровичу, плохо.

— Из-за аквариума, что ль?

— Да, именно из-за аквариума. Надеюсь, тут у нас расхождений нет? Это ты сам знаешь: должен — отдай. Таков закон общежития.

— А мы не в общежитии живем. У нас отдельная квартира.

Отец промолчал, стараясь никак не замечать досадные вылазки сына. А потом вдруг начал с другой, необычной и непривычной стороны:

— Юра, ты уже человек взрослый. И ты должен понять, что людей обижать нельзя, особенно таких, как Костя...

— Как Костя?! — живо откликнулся Юра.— Да он сам кого хочешь обидит. Быка может убить.

— И тем не менее...— продолжал отец. Снова поглядел на сына — на его отсутствующее лицо, на переминающиеся ноги — и подчеркнуто неторопливо стал развивать дальше свои мысли:— Жизнь прожить, Юра,— это, как известно... Н-да. Допустим, встречаются двое. Понимаешь, да?

— А как же!— весело и заинтересованно откликнулся Юра.

— Не так ты все это понимаешь, босяк!— раздраженно крикнул отец.— Ведь бывает, что кто-нибудь в кого-нибудь...

— Ну?— торопил Юра.

— Втюрился... А?— осторожно выговорил отец. Мать засмеялась. Она стояла в дверях и слушала.

Александр Александрович дернул головой, словно был в тесном галстуке. Нет, совсем не тот получался разговор. А тут еще и жена слушает. Но он решил продолжать, чтобы потом выровнять беседу, и вдруг переключился на торжественно-назидательный тон:

— Сын, ты понимаешь, что такое любовь?

— Понимаю. К другому мужику она уехала! — выпалил Юра.

— Кто уехал?— растерялся Александр Александрович.

— Да Костина жена. Мать охнула.

— Ладно мать, придется уж! — махнул рукой отец и неожиданно для себя легкомысленно,— Все мы люди взрослые. Так вот, дядя Костя очень любил свою жену. Она была красивая. Был у него, между прочим, и сын, Юра, вроде тебя. А теперь все. что у Кости осталось,— это рыбки. И больше ни-че-го. Понимаешь?. Вроде бы чепуха— рыбки. Но вот если, скажем, отнять у тебя твой футбол. А? Что ты тогда будешь делать? Ну?

— Наверно, женюсь.

— Не смешно,— сказал отец, помрачнев. Мать, однако, не смогла сдержать смех и вышла.

Отец и сын молчали.

— Ну, мне пора,— сказал вдруг Юра и направился к двери.

— Ты куда? — закричал отец.

— К бабке еду, вот куда,— ответил Юра на ходу, потрясая тяжелым портфелем.— Вы, дорогие родители, совсем тово...

И ушел.

После Юриного ухода родители больше молчали. Отец, правда, бормотал что-то типа «мало били». Потом сел сочинять письмо в станицу — надо было как-то обговорить приезд сына. Отец призывал бабушку не давать внуку потачки: «Помните, мама, он к вам не на дачу приехал». В конце отец сделал суровую приписку: «От неприятного разговора, Юра, не убежишь. Страусиная политика никого еще не спасала». Мать добавила: «Если б ты знал, сынок, кгк ты нас огорчил». Передала через Юру низкий поклон свекрови. А в самом низу крупными буквами вывела: «ЮРА, ПОМОГАЙ БАБУШКЕ. СПЕШИ ДЕЛАТЬ ДОБРО».

Когда хочется оттянуть неприятный разговор, люди начинают заниматься делами необязательными. Попросту заниматься «не делом». Отец объявил, что барахлит строчная развертка, и вскрыл телевизор. Мать же начала искать конверты. Искала, искала и, так как поиски не увенчались успехом, перешла в Юрину комнату. А вот он, конверт,— уголок торчит между учебниками. Мать потянула за уголок и вытянула распечатанное письмо. Она, конечно, не стала бы его читать — не такие были у них в доме нравы,— если бы не бросились в глаза грубые ошибки, которыми был усеян весь текст письма, как край крыши голубиным пометом. Прочла она следующее:

«НАШИХ БЬЮТ!!!!!!!!!!!

Юра друг сдраствуй. Пишет тебе Заза из дома 29. Я живу в лагире в пионерском. Тут нас вчера зделала команда из саседнего лагиря счет 2:5. Былобы еще хуже да Хряк подковал ихнего форварта. Он его зделал незаметно. Он умеет, хороший паринь. Они правда зделали ему потом Кровопускова. Я хотел ему помоч, но ты знаеш, что я не боксер а правый полу средний. Приежай. 15-во будет еще мачт. Надо их зделать. Хряк играть отказываеца. Тут две оксилераточки за тобой интересовались. Я им наврал, что твой Батя живет в Штатах и каждый месяц присылает тебе Шмотки на любой размер, Диски и прочие. Твои претки меня не любят, поетому посылаю писмо через Гаги».

Далее ужасный Заза обещал Юре «добрый харчь», добавив: «Может мы тут и башлями для тебя скинемса».

— Какая гадость! —воскликнула мать. Заза — противный узкоплечий переросток с запавшей нижней челюстью и маленькими колючими глазками — друг ее сына!

Отец прочел это жуткое послание гораздо спокойнее.

— Чушь какая-то,— сказал он. Ему было не до того: после налаживания строчной развертки телевизор, похоже, потребовал уже капитального ремонта.

— Надо сходить к Косте,— сказала мать.— А сперва на почту. Если отдать письмо прямо на сортировку, утром оно будет в станице.

Вернулся отец через два часа и с папиросой в зубах.

- Закурил! —ужаснулась мать.

- Терновский дал,— сказал отец и лег с папиросой на диван.

— Не знаю, что и делать,— добавил он немного погодя.

— Да ты хоть расскажи, что там! — волновалась мать.

Но супруг вдруг вскочил и поспешно ушел, пробормотав «на почту».

Довольно скоро он вернулся.

— Все. Ушло,— произнес он убитым голосом.

— Да в чем дело? — недоумевала, волновалась мать.-— Кто ушел?

Александр Александрович только что-то досадливо мычал.

— Наверно, полный разгром, битое стекло, кругом вода? — наводила жена мужа на разговор.

— Вода, вода, кругом вода...— неожиданно пропел Александр Александрович, схватил мать на руки, как маленькую, и закружился с ней по комнате, продолжая петь сильным и вполне красивым баритоном:

— Письмо они уж отослали, Я не успел его перехватить... Слова в мелодию не укладывались, и Юрин отец замолчал. Тут его испуганную жену наконец осенило: случилось, наоборот, что-то очень хорошее, вот муж и развеселился. Вскоре он осторожно усадил жену на диван и рассказал следующее.

Их сын, оказывается, вскоре после своего футбольного бандитизма был у Терновского. Они вместе с Костей заменили разбитое стекло, причем Юра даже порезался («Помнишь, у него палец завязан был?»). И вообще произвел на Костю самое благоприятное впечатление. Он, оказывается, после этого был у него еще два раза. А они и не догадывались.

Если бы родители знали подробности Юриного визита к Терновскому, они бы радовались еще больше.

В тот день (кажется, на третий после рокового удара) Юра, сильно труся, подошел к двери Терновского и позвонил. И вот перед ним вырос мощный дядя в сетчатой рубашке.

— Я...— начал Юра.

— Я узнал тебя,— сказал Терновский.— Заходи.

Хозяин дома молчал, и Юра молчал. Наконец Терновский бросил:

— Родители послали?

— Да, в общем, нет,— промямлил Юра.— Вот на ремонт и вообще,— с этими словами он достал из кармана 25 рублей,— деньги, которые копил на футбольную форму «адидас».

— Тогда, в общем, садись,— задумчиво повторил в тон ему Терновский.— Что еще скажешь? И вообще.

Тут Юру потянуло сказать что-нибудь красивое.

подобающее моменту. Типа: «Это мой долг». Или: «Я честный человек». Нет, пожалуй, уместнее отделаться игривыми словами какого-нибудь нэпмана из кинофильма про чекистов: «Надеюсь, предпочтете наличными?» или «Позвольте уплатить по векселю». Но слова сами вырвались:

— Совесть, наверно, меня замучила.

Почти как по писаному. Есть слова, которые часто слышишь, читаешь, но сам никогда не произносишь. И вот, на тебе, произнес.

Константин Петрович, похоже, оценил эту необычность.

— Тебя зовут Юра, так? И ты, Юра, хочешь сказать, что испугался, как бы я тебе...— крутанул здоровенным кулаком. В сетчатом рукаве, как зверь в клетке, метнулся туда-сюда гигантский бицепс.

— Как раз и нет,— нахмурился Юра.— Да я от вас бы в случае чего убежал.

— Значит, если бы ты разбил аквариум у какой-нибудь... скажем, изящной тетеньки, тебя бы все равно мучила совесть?

— Ну.

— Потому что тетенька нажалуется отцу, тот снимет ремень и...

— Отец меня не бьет,— отмахнулся Юра.— Просто мне...

— Тебе было бы стыдно смотреть этой тетеньке в глаза?

— Да,— согласился Юра и смутился.

— Вот ты какой! —всерьез изумился дядя Костя.— А если бы никто, понимаешь, никто не видел, что ты натворил. Тогда как?

Юре уже понравилось чувствовать себя хорошим, и он с ответом не затруднился:

— Я бы все равно пришел.

— Куда? — не понял Терновский.

— Ну, к этой...— замялся Юра.— Ну, к изящной тетеньке.

Оба диковато посмотрели друг на друга и вдруг покатились, сраженные долгим, неукротимым хохотом.

— И смех, и.. - сказал Константин Петрович, отсмеявшись.— Да ты, Юра, настоящий пионер (он зачем-то говорил «пионэр»). Деньги забери. Лучше помоги мне вставить новое стекло. Видишь, какую ты тут брешь пробил? А ну забери деньги! — грозно прикрикнул он.

