Мой остров (стр. 2 )

…….……………………

Вечер наседает, на улице зябко стало…

Ненадолго вышел, долго возвращаюсь, авоська с продуктами в руке. К счастью, незаметен никому…

Заблуждение! Здесь сразу замечают существо, оставшееся без присмотра, непонятен человек с глазами, повернутыми внутрь, он лишний на карте жизни, которую складывают из деталей сегодняшнего дня, как из копеек – рубли…

Я понимаю, о чем вы, сразу отвечу на незаданный вопрос – только чуть-чуть, чтобы смягчить жесткость наступающего на пятки дня. Дешевое вино, лучше крымское, есть еще там хуторок, неиспорченные бизнесом люди, понимающие толк в винограде. Стаканчик утром, еще один в обед, ну, два… и память не огорчает больше, а это главное, “don’t worry, be happy”… как-нибудь всё утрясется, уляжется, прояснится…

Остановился, стою за деревом, осматриваю местность.

Родной пейзаж, но с каждым возвращением меняется, люди постоянно что-то портят… Дерево спилили, зачем? Вдоль одной из дорог глубокий ров, экскаватор с ревом рвет корни деревьев, рабочие молча наблюдают…

Давно понял – погибающий мир: подкрасить можно, всерьез исправить - не получится.

Но что поделаешь, подчиняюсь обстоятельствам, которые сильней меня. Руки вверх перед реальностью, она всегда докажет, что существует.

Но это только часть меня, слабосильная, опрокинутая в текущий день, а за спиной моя держава, в ней сопротивление живет, упорное, молчаливое… в траве, в каждом листе, стволе дерева, во всех живых существах, и я своею жизнью, нерасчетливым упрямством поддерживаю их борьбу.

Настоящая жизнь в нас, только в нас!

И незачем придумывать себе, в страхе, загробное продолжение. Нелепые басни о будущем блаженстве даже хуже, чем заталкивание в сегодняшнюю сутолоку и грязь.

Но лучше, скрепя сердце, продолжить прерванную тему…

В мыслях можно везде перебывать, но возвращаться все равно приходится. Неожиданности при возвращении дело привычное, неприятности тоже, главные из них - подозрительность аборигенов и необходимость каждый раз восстанавливать нить событий. Повторения не улучшают дела, наоборот, скольжения все круче, выскальзывание из своих просторов все резче происходит, все печальней… Слабые ниточки привязывают меня к текущей жизни, время отсутствия удлиняется, моменты присутствия в реальности укорачиваются…

Вот так и прыгаю, туда-сюда, и ничего с собой поделать не могу.

А если честно, то и не хочу – без путешествий в собственную жизнь исчез бы мой Остров, мое убежище, сердцевина. Тот самый, Необитаемый, из первой книги, наложившей руку на всю жизнь. Истинное одиночество! Оно от строгости оценок. От поисков соответствия самому себе. От невозможности размывания границ, нетерпимости к терпимости…

История постепенно обретает форму.

Посмотри на себя со стороны, а что, слабО?..

А вот и посмотрю...

…………………………

Меня зовут Роберт. Родители, поклонники оперы, решили, что звучит красиво. Но я называю себя Робин. Робин, сын Робина. Мне было пять, когда мать начала читать мне ту книгу, а потом отказалась – времени мало. Бросила меня, не добравшись до середины. Только-только возник Необитаемый Остров, и она меня оставляет, намеренно или, действительно, дело во времени – не знаю, и уже не узнаю. Что делать, я не мог остаться без того Острова, собрался с силами, выучил алфавит и понемногу, ползая на коленях, облазил свое сокровище. И не нашел там никого, я был один. Это меня потрясло. Как в тире – пуляешь из духовушки, и все мимо, только хлещет дробь по фанере, и вдруг!.. задвигалось все, заскрежетало, оказалось – попал.

Это я попался. Изъян во мне был от рождения, наверное от отца.

– Кем ты хочешь быть, сынок?

Теперь уже часто забываю, как его звали, отец и отец, и мать к нему также. Он был намного старше ее, бывший моряк. С ним случилась история, которая описана в книге, или почти такая же, теперь никто не знает, не проверит. Преимущество старости… или печальное достояние?.. – обладание недоказуемыми истинами.

Так вот, отец…

Он лежал в огромной темной комнате, а может мне казалось, что помещение огромно, так бывает в пещерах, стены прячутся в темноте. Я видел его пальцы. Я избегаю слова «помню», ведь невозможно говорить о том, чего не помнишь. Да, пальцы видел, они держались за край одеяла, большие, костистые, с очень тонкой прозрачной и гладкой, даже блестящей кожей… они держались за надежную ткань, поглаживали ее... То и дело по рукам пробегала дрожь, тогда пальцы вцеплялись в ткань с торопливой решительностью, будто из-под отца вырывали почву, и он боялся, что не устоит. Руки вели себя как два краба, все время пытались убежать вбок, но были связаны между собой невидимой нитью.

А над руками возвышался его подбородок, массивный, заросший темной щетиной… дальше я не видел, только временами поблескивал один глаз, он ждал ответа. А что я мог ответить – кем можно быть, если я уже есть…

– Так что для тебя важно, сын?

– Хочу жить на необитаемом Острове.

Руки дернулись и застыли, судорожно ухватив край одеяла.

– Это нельзя, нельзя, дружок. Я понимаю… Но человек с трудом выносит самого себя. Это не профессия, не занятие… Я спрашиваю другое – что тебе нужно от жизни? Сначала выясни это, может, уживешься… лучше, чем я. Надо пытаться…

У него не было сил объяснять. И в то же время в нем чувствовалось нарастающее напряжение, он медленно, но неуклонно раздражался, хотя был смертельно болен и слаб.