Юра огляделся. Вся задняя стена комнаты была составлена из светящихся зеленым светом больших, средних и совсем маленьких стеклянных блоков. Это были аквариумы, а в них среди водорослей где суетливо сновали, а где степенно шествовали по невидимым водяным тротуарам рыбы самой разной формы и окраски. Но Юру это особенно не взволновало. «Как в ростовском зоомагазине»,— думал он, стараясь не задерживать взгляд на «бреши» — длинном прямоугольнике в центре зеленой стеклянной стены.

Потом дядя Костя пригласил гостя за стол. Разлил по чашкам чай, поставил сахарницу. Юра поискал глазами ложку.

- А ложки нет! — спохватился хозяин.

Вышел из комнаты и вернулся с ложкой.

Юра положил себе сахар и стал размешивать. Но что это? В руке у него оказался лишь черенок, а все остальное растворилось. Юра с изумлением разглядывал маленький плоский кусочек металла. А дядя Костя — тот опять весело смеялся.

— Что, брат, здорово я тебя купил, а? — сквозь смех говорил он.— Эта ложка, дорогой друг, сделана из сплава Вуда. Он настолько легкоплавкий, что плавится даже в горячей воде.

— Вот это класс! — восхищенно воскликнул Юра.— А у вас нет еще одной такой ложки? Я бы дома такое устроил!

— Могу сделать — я ведь по сплавам работаю. Сейчас мы разраб_атываем сплав, который плавится при температуре человеческого тела. Представляешь?.. А теперь— раз пришел— будем стекло вставлять.

В понедельник вечером вдруг необычным каким-то звоном зазвонил телефон. Отец, который все еще перепаивал телевизор, зажал трубку между плечом и ухом. Издалека послышался голос его матери. Слышимость была плохая, но стало ясно: что-то случилось.

— Мама! Успокойтесь! — кричал Александр Александрович.— Письмо?.. Ну да. Как!.. Откуда вы звоните?.. Из сельсовета? Фу-ты, ничего не слышно!

Юрина мать стояла рядом и переживала.

— Веся, выключи паяльник. Да, мама... Что?.. Что он натворил?

Их неожиданно разъединили.

— Ну, дела...— сказал отец.— Юры у бабки нет.

— Значит, он у Зазы,— обреченно произнесла мать.

— Хорошо еще, если у Зазы! — закричал отец.— Где это дурацкое письмо? Там был обратный адрес.

— Я его порвала и выбросила... И началась нехорошая суета.

Юрина мать пошла к Гаги и рассказала все его матери. Вдвоем они стали выяснять у Гаги, в каком лагере обретается Заза. Гаги сурово молчал, отвернувшись к окну. Юрина мать долго и выжидающе рассматривала резкий профиль юного джигита на фоне окна, но так ничего и не дождалась. Ей даже показалось, что Гаги ее презирает.

В дверях Гагина мать вполголоса сказала:

— Жаль, отец уехал. Он бы его заставил говорить. Сходите к родителям Зазы. Его, кажется, зовут Захар. Дом 29, а вот квартиру не знаю. Фамилия то ли Скачков, то ли Прыжков...

Искать Скачкова-Прыжкова пошел Александр Александрович. У дома-башни № 29 сидели гении информации— старухи. Юрин отец очень надеялся на их коллективную мудрость. И зря надеялся: ничего они, эти бабушки, не знали. Хотя и обрадовались свежему человеку. Оставалось одно — сходить к Славику, который вполне мог знать Зазу по футбольной линии.

— Заза Кочкин — это шпана,— прямо в двери затараторила Стефаненкова, узнав о цели визита Юриного отца.— Мы с ним дела не имеем. И с вашим Юриком тоже. Особенно после того, как он инсинуировал кражу— и тю-тю...

Александр Александрович попятился.

— Мать,— сказал он, вернувшись домой,— поговори со Стефаненковой. Она что-то знает, но я с ней разговаривать не могу.

Мать вернулась только после полуночи.

— Ну? — спросил Юрин отец, который, естественно, не ложился.

— Юрка в Москву уехал,— еле выговорила мать и заплакала.

Потом немного успокоилась и стала рассказывать. Несмотря на всю взволнованность, она очень долго говорила о том, как трудно было ей вытягивать правду из Славиковой матери.

— Короче, короче,— морщился отец.

И мать перешла к сути.

Их сын поехал в Москву покупать для Терновского рыб, которых загубил. Каких-то особо ценных рыб. Так сказал своей матери Славик. Что еще? Славик и Юра не поделили какой-то бумажник. Но это, конечно, чепуха. Сам Славик побывал в милиции: торговал раками у ларька и попался. Мать держит его под домашним арестом — ей кажется, что все только и говорят о коммерциях ее сына...

Александр Александрович молча смотрел на луну за окном.

— Значит, наш сын поехал в Москву, чтобы купить Косте рыб...— произнес он.— Это хорошо. А самое главное, знаешь что? Он обещал завтра приехать. Помяни мое слово — завтра он будет здесь.

Во вторник Юрина мать была выходная, а отец обещал отпроситься пораньше. Сегодня должен

приехать сын — может быть, с четырехчасовым. Если он, конечно, ездил в Москву, а не к Зазе.

Мать волновалась сначала в комнатах, а потом вышла волноваться на балкон. Время, казалось, шло без своей обычной неумолимости — мешкало, остановилось на месте. Внизу сидели старухи и медленно грызли семечки. Отдельно от них дышала воздухом Матильда, гулявшая с таксой: тоже медленно, почти неподвижно.

Отец, как и обещал, пришел с работы раньше, и не успел отдышаться, как на пороге возник Юра.

Он был усталый, запыленный и даже с подбитым глазом. К тому же он был явно болен. В руках ни держал абсолютно некрасивый букет из засохших цветов — обещанный гербарий. Войдя в квартиру, Юра прямо-таки упал на руки родителей букетом вперед.

II. ДРИБЛИНГ

Под оханье матери и смущенные взгляды отца Юра лег в постель — болеть по всем правилам. Что-что, а это он, надо полагать, все же заслужил. Когда мать заходила к нему, чтобы поправить подушку или еще за чем-нибудь столь же необязательным, он притворялся спящим. Но он не спал: много, слишком много было у него мыслей-— и о прошлом, и о предстоящем. Много всяких опасений и предчувствий.

ЮРА ПОБЕЖАЛ С МЯЧОМ В ДЛИННОМ, БЕЗКОНЕЧНОМ ДРИБЛИНГЕ.

ЭТО БЫЛ НЕ СОН. ПРОСТО ЮРА ПОГНАЛ НЕВИДИМЫЙ МЯЧ —СВОЮ ПАМЯТЬ ПО ПОЛЮ: ПО ВРЕМЕНИ И МЕСТУ НЕДАВНИХ СОБЫТИЙ.

- Ну, мне пора,— сказал Юра и направился к двери.

- Ты куда? — закричал отец.

- К бабке еду, вот куда. Вы, дорогие родители, совсем тово.— И вышел.

ДРИБЛИНГ НАЧАЛСЯ С ШАХТЕРСКОЙ — ДЛИННОЙ ОДНОЭТАЖНОЙ УЛИЦЫ. Здесь Юра бывал редко. Около калитки, однако, грелось а раннем утреннем солнышке знакомое существо— как две капли воды похожее на сосед-кого кота Ромку. Наверно, его сестра или дочь. |В их городе много таких кошек — в серых пятнах, белой мордочкой, грудью и лапами. В других местах, наверно, преобладают какие-нибудь другие— рыжие, например, или черные... Что это он друг о кошке? А это его незаметно взял под руку [ЮАГ и повел, показывая то кошку, то водонапорную башню, видневшуюся из их окна (а тут вот она!), то развилистый тополь, на который они как-то лазили с Толиком; то тетеньку в очках с толстыми стеклами — кассиршу из их магазина. Вон где она, оказывается, живет — на этой одноэтажной улице. Вышла из избушки № 59 и пошла в свой магазин...

ЮАГ был грустно-задумчив. В такоь: настроении привел он Юру Голованова к железнодорожной станции и исчез.

К перрону подкатил московский поезд. Кончалась торопливая посадка. Проводники у вагонов стояли ленивые, но зоркие.

Юра быстро осмотрелся и вдруг увидел очень медленно продвигающуюся к поезду совсем старую старушку. Интересно, как ей удастся забраться в вагон по его крутым ступеням? Да еще с таким здоровенным чемоданищем. Тут Юру и осенило.

— Бабушка, я тимуровец! — кинулся он к бабке.— Меня отрядили помочь вам при посадке.

— Ой, спасибо, внучек! — радостно запричитала бабка.

Они подошли к вагону. Проводница сказала:

— Ваш внук, бабуля? Какой молодец!

Ее никто не опроверг. Бабке было не до того. Она не могла чувствовать себя спокойно, пока не поднимется по ступенькам, пока не разыщет свое купе, пока не поставит чемодан куда положено и не сядет на свое законное нижнее место (а тем самым и на чемодан).

— Как помог-то, как помог! Давай, милок, я тебя пирогом угощу, с сыром. Сама пекла. Ну-ка, подержи,— хлопотала бабка.

Юра держал открывающуюся крышку-лежанку, а бабка с трудом достала из чемодана что-то завернутое в полиэтилен, развернула и протянула Юре. Юра не отказался: важно было выиграть время, и он стал жевать вкусную ватрушку — тщательно-тщательно, как старик.

— Ну что, добрый молодец,— возникла в дверях проводница,— пора прощаться?

Юра все же выиграл пару секунд — дожевал ватрушку и сказал:

— До свидания, бабушка. Пойду до наших,— и двинулся к выходу.

Дойдя до него, вдруг повернул обратно.

— Ну, в чем дело мальчик? — схватила его за руку проводница.

— П-портфель забыл,— возбужденно заикаясь, выговорил Юра.

Он вбежал в купе, схватил портфель, но тут поезд тронулся.

— Ну, давай живее! — закричала проводница.— Еще успеешь!

Юра примерился, поглядел на уплывающую из-под ног землю и сказал:

— Не, боюсь.

— Ты что, смеешься? — возмутилась проводница.— Трусишка нашелся! Вот я тебя сейчас к начальнику поезда сведу!

Но зачем было куда-то ходить, если вот она на стене — такая удобная, сподручная вещь. Стоп-кран. Поезд дернулся и замедлил ход.

— А ну, живо! — прозвучала команда. Приехали...

Юра поплелся к билетной кассе. А касса, она, наверное, просто существовать не может без длинной очереди. Только дотоптавшись до окошечка (вот что значит неопытность), Юра разглядел маленький квиток на стене: «Билетов на Москву нет».

— А может, один билетик найдется?— спросил он.— Какой похуже. Рваненький. Можно и на товарный. Или на паровозную трубу.

И тут откуда-то сбоку появился разбитной старичок— оттолкнул Юру плечиком и стал стучать небольшой книжечкой о подоконничек, приговаривая что-то спокойное, веселое, с прибаутками. Вскоре он придирчивым старческим оком рас-выданный ему билет.

— Так на Москву, оказывается, есть? — сунулся Юра в окошечко.

— Работникам системы МПС полагается,— неохотно ответили ему.

А старичок тот снова толкнулся в окошко:

— Вот что, дорогуша, сделай мне все же на нижнюю. Небось полным-полна коробушка. Знаем мы вас! — лукаво глянул на очередь, словно все его здесь очень любили, и добавил: — Пожалей меня, зазнобушка!

— Молодецкого плеча! — закончил выступление хилого старичка какой-то парень, и все невесело рассмеялись. Юра же тянул свое:

— А этот билет мне продайте. Зря я, что ли, такой хвост отстоял?

— И правда,— сказала какая-то тетка.— Мальчонка небось не зря в Москву едет. Вон как хлопочет. А то развелось много этих самых, которые без очереди, мелиораторов,— ни к селу ни к городу добавила она.— Чернильницы только по конторам осушают. Чернила много, а порядку мало. Поезда пустые ходют, а билетов нет.

— А вы чего встреваете? — окрысился «мелиоратор», сразу утратив всю свою обаятельность.

Окошко захлопнулось, и за стеклом закачалась табличка: «Обед».

«Мелиоратор» зашелся от ярости. Он начал было стучать в стекло, а потом повернулся к Юре:

— Из-за тебя, сопливец. Да я тебя... Юра поспешил исчезнуть.

Отойдя от кассы, он нос к носу столкнулся со Славиком.

— Здорово, Рокфеллер! — приветствовал его Юра,

Приветствие прозвучало довольно весело.

— Салют, дистрофик! — ответил Славик. Вот он-то на самом деле находился в очень хорошем деловом утреннем настроении. В руках у него была красивая спортивная сумка, в которой, наверно, и обитали вареные раки. Славик делал бизнес. И делал успешно: все раки сегодня мгновенно были распроданы, и веселый Славик шел домой.

— Отдуплился! — радостно пояснил он.

Он даже кое-что рассказал Юре, солидно посматривая по сторонам. Говорил приглушенным голосом. Держался, как крупный хозяйственник.

— Есть тут одно место — мешок раков за день собираю. В кипяточек, да посолить, да лаврушки кинуть. Цена по конъюнктуре. Усек?

Настолько он был доволен, что даже спросил, как дела у Юры.

— Плохо,— просто ответил Юра, что-то надумав.— В Москву еду.

— Это еще зачем? — насторожился Славик.— Какое-нибудь дело?

И Юра сообщил ему следующее. Пусть Славик не думает, что история с аквариумом просто так рассосалась. Ему, Юре, приходится ехать в Москву за рыбами — те, которые погибли у Кости, только там и есть. Костя, кстати, считает, что аквариум разбил Славик. Кулак его видел?

Потом Юра отвел Славика в сторону, достал бумажник, вынул из него деньги, потом вложил обратно три рубля и закончил так:

— А сумку отдай в камеру хранения. Чтоб легче бежать.

И они разошлись.

Подошел одиннадцатичасовой. Кажется, «Баку— Москва». Юра, как важный деятель с туго набитым портфелем, приблизился к вагону № 8.

— Это вагон номер восемь? — вежливо спросил он проводника.

— Ха! Ты что, мальчик, арифметики не знаешь? — ответил ему проводник с очень сильным кавказским акцентом.— Номер восемь. Точно.

Юра нарочито медленно достал и стал открывать бумажник. Стал в нем копаться, и тут как вихрь налетел на него Славик. Вырвал бумажник — и бежать. Юра оторопел и к месту прирос. «Деньги! Билеты!»— хныкал он. Поезд тронулся. Но проводник на ходу втащил Юру в вагон.

...Юра не мог тогда знать, что Славика задержа-ла милиция и тому пришлось отдуваться и за бумажник, и за раков одновременно. Но, к счастью, все в конце концов обошлось..".

Поехали!

— Не скучай, мальчик, по деньгам,— сказал проводник.— Где твое место?

— Да я не запомнил. Ни к чему как-то было,— объяснил Юра.

— Вот молодой,— забеспокоился проводник.— Да вот здесь твое место, слушай. Других в моем вагоне свободных нет. Значит, это твое.

Он открыл дверь крайнего двухместного купе Юра вздрогнул и попятился: на верхней полке устраивался «мелиоратор».

— Вот,— сказал проводник.— Этот мужчина, согласно билету, проживает наверху. А ты, значит, согласно логике, внизу. Располагайся, безбилетник,— пошутил он и ушел.

— Очень хорошо! — тут же заскрипел Юрин сосед, свесив с верхней полки ноги в белых шерстяных носках.— Своим, заслужённым работникам на верхние полки билеты суют, а сосункам, соплякам вниз,— и замолчал, но тут же вздрогнул от посетившей его мысли: — Эй!

— Ну! — ответил Юра.

— Баранки гну! Почему тебя кацо безбилетником назвал?

— А это у меня фамилия такая,— ответил Юра.

— Ага. Ну вот я тебя в милицию в Харькове и сдам.

— Это за что?

— А за фамилию. Их там такие фамилии очень интересуют...

Поезд подошел к станции. В коридоре зашумели, и через секунду с грохотом в купе вдвинулся здоровый дядька в соломенной шляпе и с огромным чемоданом. Свой законный билет он, как наган, нацелил на Юру.

— Мабудь, туточко,— сказал он, однако, добродушно.

Юра не стал дожидаться, пока добродушие на лице здоровяка закономерно сменится чем-нибудь похуже. Подхватив портфель, он бросился вон из купе и столкнулся с проводником.

— Э, слушай,— сказал тот.— Билета у тебя нет. Я могу этим фактом пренебречь. Но чтоб тут тебя

,добыло. Этот высокопринципиальный товарищ не весть какая шишка, а нервы истреплет. Понимаешь?

— Понимаешь, — ответил Юра. — Субординация. Только я, наверно, не в тот вагон сел. Помню, что четный... В этом поезде мои едут папа и мама. А я должен был к ним подсесть. Пойду искать.

— Ну-ну,-— сказал проводник. И тут же с тяжелым неуклюжим стуком (такой услышишь только в поездах) отскочила дверь купе и показалась неторопливая, но неуклонная фигурка «мелиоратора». Юра заспешил к тамбуру.

Перенажимав множество угловатых дюралевых ручек, переоткрывав и перезакрывав большое количество тяжелых дверей, пройдя по двум тревожно елозившим под ногами железным листам в гулком переходе, он оказался в следующем вагоне — в шикарном международном. Но Юру он не потряс — не до того сейчас было.

Он стоял у окна и смотрел на убегавшие километровые столбы, на уходящие перелески и уплывающие просторы. А какая-то отдаленная вышка, наподобие нефтяной, наоборот, суматошно бежала вместе с поездом.

— ...Бишка, фу! — закричала где-то рядом Матильда.

Юра очнулся. Он, оказывается, дома. Лежит на тахте. Наверно, задремал на миг. Потому что в этот миг Матильда представилась ему молодой и рыжеволосой. Она держала ракетку от пинг-понга, на которой весело прыгал беленький шарик. Не очнись Юра, неизвестно, куда бы завел его дриблинг воспоминаний.

За окном повторился голос Матильды: — Бишка, ко мне! Ну, кому я говорю! Матильда. С нее все неприятности и начались.

И ЮРИНА ПАМЯТЬ ПОНЕСЛАСЬ В ПРОШЛОЕ.

Она, эта барынька, то ли из старинного кинофильма про даму с собачкой, то ли из полузабытого стиха («...картину, корзину, картонку...»), оказывается, певала по праздникам на общественных началах. Песня была одна и та же: «Черноглазая казачка подковала мне коня». Забрел как-то Юра в красный уголок ДЭЗа и обомлел: Матильда — руки в боки, глаза лукаво и озорно сверкают, будто и впрямь молодая казачка, а не осколок прошлого с таксой. Голос низкий, звучный. За роялем сидела Инга Фомина, Матильдина подруга, и вполне прилично возделывала двумя руками клавиатуру. Хотя по виду она была типичная сплетница.

Юре тогда показалось, что эти две подружки стали на правильный путь. Но нет, такие не исправляются. Прибегает как-то Толик, запыхавшись,

и говорит: «Матильда хочет наши Лужники прикрыть». И показал то, что ему удалось сорвать с ДЭЗовской стенгазеты:

...не пора ли

Ужасный прекратить футбол?

Вы нашу просьбу не забыли? —

Волнуется пенсионер —

Пока нам окна не разбили,

Разбейте перед домом сквер.

И вторят инженер, учитель,

И ветеран, и пионер,

Взывая к ДЭЗу: пощадите!

Разбейте поскорее сквер.

М. Серебряная.

Матильдин стих, однако, восстановили, хотя, конечно, он был странным, особенно про пионера. Но жильцы забеспокоились — решили, что лучше устроить на пустыре детский городок. Они (в основном бабушки и прабабушки) не оплошали и тоже создали свой стих: «Не хочем мы, чтоб в скверах под окошкими гулял народ с собачкими да с кошкими и т. д.». Стихи эти в газету не взяли, но созвали собрание жильцов и большинством порешили так: всем миром взять топоры, лопаты, грабли, пассатижи и другие инструменты, взять да и создать на пустыре что-нибудь хорошее для малышей.

И вот как-то утром на пустырь заявились два дядьки. Они принесли доски и попросили юных футболистов не тревожить их, трудяг, своим мячиком. Очень культурно попросили. Руководил строительством песочницы грузный добродушный дядька в синем комбинезоне и с трубкой в зубах — Ян Яныч. Как он своим рубаночком: вжик, вжик! Или: шурк, шурк! Как он своим молоточком с красной (чтоб в стружках не затерялся) ручкой: р-раз! — и гвоздь с одного маху по шляпку уже в дереве. Высшей квалификации труженик. Похож на передовика из социалистической страны, но наш, только «прибалт», как говорил отец.

Вот и попробуй теперь этого симпатичного дядьку забыть. Выкинуть из памяти всю его добродушную добросовестность! И забыть его худющего напарника — русского умельца, который старательно выводил при помощи долота по краю песочницы резной узор. Выводил и замысловато улыбался, сложив губы трубочкой: это все, дескать, 'ерунда. Но раз уж меня попросили, то с нашим удовольствием...

Когда эти двое пошабашили и ушли (а Ян Яныч еще дважды с удовлетворением оглянулся на работу рук своих), из песочницы сделали ворота, расположив ее стоймя. Стали забивать голы — для особого смака даже без вратаря. Удар — и дикий вопль: «Никаких пес-с-сочниц! » С нажимом на «с»: пес-с-сочниц. Еще удар, и: «Никаких пес-с-сочниц!» И все бы это ничего. Но потом песочница загорелась. Кажется, потому, что рухнула и чуть не отдавила им ноги. То есть как бы проявила агрессию. Сам Юра не поджигал— он «только» сбегал за спичками. Да еще по дороге прихватил стружек — заприметил, куда отнесли их аккуратные мастера. Большой добротный квадрат снова поставили вертикально, обложили стружками и все с тем же воплем: «Никаких пес-с-сочниц» — подожгли...

И ЮРА, ЗАСКРИПЕВ ЗУБАМИ, УДАРИЛ ПО НЕВИДИМОМУ МЯЧУ

Он снова находился в поезде «Баку — Москва»-

— Мальчик, ты ведь не из нашего вагона? Юра вздрогнул и обернулся: перед ним стояла

красивая и злая блондинка-проводница. Пожав плечами, Юра хотел двинуться дальше, но проводница уже схватила его за руку.

— Нет, ты не оттуда пришел. Вертай в свой вагон. Если, конечно, он у тебя есть.— И посмотрела на Юрин портфель.

Юра с тоской в походке пошел обратно. К счастью, из купе перед ним вышел очень толстый человек. За ним выпорхнул женский голосок: «И купи чего-нибудь вкусненького». Бодро справляясь с ручками, толстяк направился в опасный восьмой вагон, а Юра — следом и немного сбоку. Благополучно миновав опасный участок (правда, в какой-то момент Юре показалось, что по нему скользнул безразличный, но всевидящий кавказский глаз), он перешел в следующий вагон и остолбенел.

Вагон-ресторан! Здесь пахло шашлыками, стояли столики. На них в металлических загончиках подрагивали (а не было бы загончиков, та, верно, покатились бы!) бутылки с нарзаном...

Немного оробев от этой железнодорожной неожиданности, Юра не сразу посторонился, чтоб пропустить одного интересного пассажира. А интересен этот пассажир был тем, что нес, ловко зажав между пальцами обеих рук, громадное количество желтеньких веселеньких бутылочек «Фанты». Нарядный фокусник из цирка! С таким вот все ясно: купил человек «Фанту» и скоро будет ее уютно распивать на своем законном месте.

А мы сейчас им тоже фокус покажем!

Юра с решительным достоинством направился к буфету и, взяв две бутылки «Фанты», двинулск обратно.

Нарочно шел медленно, чтоб напороться на «мелиоратора».

И напоролся. Тот посмотрел на Юру, на бутылки и ничего не сказал. Кажется, оценил. Кавказец тоже увидел Юру и спросил:

— Нашел своих?

— Да,— небрежно ответил Юра.— Вот батя за «Фантой» послал.

— Большой Макаренко твой батя,— заметил проводник, оценивающе оглядел Юру и вдруг сказал: — Дай портфель.

«Не пропадет»,— почему-то сразу решил Юра и отдал портфель.

Прошел в международный, заперся в туалете и. зацепив за вентиль, открыл одну бутылку. С удовольствием выпил. Постоял. А потом, зажав рукой под рубашкой полную бутылку, он с пустой бутылкой на виду двинулся обратно. «Мелиоратор» тоже двигался с «Фантой» и вдруг (кто бы мог подумать!) спросил:

— Еще возьмешь?

— Безусловно,— ответил Юра и нахально добавил: — Мы тут рядом, в международном.

Естественно, идя «домой», он нес на виду полную бутылку, идя же в «ресторан» — пустую. Вслед Юре уже показывали пальцем, а какая-то женщина сказала:

— Это ж надо всякую совесть потерять, чтобы так гонять хлопца.

«Точно,— подумал Юра,— пора закругляться.— Не помешало бы теперь (разве мы не белые люди?) и посидеть в ресторане».

Наверно, ресторан уже закрывался — все его работники сами сидели за столиками и ели. Здесь же находился и проводник-кавказец. с кем-то беседовал. Официантка, зевнув, подала Юре меню.

А Юра, ощупав карман, .вдруг похолодел: деньги, ,переложенные из бумажника, исчезли. Плакали денежки, и Юра чуть не плакал. Теперь. если сса-
дят, то и домой не доберешься: в кармане всего
рубль бумажный, рубль металлический, да, может,
еще и мелочью рубль наберется. Итого, трешник... Снова подошла официантка.

— Дайте бутерброд с колбасой и чай.— уньтло
распорядился Юра.

А деваться-то ему некуда. Тогда он еще заказал нарзану, потом решился на второй бутерброд. Рас-
платился. Глядел в окно на убегавший вечер. Что было делать?

Делать можно было многое. Много можно было еще совершить в этой жизни бессмысленных поступков. Например, залезть под стол. Так Юра и поступил. «Буду здесь ночевать», - решил он. Совсем поглупел человек от
горя. Нет чтобы пробираться в общий вагон, где вообще не поймешь, кто на каком месте сидит.

А тут еще перед ним чьи-то запоздалые ноги появились — да не чьи-то, а те самые, в белых
шерстяных носках...: Мелиоратор»! Ноги вытяну-
лись — в Юра уткнулись.

— Эва '— сказал старичок, заглянув под ска-
терть.— Да это никак опять ты. Да я смотрю,
у тебя еще другая фамилия есть — Шпион:!

Он побагровел и вдруг как стукнет кулаком по
столику:

— Эй, вы, начальники! Эй, повара! У вас чело-
век поесть спокойно может? Или как? — И уже
дрожащими пальцами вытаскивал свою знамени-
тую эмпээсовскую книжечку: рефлекс такой у него
был. Другой же рукой приподнимал скатерть.

А под скатертью Юрины кеды, а под скатертью
Юрины брюки, а под скатертью и сам весь Юра
Голованов... Все. Сейчас арестовывать будут добра
молодца.

Появился проводник-кавказец.

— Зачем шумишь, товарищ дорогой? Не нерв-
ничай, пожалуйста. Мы сейчас этого безбородого
очковтирателя выдворим. Ну, заяц! — наклонил-
ся он к Юре.— Выходи!

Илья МОСКВИН. Форвард - в защиту.

ПОВЕСТЬ Продолжение.

— Наполеон!— крикнула официантка. — Ты его давай к старшому...

Однако проводник Наполеон остановился с Юрой в тамбуре и сказал:

— Ну, Лис Патрикеевич, выкладывай правду.

— Нет у меня тут никаких папы с мамой,— с безнадежной простотой молвил Юра.

— Знаешь, у меня тоже возникла такая мысль,— деликатно и озабоченно произнес Наполеон.— Вот что. Сейчас этот кошмарный человек уйдет, и мы с тобой поужинаем. А заодно обсудим, как дальше жить.

...Нет, события все же разворачивались правильно. И развернул их этот не особенно молодой, невзрачный человек. Так ведь и должно быть: когда ты едешь по правому делу, обязательно найдется хоть один, - кто тебя поймет и поддержит. И это так просто: повернуть, как Наполеон, невидимый... Нет, не стоп-, а другой, хороший кран. Кран, которому надлежит быть в распоряжении каждой человеческой души.

ВООБРАЖАЕМЫЙ МЯЧ КАТИЛСЯ ПО ОПУСТЕЛЫМ И ПРИТЕМНЕННЫМ КОРИДОРАМ ВАГОНОВ, ВКАТИЛСЯ В ПУСТОЕ КУПЕ, ГДЕ ЮРА И ЗАНОЧЕВАЛ. А ПОТОМ, ОБВЕДЯ НОЧЬ, ЮРА ПОВЕЛ ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ СНАЧАЛА ПРЯМО ПО РЕЛЬСАМ, ПРЯМО ПО ШПАЛАМ — потому что поезд давно прибыл и стоял в тупике далеко от перрона. Это была Москва.

И ВОТ ДРИБЛИНГ ИДЕТ ПО БОЛЬШОЙ КАЛИТНИКОВСКОЙ УЛИЦЕ.

И вот он — знаменитый Калитниковский, или Птичий, рынок. Рынок, который вполне бы мог называться «Рыбий», «Собачий», «Кошачий», «Кроличий», да мало ли еще чей. Нет, пожалуй, все же в первую голову— «Рыбий»...

Юра оторопел. Он увидел за оградой толпу, причем было непонятно, что можно в такой густой массе делать, кроме, разве, того, как просто стоять, вытянув руки по швам.

У входа культурные девушки и женщины продавали котят. И вообще народ тут был приличный. Присутствовал даже Николай Дроздов из телепередачи «В мире животных». Продавал гиббона. К нему подошли Юрины родители и стали прицениваться. Дроздов наставительно сказал, словно набивая цену:

— Гиббоны — единственные человекообразные обезьяны, передвигающиеся на двух ногах.

«Значит, я тоже гиббон»,— подумал Юра и очнулся.

Он дома, на тахте. За стеной телевизор. Показывают «В мире животных». Звук стал громче, потому что дверь приоткрыл отец.

— Юрий, не обижайся на меня,— сказал отец. ' Но это было не все. По умиротворенному виду

догадался, что операция «Рыба», видимо, закончилась успешно. Почему бы сейчас не сделать сыну приятное — вскользь, небрежно, как что-то малозначащее, не сказать, например, такое:

— Костя, наверно, обрадовался, когда ты ему рыб привез?

Юра чуть вздрогнул. Молчал, соображая.

— Как, кстати, называются эти чертовы рыбы? — еще небрежнее спросил Александр Александрович. Он полагал, что сын столь же небрежно скажет что-нибудь наподобие «люминофоры», зевнет, повернется на бок и тем закончит разговор. Но сын молчал. А сам думал, думал. «Славик! — осенило его — Это он Славику соврал насчет рыб тогда на станции... Соврать и сейчас?» «Промолчи,— посоветовал ЮАГ.— Скоро все само собой откроется».

Отец, помедлив, вышел. «Мальчишка, кокетка,— думал он, усмехаясь.— Скромник! Уклоняется от разговора. Но все равно молодец!»

А ЮРА, ЛЕЖА НА ТАХТЕ, ПОГНАЛ СВОЙ НЕВИДИМЫЙ МЯЧ С ПТИЧЬЕГО РЫНКА— ПОГНАЛ НАЗАД. В тот самый четверг, когда они, уже осмелев, снова играли в футбол под окнами.

— Голова, пас! — кричал Пашка.

Но Юра увидел возвращавшегося с циклопной ловли дядю Костю и подбежал к своему новому другу поздороваться.

— Физкульт-привет,— сказал тот.— Твой заказ выполнен,— и, улыбаясь, повертел рукой, словно размешивал чай.— Зайдем?

Неторопливо вошли в подъезд. Около почтовых ящиков Константин Петрович остановился и достал газету. Они уже поднимались по лестнице, как Юра весело закричал:

— Вы письмо уронили! Наверно, из Австралии. Поднял и подал письмо. Костя так и прилип

к нему глазами.

— Вот это номер!— произнес он то ли радостно, то ли испуганно и побежал вверх по лестнице. Прямо-таки помчался. Лихорадочно открыл дверь, вбежал в комнату и 'плюхнулся в кресло. Юру не замечал. Торопливо, как попало разорвал конверт и стал читать.

Юра тактично отвернулся и стал разглядывать свободную от аквариумов стену комнаты. Здесь висело очень много странных фотографий. Одни были не в фокусе, на других передний план застилали сучья, смазанные фигуры пешеходов. И везде обязательно присутствовали молодая красивая женщина и мальчик. Вот она сидит в сквере,

а он возле нее приостановился с велосипедом. Вот он стоит с сумками у булочной — видимо, ждет мать. Вот он ест мороженое на фоне Большого театра — того, что в Москве,— а мать ему внушает что-то педагогическое...

Хозяин квартиры отложил письмо. Посмотрел на Юру, как впервые его увидел. И возбужденно заговорил:

— Знаешь, это письмо от нее... От жены... От бывшей.

— Хорошо, что она написала,— подсказал Юре ЮАГ такие слова, а про себя Юра подумал: «Наверно, с новым мужем поссорилась, иначе бы не написала».

— Знаешь,— говорил, сильно волнуясь, дядя Костя,— знаешь, это все не так просто. Жили мы, знаешь, душа в душу... Вот она,— метнулся он к фотографиям на стене.— Хороша? Скажи... А?

— То, что надо,— ответил Юра, смутившись.

— А' душа у нее какая! — продолжал дядя Костя.— И сын у нас, Юра, вроде тебя. Хороший он, Юра, мой парень. Вот послушай. Так... «В тебя пошел. Каждое воскресенье ездит на Калитниковский рынок. Увлекается дискусами...» Дискус, Юра, — это такая рыба. Распрекрасная, можно сказать. «Ездит он туда с дядей Васей, инвалидом, который ему какого-то особого самца обещал...» Эх, милые вы мои!

— Я бы на вашем месте сейчас бы прямо на самолет — ив Москву. А этому самому деятелю — по тыкве,— посоветовал Юра.

— Какому деятелю? А... Эх, Юра, ничего ты не знаешь!

— В поддых, потом в челюсть,— гнул свое Юра.

— Ладно, Юра, не глупи,— оборвал его Тернов-ский.— На, получай обещанное,— и протянул Юре несколько чайных ложек из белого сплава.

УДАР — И ДРИБЛИНГ СНОВА ИДЕТ ПО ПТИЧЬЕМУ РЫНКУ. ТЕПЕРЬ ЮРА ПОВЕЛ МЯЧ ЧЕРЕЗ ЮЖНЫЙ ВХОД.

Преодолев не особенно густую, но крикливую толпу голубятников, он вышел к аквариумным рядам и двинулся вдоль них. Найти в этой рыбно-человеческой массе инвалида, продающего дискусов,— вот что сейчас требовалось.

А как, кстати, узнаешь этих самых дискусов? Не станешь же спрашивать: «Это у вас случайно не дискусы?» Засмеют. Эх! Надо было у Кости выспросить, как они, эти дискусы, выглядят!

Юра шел и прислушивался к разговорам:

— Трипафлавин? Трипафлавин у очкастого купим...

— Рекомендую — гибрид лялиуса и лябиозы,— внушительным басом просвещал полный дядька покупательницу.— Да вы посмотрите, дорогуля, какой получился самец! Это ж не самец, а народный артист! Козловский и Кобзон одновременно...

Сразу видно — человек веселый и не злой. Можно поговорить.

— А вы. случайно, не знаете, где здесь продаются дискусы? — спросил Юра у веселого.— Мне, понимаете, надо найти одного человека, родственника,— округлил он.— а я его никогда не видел. Знаю только, что инвалид и торгует дискусами...

— Лысый и продает меченосцев, не устроит? — неожиданно вмешался сосед веселого справа — видимо, тоже веселый человек. Он снял берет и показал, что он лысый.

Юра вежливо посмеялся и сказал с задумчивой досадой:

— Знать бы хоть, как выглядят эти самые дискусы...

—' Как выглядят?— переспросил сосед веселого слева — тоже веселый человек.— Выглядят они так: во-первых, в полосатой тенниске,— взгляд его скользил по Юре,— волосы слегка кучерявые. Шнурок на левой кеде развязамшись.

Нарвался-таки на остряков!

Но первоначальный весельчак неожиданно спросил:

— Ферштейн зи дейч?

И с этими словами достал откуда-то красивую немецкую книгу. Полистал, поднес к Юриному лицу цветную иллюстрацию и прочел по-немецки: «Симфизодон дискус ин дер парунгспериоде». «Дискус в период нереста»,— перевел он.— Куке маль. майн либер фрейнд!

— Ты его слушай, он в этом деле профессор.— призвал ЮРУ лысый.

Юра уже понял, что такое дискус. Жаль, в этой немецкой книжке нет портрета дяди Васи. А весельчак — уже и о дяде Васе:

— Сходи в тот конец,— неопределенно, но все же с некоторой ориентацией показал он рукой.— Наверно, там торгует твой онкель.

Все трое весело подмигнули Юре. Те, что по бокам,— было видно — гордились своим не только душевным, но и образованным другом.

Юра пошел, куда ему показали. Здесь тоже шла торговля. Унылый мужичок продавал трубочника. Этот червь в массе представлял собою серо-розовую лепешку, не подававшую признаков жизни. Но когда продавец время от времени трогал ее пальцами, она оживала — сжималась и разжималась, причем очень противно. Подошли двое покупателей — респектабельные молодожены. Унылый мужичок немедленно потревожил пальцами свой товар, и тот как бы вздохнул.

— Фу!— сказала она.

— Положите на сорок копеек,— сказал он.— Трубочник — люкс.

— Зря, девушка, морщитесь,— наставительно молвил продавец.— Не «фу», а одна из ступеней эволюции человека. Книжки надо читать.

Но молодую жену это испугало еще больше.

— Толик!— взмолилась она.— Уйдем отсюда... А у дядьки уже новый покупатель объявился — невысокий, прихрамывающий.

— Все, Кузьмич, людей разоблачаешь? — добродушно сказал он. — А как же говорят: человек— это звучит гордо?

— Вон он звучит, твой человек,— проворчал Кузьмич, кивнув на одного из торгующих. Тот был чем-то недоволен и громко бранился. А потом переключился на рекламную волну. И тоже во всю мощь:

— Не ешь, не пей — купи гуппей. Гривенник штучка, полтинник кучка. Здорово, дядя Вась! — гаркнул он без всякого перехода, заметив хромого.

Юра вздрогнул.

Инвалид дядя Вася купил трубочника и пошел, перебрасываясь приветствиями со своими рыночными знакомыми. Вскоре он занял место у своей «ширмы», в которой... Ну, конечно же, плавали дискусы. Великолепные дискусы.

Юра довольно-таки решительно сказал:

— Дядя Вась, можно, я около вас постою? Я тут с Юркой условился.

— А стой, мне-то что,— разрешил дядя Вася.— Ты кто? Я тебя что-то не знаю. Юрку знаю, Мишку знаю, опять же Женьку. Ты Покровский?

— Ну,— ответил Юра на всякий случай.

— Тоже любитель? — поинтересовался немного погодя дядя Вася.

— Знамо дело.

— Какими же ты, любитель, рыбами занимаешься?

— Да всякими,— ответил Юра уклончиво, но потом зачем-то добавил, вспомнив слышанное на рынке: — Ну, этими... Трипафлавинами.

Дядя Вася засмеялся. А с ним и люди, торговавшие по соседству. Причем дядя Вася ясно затянул смех в угоду своим коллегам. Юра даже обиделся. Но дядя Вася уже посерьезнел.

— Трипафлавин — это такое рыбье лекарство. Так что арапа мне не заправляй, любитель! Юрка твой вряд ли сегодня приедет. Нужен он тебе — езжай к нему.

— Если уж честно, то я и адреса его не знаю,— сказал Юра.

— Тогда обожди, вместе поедем. Я скоро пошабашу...

— А вот кому мотыль дохлый, мотыль полудохлый, совсем дохлый, самый дохлый,— кричал кто - то неподалеку.

Бывает, оказывается, и такая реклама.

Ехали в пригородной электричке— дядя Вася и Юрин тезка жили в Покровке, под Москвой. Дядя Вася дремал, всхрапывал, но потом спохватывался и подкачивал в «ширму» воздух оранжевой грушей. Разговаривали. Юра узнал, что его тезка живет с матерью, и поинтересовался, кто отец. Задремавший дядя Вася проснулся и выпалил:

— Капитан дальнего плавания.

В этих словах Юра вдруг почувствовал озорство.

— Вы его видели? — спросил Юра, но его спутник уже всхрапывал. Юра тронул его.

— Аюшки? — вскинулся тот.

— Видели, говорю, капитана?

— А... Капитана? Нет, не приходилось. — Приехали и стали прощаться. Дядя Вася показал Юре дорогу и забрал у него тяжелый деревянный чемоданчик с «ширмой», в которой плавали так до конца и не распроданные дискусы.

«Знаем мы таких капитанов! — рассуждал про себя Юра.— Слыхали. Или такое загнут: твой отец, мол, был летчик-испытатель и героически погиб. А в это время «летчик»... Да что говорить!»

Вот и Лесная улица, дом 25.

Напротив дома полянка, а на ней ржавые консервные банки, бумажки, посеревшие полиэтиленовые пакеты, провода в ярко-красной изоляции, кукла без головы, колесо от велосипеда. А дальше — благодать. Сосновый лес. Корабельные сосны — гигантские темные цветы на оранжевых ножках. У них на юге таких нет. Далеко заехал Юра Голованов...

И зачем он сюда заехал?

Гонял бы и гонял свой мяч. Устал — пожалуйста, вон она, тахта. Проголодался? А слышишь, как мать звенит посудой на кухне! Там же и отец — состоит нынче (по случаю возвращения сына) при мясорубке. Семья...

И, конечно, существует семья не для того, чтобы рассольник съесть, а на второе биточки. Или чтоб выцыганить деньги на кино. Костя вон как без семьи скучает, хотя сыт, одет. А Юра? Нет, невозможно Юре без папы и мамы. Не понимают, правда, они его, нервы по пустякам треплют, а он все им прощает. Привык к ним, что ли. Или любит?..

Может, и любит. Ну и ладно. Любит, не любит... Что там дальше-то у них было? Зачем он туда заехал?

ДАЛЕКО, ПОЧЕМУ-ТО ОПЯТЬ ДАЛЕКО НАЗАД ПОКАТИЛСЯ В ЭТОТ РАЗ МЯЧ ВОСПОМИНАНИЙ— Юра снова оказался в Костиной квартире.

А все потому, что глянул на стену над тахтой и еще раз увидел то, что созерцал уже много лет,— пластикового олененка, сосущего свою пластиковую мать. Оба — одни контуры. В общем-то красиво. «Трогательно»,— сказала мать. Может, и трогательно. Стоит вся эта штампованная из пластика любовь к природе две копейки. Две копейки — и вся любовь...

В пятницу Юра опять зашел к Терновскому. Решил поинтересоваться, не течет ли отремонтированный аквариум, да и просто поболтать.

Аквариум не тек, все было о'кей. Костя, как получил письмо из Москвы, слегка повеселел. И темы для разговоров находились. Терновский обвел рукой свое электрорыбное хозяйство и спросил:

— А скажи, нравится тебе все это? Интересно? Красиво?

— Еще бы! — ответил Юра с воодушевлением.— У вас тут прямо подводное царство. А как называется эта порода? — И ткнул пальцем в направлении ближайшего аквариума.

— Нет, брат, меня не проведешь! — засмеялся Константин Петрович.— Как зовут эту рыбу, тебе не интересно. Кому вот это дело, что называется, до фонаря, все в один голос говорят: «Подводное царство». Этакий штамп вежливого безразличия. Называется «дежурная вежливость». Материал — липа. Артикул № 000.

— Надо было, наверно, сказать: «У вас тут эстетически оформленный интерьер?» — предположил Юра.

Дядя Костя усмехнулся.

— Это уже и не липа, а синтетика какая-то. Наименование изделия: «Современный умник», материал— полистирол, артикул №... Неужели таким премудрым словам вас в школе учат?

— Учат,— вздохнул Юра.— Только я сам не знаю, что это значит.

Оба дружно засмеялись.

— Вот так и живем,— подытожил Константин Петрович.— Как говорится, каждому свое. Нет больше в нашем городе таких дураков...

— Да нет, почему,— учтиво перебил его Юра.- Вот у нас в классе тоже есть один — Витька Шпак. Тоже как вы.

— Тоже дурак?

— Да нет, я не в том смысле,— смешался Юра.

— Да ты не тушуйся! — рассмеялся дядя Костя.— Мы с твоим Шпаком действительно дураки. Вперимся в стекло — и смотрим, смотрим. А жизнь-то — она мимо, мимо. Да, брат,— грустно закончил он, но вдруг добавил: — А в общем-то, Юра, глаза бы мои на них не смотрели. Знаешь, как все оно тогда было? У меня, видите ли, впервые в мировой аквариальной практике размножался... ну там одна рыба. А жена с сынишкой на поезд опаздывали. Я им: «Счас. Счас» — не хотел, понимаешь, прозевать этот самый ихтиологический момент... Спохватился — а она уже с ним, с пацаном, да еще со здоровенным чемоданом... Все. Отбыла.

— После этого вы и поссорились?

— С этого началось,— вздохнул Терновский.— Дальше— больше...

Юре от такой откровенности (а ведь как, наверно, болела Костина душа, если он с ним, с мальчишкой, так разоткровенничался!) стало совсем неловко, и он переменил тему:

— Вот вы говорили «дежурная вежливость»... Как это понять? Что тут плохого?

— Что плохого?.. Иногда дежурная вежливость бывает невыносимой. Представь: у одного человека дом сгорел, а другой к нему пристает и пристает: «Могу я чем-нибудь помочь? Могу я чем-нибудь помочь?», хотя прекрасно знает, что помочь ничем не может.

«А если может?» — подумал вдруг Юра, да так и задохнулся от приятного, жуткого предчувствия полной свободы дальнейших действий.

Это вам не «спасибо, что позвонили», это вам не «как вы себя чувствуете», это вам не «какое миленькое на вас бикини» — взволнованно и злорадно повторял про себя Юра. Это вам не «этический, эмоциональный, интеллектуальный», это вам не «современный интерьер», это вам даже не «чистота — залог здоровья» — валил он в кучу все: любезные, заботливые, «правильные», «культурные» слова, слышанные им от взрослых. Долго еще можно морочить голову этими — до последнего уже, кажется, предела осточертевшими— словами-безделушками? Морочьте, но только не ему — Юрию Голованову, честному советскому футболисту. «Спеши делать добро» — говорите вы? А вот и поспешим. Вот тогда и посмотрим, кто «духовный», а кто «бездуховный» !

Именно в таком настроении пришел он в пятницу домой и заявил: «Я к бабе Нине в станицу поеду»—

УДАР—И ВООБРАЖАЕМЫЙ МЯЧ СНОВА У ПОДМОСКОВНОЙ ДАЧИ.

Из лесу вышел пушистый дымчатый кот. прыжками пересек повяну и мелкой трусцой побежал. Все правильно— кошки тут другие и разговор людей другой Как-то суше здесь

говорят, тверже. Да... Далеко заехал Юра Голованов.

Кузнечики, однако, стрекочут так же... Но к делу.

Юра раскрыл портфель, достал мяч, надул его, надел новенькие бутсы и стал сам с собой играть в футбол, обводя самого себя, передавая мяч самому себе и отнимая у самого себя. А вот и тезка — худенький мальчик со сросшимися, как у Кости, бровями. Поглядывает на Юру из-за забора, и непонятно, о чем думает.

— Чего смотришь? Иди, постукаем,— крикнул ему Юра Голованов.

Познакомились.

Юра назначил штангой пенек, а вторая штанга — портфель. Встал в ворота и крикнул:

— А ну!

Юра Икс стукнул, а Юра Голованов так оценил его удар:

— Удар у тебя плохо поставлен. Отец, небось, не дает тренироваться,— тут же начал он разведку-

Юра Икс промолчал.

— А ты наплюй,— продолжал свое Юра Голованов. Ему вдруг захотелось расшевелить своего несчастного, сиротливого тезку, утешить, просто рассмешить: он твердо уверился, что никакого отчима у Юры Икс уже нет.— Они все, отцы, нудные. Мой, знаешь, как начнет! Я не против того,— передразнивал Юра,— чтоб ты играл в футбол. Но если при этом в балансе разбитые стекла и жалобы жильцов... А то еще заведет про какую-то бездуховность. Надо, мол, что-то такое иметь за душой. Что-то такое, этакое, особенное,— издевался он.— Хобю, что ли, какую особую. Хобю, понял?

Юра Икс оценил шутку, но разговор не поддержал. Похоже, он вообще был молчалив. .

— Ладно, — сказал тогда Юра Голованов,— продолжаем отрабатывать удар,— и опять стал в воротах.

Юра Икс равнодушно бил по мячу. Иногда он вообще бил мимо ворот, но когда удар оказывался точным, Юра Голованов неизменно брал мяч. Удар! Неожиданно сильный и меткий. Но Юра взял и этот мяч, очень спортивно упав и выкатившись из ворот.

— А вот и вратарь,— вдруг раздался мальчишеский голос.

Юра встал. Несколько поодаль стояла группа ребят в футболках.

— Тебя как звать, парнишка? — продолжал тот, кто сказал, коренастый подросток в очках, видимо, капитан.

— Мария Ивановна,— ответил Юра.

— Остряк, а? — покровительственно похлопал Юру по спине очкастый, обращаясь к остальным.— Словом, так. У нас захандрил вратарь, а сейчас будет матч с артистами. Так что собирайся.

— С какими артистами?

— Да с садовых участков. Ты что, нездешний?

— Здешний,— нашелся Юра,— только недавно тут живу.

— Вратарь что надо! — одобрительно сказал кто-то из ребят.

— Вообще-то я центр, - заметил Юра.

— Центр — это я. Пошли.

— Тезка...— позвал Юра.

— К черту! — властно сказал очкастый.— Он нам не нужен.

— Ладно, пошли,— решился Юра и отдал тезке свой портфель.

И ВОТ НЕ ПОЙМЕШЬ, КАКОЙ МЯЧ В ИГРЕ - ТО ЛИ ВООБРАЖАЕМЫЙ, ТО ЛИ САМЫЙ НИ НА ЕСТЬ НАСТОЯЩИЙ...

Что ж, матч, так матч. И, оказывается, на кубок! какого-то профессора Милашкина. Скучновато. Счет еще не открыт. У местных блестящая защита. Пару или, там, тройку раз Юра ловил мяч— слабый, вялый, словно случайно докатившийся до ворот. А вот вратарь артистов— класс! Не дает ему спокойно жить Богданов — тот самый, очкастый-коренастый. Обведет всех, потом словно перемигнется со своим правым краем: повторим, мол? А тот ему: повторим! Мяч у Богданова все же выхватывают из-под ног. Пас артистам.

Разозлился, наверное, Богданов, да и саданул это кому-то из артистов по ноге. А вот это зря._ Пострадавший корчился от боли на траве, пока его не унесли. За Юриной спиной — группка болелыциков. Сумбурно говорят, но понять можно: «Виктор Смаков». И его же почему-то именуют «дядя Гена». Бывает. Подковали, стало быть, тебя, дядя Гена...

Нет, вот он, дядя Гена! Здоровенный парень с усами. Выбежал на поле вместо пострадавшей Он же, оказывается, и расплатится с Юрой за грехи Богданова — пробьет одиннадцатиметровыи. Ну и ну!

— Долой! — закричали молодые болельщике местной команды.— Амбал с поля! На мыло Сма-кова! Дядя Гена, тебя невеста ждет!

А дядя Гена — ноль внимания. Зловеще, не торопясь, пристраивает мяч на траве.

— Теперь тебе хана,— послышался позади Юры чей-то сочувственный шепот.— У него жуткий удар. Смотри в оба.

— Давай, Витя-титя. Вмажь!— раздался грубый голос какого-то уже вполне взрослого, но не вполне хорошего человека.— На тебя смотрят Европа и Америка.

«А со мною вся моя страна»,— пришли вдруг Юре на ум, на подмогу слова из бравой милицейской песни, а сам он аж зазвенел всем телом от нетерпения.

Удар!!!

Юра взметнулся, и по нему садануло... Мячом это никак не назовешь — чугунное ядро. Вместе с ним он рухнул на землю и только по восторженным крикам болельщиков понял, что ворота спас.

До конца матча оставалось десять секунд, счет так и не бььл открыт. Наверно, и у них полагается дополнительное время...

После финального свистка Юру окружила вся команда.

— Ну, выдал ты!— восхищенно говорил Богданов. Другие хлопали Юру по спине, жали руки. Подошел и сам профессор Милашкин с большим хрустальным фужером в руках. Профессор был очень стар.

— Хвалю, хвалю, молодой человек,— сказал он.— Вы затмили самого э... Хомяковича, э... Химича. Надеюсь вручить вам этот кубок.

Это он, наверно, о Хомиче — легендарном динамовском вратаре. Небось, и видел его, да забыл фамилию. Так ему и положено: профессор старый и рассеянный, весь в науке. Но Юре вдруг показалось, что и он сейчас, как Милашкин, что-то забыл. Но вот что? И почему он здесь? Костя! —будтоновым ядром так и ударило его.

_ Какое сегодня число?— спросил он.

_ Ты опупел?— огрызнулся Богданов.

— Я серьезно.

- Пятнадцатое! — прямо в ухо прокричал ему Богданов.

- У Наполеона завтра обратный рейс...— пробормотал Юра.

- Ребя, чего это он?..— опешил Богданов.

— Я, пожалуй, пошел,— буднично сказал Юра.

— Что?! — заорал Богданов.

— Пошел.

— Да ты что, рыбу ел?!

Вокруг недоуменно и почтительно молчали.

— Дядю Гену боится,— засмеялся Богданов и оглядел всех.

— Ну, допустим даже так,— невозмутимо согласился Юра.

— Трус,— прямо в лицо ему проорал Богданов. Юра размышлял.

— А, знаешь.— сказал он, - за такие слова можно и по организму.

— Осторожно, он боксер,— прошелестел сзади тот же заботливый шепот, что и перед одиннадцатиметровым.

— Сними очки, боксер,— так ответил Юра на эту заботу.

Богданов, улыбаясь, снял очки. Глаза его под очками оказались усталые, не страшные, даже, пожалуй, беззащитные.

«Эх, была не была»,— подумал Юра и вдарил.

Попал он, однако, в воздух, потому что Богданов, профессионально отреагировав, успел отклониться. И тут же последовал страшный, ослепительный удар в глаз. Юра бы упал, но его поддержали. Глаз моментально заплыл. Юра нашел в себе силы криво усмехнуться:

— Прощаю тебе по твоей младости. Хотел я, было, остаться, а теперь, как. видишь, я не в форме. Будь здоров.

Уходя, он слышал неодобрительный гул в адрес Богданова. Но ему на все это было уже решительно наплевать.

И вот он снова у знакомой дачи.

Юра Голованов свистнул, и Юра Икс вышел.

— Заработал фингал?— отметил он.

— А! — отмахнулся Юра.— Дурак, что пошел с ними.

Дурак-дурак, а закрепил за собой репутацию местного жителя.

— Юра! — послышался женский голос.— Иди чай пить и зови своего товарища.

Юра Голованов медлил. Во-первых, фингал, а во-вторых... «Вот она, предательница,— думал он.— Костя страдает, а ей хоть бы что».

Юры Иксова мать сошла с террасы и приблизилась к ребятам..

— Меня зовут Ольга Николаевна,— сказала она, видимо, представляясь гостю.

Но гость промолчал. Прикрывая рукой фингал, он мрачно рассматривал красивую женщину, уже знакомую ему по фотографиям.

— Я не хочу есть,— сказал он наконец.— Я у себя на даче ел эти, пироги с сыром.

— С сыром?— удивленно переспросила Ольга Николаевна.

— С сыром,— мрачно повторил Юра.— Ну с творогом, значит.

— Интересно ты сказал,— заметила хозяйка дачи.— Здесь так не говорят. А что у тебя с глазом? Только не ври, что на дерево налетел!

— А я не люблю врать,— враждебно сказал Юра.— Заработал, значит, за дело.

— За правду пострадал?— все так же насмешливо выспрашивала она.

— Вы меня не пытайте,— сказал Юра.— Я и надерзить могу. За правду...

— Привет! — послышался сзади полувопросительный, смешливый девчоночий голос.

Юра повернулся и увидел младшую сестру хозяйки дома — он сразу это понял. Взрослая, высокая, а как девочка: то ли потому, что с челкой, то ли потому, что рыжая и в веснушках. Очень похожа на Юры Иксова мать, когда та была помоложе— на фотографиях у дяди Кости. Только рыжая и в очках. Она разглядывала Юру.

— А ты дерзкий, да? — спросила вдруг она удивленным и наивным голоском.— Ты и мне надерзить можешь?

«Одного поля ягода»,— подумал Юра, не зная, что ответить.

А рыжая уже шутила тоном ворчливой пенсионерки:

— Хорошая смена растет, ничего не скажешь.

— А я к вам в сменщики не набиваюсь! — брякнул Юра, да еще вдруг добавил: — На фига мне такая сменщица.

— Ой, верно! — восхитилась рыжая.— Дерзить ты умеешь.— И без всякого перехода произнесла теперь уже почтительно-опасливым тоном: — Будем знакомы. Меня зовут Капитолина Николаевна. А тебя?

— Тоже мне Николаевна! — еле слышно, смущенно проворчал Юра (нет, не располагала почему-то эта особа к имени и отчеству), но на вопрос ответил: — Юрий. Тезка вашего племянника.

— Так ты наш родственник! — непритворно обрадовалась рыжая.— Слышишь, Юра?— обратилась она к племяннику.— У тебя еще одна тетка объявилась. Или я ослышалась?— лукаво добавила она.

— Да ну вас,— смущенно отмахнулся Юра Голованов.

А рыжая Капитолина вдруг, как ни в чем не бывало:

— Ну, а чего вы не играете?

— У тебя есть какая-нибудь игра?— спросил Юра тезку.— Штанга или шахматы?

— Нет,— ответил Юра Икс.

— У нас есть настольный теннис,— сообщила Ольга Николаевна.

— Стола нет,— уныло возразил ей сын.

— Стол есть,— заявила вдруг Капитолина. — Тот самый, рококо. С моей виллы.

— Капа! — урезонивающе сказала старшая сестра.

— Я что-то не пойму,— сердито ответствовала младшая,— ты мне его подарила или как?

— Дурочка! Он же неподъемный. Капитолина в ответ на это надула щеки и резко

дунула, отчего густая, но легкая челка ее колыхнулась и снова легла на место. Проделав это, Капитолина чуть ошарашенно улыбнулась, словно очнулась от не очень серьезного потрясения. Всем стало весело.

— Идем!— скомандовала Капа.

Все двинулись в глубь участка. За основным домом оказалась «вилла» — небольшой домик-времянка. А в нем искомый стол: старинный, массивный, из целикового орехового дерева.

— Стол эпохи Людовика Четырнадцатого из родового поместья Туган-Барановских,— неожиданно голосом экскурсовода объявил до того молчавший Юра Икс.

«Грамотный малый,— то ли с уважением, то лм с неудовольствием подумал Юра Голованов,— Трудно будет договориться».

— Ну, вы, слабосильная команда! Не зевай, тетушка! Оля! Ну-ка, дружно взяли!..

И, похоже, от ее слов у всех прибавилось сил. Особенно у Юры Голованова. Отчего бы это? Да смешно подумать — от звонкого Капиного голоса от ее насмешливого взгляда снизу вверх, сквозь челку, когда она, присев, ловко отчиняла вторую половинку двери.

По габаритам стол идеально подходил для пинг-понга. Только слишком уж он был шикарным. И. наверно, очень старинным — весь в резьбе, в бронзовых шишечках, завитках. Наверно, когда-то за ним обедали очень богатые люди, и то, пожалуй, по большим праздникам. Такой стол в наше «время стрессов и страстей», которое «мчится все быстрей», просто не успели бы сделать. Старый стол-аристократ, однако, смолчал, когда прямо к его живому благородному телу прикрепили сетку. И даже тогда, когда по нему заскакал твердый белый шарик.

Игра началась: справа— Юра, слева— Капитолина, судья — Юра Икс, зритель — Ольга Николаевна.

Юра с удивлением смотрел на гибкую фигуру Капитолины. Когда он, отражая ее удар, пульнул шарик в кусты акации — лишь бы отбить, рыжая Капа, не успел Юра глазом моргнуть, сама сиганула за шариком.

«Такая вот ерунда — пинг-понг, а сколько веселья,— думал Юра, отбивая шарик.— Р-раз! — Похоже, скучно тут у них, если они так веселятся. Даже такой шикарный стол вытащили.— Р-раз! — Живут одни, «капитан» давно отчалил.— Р-раз! — Пора действовать: пойдем, Юрий Константинович.— р-раз! — Прогуляемся, поговорим за жизнь...»

Эту партию выиграл Юра — все же спортсмен, да и помоложе. Однако взмок. С Юрой Иксом он справился в два счета. «Пора действовать».— решил он и сказал:

— Ну, хватит, наигрались. Что будем делать?

— Пошли в дом,— предложил Юра Икс.

Вот и хорошо, там и поговорим. Сначала о доме, потом о родителях — маме и папе, который, говорят, был капитаном, а затем...

Они вошли в дом, пошли по коридорчику, а Юра Голованов все холодел и холодел. Сначала он увидел в передней огромное штурвальное колесо, приспособленное под вешалку, потом люстру, сделанную из небольшого трехлапого якоря. Вошли в гостиную, и Юра совсем поник: стены были увешаны морскими акварелями, а самое главное — фотографиями очень бравого и очень обаятельного моряка. Прочие снимки не стоило и рассматривать: слишком отчетливой была их тематика: групповые снимки моряков, корабли, виды иностранных портов... А вот сразу вся семья— капитан, Ольга Николаевна и Юра Икс.

На столе лежал кокосовый орех, лежал и кичился своим нездешним видом: волосатостью и гигантскими размерами. Юра, однако, все это стерпел. Он даже кивнул небрежно на настенные снимки:

— Отец?

— Да,— ответил Юра Икс.— Завтра из рейса вернется,— сказал и покраснел от удовольствия, связанного с произнесением слова «рейс», а также с мыслью, что любимый папа вот-вот приедет.

— А где же твои аквариумы? — спросил Юра. еще на что-то надеясь. Он вдруг подумал: «А туда ли я заехал?»

— Пошли, покажу,— сказал Юра Икс и потащил куда-то своего невезучего тезку. Юра рассматривал и не видел каких-то рыб, слушал и не слышал тезкины объяснения с частыми повторами: «а этих папа привез», «а этих тоже». Он грустно глядел на сросшиеся у переносья брови Юры Икса и вяло размышлял: «А может, все это враки? Поди проверь, вернется капитан или нет...»

Но нет, какие уж тут враки. У Юры Икса был новый отец, причем со Знаком качества. А Костя, будь он хоть человек с большой буквы, хоть с очень большой буквы, конечно, не капитан. А если и капитан, то не дальнего и даже не ближнего, а комнатного плавания. Все его море разлито по стеклянным посудинам, и плавают в них никакие не акулы, а мелкие, несерьезные рыбки. Правда, он крупный специалист по сплавам.

А, может, и не крупный...

ЮРА ПРЕРВАЛ СВОЙ ДРИБЛИНГ и задумался, лежа на тахте.

А что, если бы дядя Костя был мелким специалистом по изготовлению мелких гвоздей? Был бы он тогда мелким человеком, как тот занюханный торговец трубочником на рынке, или нет? Или как «мелиоратор»? Тот, кстати, не бог весть какая, а все же шишка... Думал, думал Юра и решил: нет! Кем бы Костя ни работал, он все равно остался бы Костей.

А если взять отца? Некоторые почему-то считают, что он, Юра, непременно должен пойти по стопам дяди-профессора. Для таких смешных дамочек, как Стефаненкова, словом «профессор» сказано все и более того. Профессор — это, конечно, не Евгеньич с пятого этажа. Тот сам определил свой жизненный курс— дурашливо, но четко:

«Кино, вино и домино». Но почему же Юре порой кажется, что упоминание о брате-профессоре отцу неприятно? Чем плох отец? И разве есть у него причины считать себя плохим?

Вина папа не пьет, в домино не играет. В свободное время рисует, занимается в изостудии. Здоровый — и по врачам не ходит, и может при случае какому-нибудь хаму врезать. Смелый. Когда заболеет инкассатор, папа в нарушение правил оседлает «газик», сунет за пазуху «кольт» и сам доставит получку на свой огромный завод. Что еще? Умный, много знает. Но, как говорят какие-нибудь «интеллектуальные» дамочки, не умеет себя подать...

«То есть не умеет выпендриваться,— заметил вошедший в комнату ЮАГ.— Не употребляет, например, так много красивых иностранных слов, как Славикова мать».

«А, может, это хорошо — выпендриваться? — возразил ему Юра.— Все сейчас чем-нибудь да выпендриваются. И высшим образованием, и поездкой за границу, и машиной, и новой «стенкой», и породистой собакой, и... Некоторые, правда, не выпендриваются. Евгеньич, например».

«Нет, этот не в счет,— возразил ЮАГ.— Тот же Костя никогда не выпендривается. И дядя-профессор. Когда он к ним прикатил, многие даже не поверили, что он профессор. Потому что прикатил он на старой-старой «Победе». «На таких машинах теперь и простые инженера не ездиют,— сказала их соседка, работник овощного прилавка, владелица новенькой «Лады».— Да и такие плохие очки профессора не носют,— добавила она.— И в таких несовременных брюках не ходют».

...И японской стереосистемой, и «ультраолимпийским» мячом, а один мальчик даже ботинками для футбола в медных блямбах. НЕТ, ПУСТЬ УЖ ЛУЧШЕ ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ.

Юра Икс, заметив невнимание гостя, замолчал и с удовольствием занялся кормлением рыб. В дверь постучали. Это оказалась Капа.

— Еще раз привет! — снова прозвучал ее удивленный и полувопросительный голосок.— Мальчики, к вам можно?

Она, оказывается, тоже решила завести рыб и пришла к племяннику за консультацией. Начался длиннейший и теперь уже даже неприятный для Юры Голованова разговор. Но не заткнешь же уши!

— А как корм для мальков лялиуса? — спрашивала, в частности, Капа.— Еще не изобрел?..

Про «сухой корм для мальков лялиуса» Юра уже слышал из письма, которое зачитывал Терновский. Как говорится, мне бы ваши заботы... Эх, съесть бы сейчас какого-нибудь корму!

Не успел подумать, как дверь приоткрыла Ольга Николаевна и позвала всех пить чай. В этот раз Юра не отказался. Тем более что чай — это было только название. Юре подали две большие котлеты с картофельным пюре и с продольной половинкой свежего, с грядки, огурца. Котлеты были только с огня — они тихо переговаривались друг с другом. Картофельное пюре добродушно молчало. Огурец же всем своим видом неожиданно дал понять: «Лето кончается — вот уже и семенные огурцы появились. Быстро время летит. Торопись, Юра, торопись».

Перешли непосредственно к чаю. Хозяйка поставила на стол небольшой блестящий прибор странной формы — в центре его было углубление в виде мыльницы. Ольга Николаевна положила

туда лимон и с изящной неловкостью опустила на него решеточку, состоявшую из острых ножей. Ножи прорезали лимон, а вместе с ним и «мыльницу» — она вся была в тонких, еле заметных щелях. Лимон оказался разрезанным на множество тонюсеньких экономных долек, но не распался.

«Папа из Японии привез»,— подумал Юра Голованов голосом Юры Икса. Он старался раскрутить, взметнуть в себе ненависть к этому благополуч-ненькому семейству с хорошо отлаженным чаепитием, но не вытанцовывалась что-то ненависть. А тут еще хозяйка как-то совсем уж хорошо, по-свойски на него прикрикнула:

— А тебе, правдолюб, что, особое приглашение требуется? Бери лимон, клади варенья...

Нет, это была явно хорошая женщина. И сестра ее Капа, и сын ее Юра — все, все в этом доме были явно хорошие. И тогда Юра Голованов назло себе (эх, пусть мне будет хуже, раз вы здесь все такие хорошие!) незаметно сделал одну вещь. ЮАГ был сегодня какой-то неспохватливый — только в самый последний момент попытался схватить он Юру за руку, да не успел...

Ольга Николаевна налила себе чаю из самовара, положила сахару и приступила к его размешиванию, но ложка прямо на глазах исчезла. Хозяйка дома ничего не говорила, медлила — долго и внимательно рассматривала-разгадывала оставшийся в ее пальцах маленький плоский кусочек металла. А Капа — та просто обомлела. Юра Голованов замер, стиснув зубы и плотно сплетя пальцы,— сам себя заковал в тесную, неудобную броню. Как он жалел о. своей шутке! Но Ольга Николаевна вдруг очень просто сказала:

— Сплав Вуда. Плавится при температуре горячего чая...— она вылила чай в полоскательницу, взяла другую ложку и, наклонив чашку, выкатила из нее большую металлическую каплю, похожую на ртуть.— Вот он уже и застыл.— Перевернула ложку, и из нее вывалился небольшой, похожий на блесну слиточек. Он твердо стукнулся о скатерть.

Юра Икс, взяв его, переводил глаза с матери на гостя, с гостя на мать. Он ничего не понимал.

Но хозяйка и Юра Голованов, похоже было, поняли друг друга. Хорошо это было или плохо, Юра еще не знал. Ясно было одно: сейчас нужно исчезнуть. Что-то пробормотав, он подхватил портфель и быстро сбежал с террасы при общем молчании.

Продолжение, может быть, следует.