– Хочу жить на необитаемом остро…

– Кем ты хочешь стать, быть?

– Жить на необитаемом… Не хочу быть, я – есть… Я не хочу… Никем.

– Юношеские бредни, – сказала мать, она проявилась из темноты, у изголовья стояла, и, наклонившись к блестящему глазу, поправила подушку. – Я зажгу свет.

Отец не ответил, только руки еще крепче ухватились за ткань. Нехотя разгорелся фитилек керосиновой лампы на столике, слева от кровати… если от меня, то слева… и осветилась комната, помещение дома, в котором я жил.

Тогда я упорствовал напрасно, книжные пристрастия и увлечения, не более… они соседствовали со страстным влечением к людям, интересом, стремлением влиться в общий поток. Но вот удивительно - своя истина была гениально угадана недорослем, хотя не было ни капли искренности, сплошные заблуждения, никакого еще понимания своего несоответствия… Но возникло уже предчувствие бесполезности всех усилий соответствовать. Ощущения не обманывают нас.

…………………………

За уходы в свое пространство нужно платить, мне говорят. Давно знаю. Оно не настоящее, меня уверяют, а только память, воображение, разговоры с самим собой… не жизнь, а выдумки.

Они правы, но примитивной куцей правотой. Я определяю реальность по силе впечатлений и переживаний, мой Остров от времени не зависит.

Постепенно начинаешь замечать, что с удалением от общего пространства, этого коммунального жилья… большая перемена происходит – общая форма жизни, как чувствуешь ее, меняется. Она, как неимоверно длинная, со скучными повторами, пыльная в колдобинах дорога – исчезает, растворяется… События перестраиваются независимо от времени и действия причин: незначительные тают, а те, что важны, сближаются, сплетаются вокруг единого центра, одинаково доступны, в пределах видимости внутреннего зрения… очищаются от мелочей…

Наивысшее достижение старости… или печальный итог жизни?.. – свой Остров, истинный дом. Имею то, что всегда хотел иметь. Но при этом теряю то, что больше всего ценят в реальности – жизне-способность. Так что не признавайся никому, откуда прибыл, а то попадешь в чужие руки, что может быть хуже?..

А со стороны, из окон видят, стоит человек или ходит по ограниченному пространству. Вышел по насущным делам, теперь гуляет, домой не спешит…

…………………

Однажды высказал вслух свое мнение о прошлом и настоящем, записал звук. Послушал голос – хриплый, ломкий, российский холод мне всю жизнь был вреден. Я так любил Крым, отдельную землю, тоже остров – свободный воздух, утро, свежесть… начинает пробиваться солнце, трогает кожу… Запах…

Когда мне было тридцать, впервые попал туда. Знакомые часто ездили, рассказывали, как там, а у меня времени не было. Работал изо всех сил, особенно летом. Возвращались знакомые, загорелые, усталые, веселые, и рассказывали, что за чудесная земля Крым, а я им не верил... Нет, верил, но мне и здесь хорошо, да и времени нет.

И вдруг, в один миг оказалось - времени-то уйма, работать летом не обязательно. Так иногда бывает, проснулся, видишь - жизнь повернулась другой стороной. Внутренние изменения накапливаются незаметно, и вдруг - решение… Оно не мысль, а готовая убежденность, непонятная самому, что надо только так, и больше никак.

«Едем» - говорит приятель, он там дважды в год, весной смотрит, как все цветет, осенью - как зреют плоды, а иногда и зимой успевает отдохнуть. Что ж, едем, говорю - действительно, времени много, а Крым, говорят, чудесная земля.

Оказывается, всего одна ночь. Я вышел из поезда, ранее утро, не особенно тепло, даже прохладно, во всяком случае, ничего удивительного со стороны температуры, и у нас так бывает по утрам, но воздух... Нет, запах, конечно, запах - это совсем другой мир, вдыхаешь без конца и не устаешь...

Мы долго ходили, искали подходящее жилье, приятель знал в этом толк, а я молчал, смотрел по сторонам. Поселок низенький, грязный, везде канавы, мусор, под чахлыми кустами лежат собаки, отдыхают от жары... кухоньки, в крошечных садиках на грядках кое-какая зелень натыкана, и, представьте - растет!.. заборы перекошены, везде хибары, хибарки, хибарочки, отовсюду голые ноги торчат, очки, носы... движение, беготня - собираются к морю... Кругом невысокие холмы, песок, пыль, камень, дальше - повыше, одна вершина, поросшая зеленым лесом, рядом скалистый утес, и еще, и в море круто обрывается вся гряда. Солнце начало уже припекать, но удивительно приятно, я хотел, чтобы оно меня насквозь пропекло, чтобы я стал как этот камень, песок, пыль - сухим, горячим... А воздух - он другой, у нас тоже чистый воздух есть, но здесь он еще простором пахнет, как на краю земли. Это и есть край, ведь дальше только море. И все совершенно беззаботно кругом, здесь дел быть не может, творить не хочется, зато можно почти не есть.

Наконец, мы нашли дом, он стоял на высоте, над морем. Внизу, еще ближе к воде, тоже поселок, но нет такого простора, приятель говорит - здесь лучшее место. Мы бросили вещи, пошли на берег. Там кучами лежали тела, мне это сразу не понравилось, я говорю - давай, отойдем. Мы шли довольно долго вдоль воды, людей становилось все меньше… наконец остановились, сели на песок. Море казалось выше головы, горизонт поднялся, изогнулся... Я дышал. Так мы сидели часа два или три, потом приятель говорит – пошли, поедим, а завтра начнем купаться. Мы прошли еще дальше, начались рощицы с кривыми деревцами, которые торчали из камней, здесь уже не было никого. Постояли, море начало плескаться - поднялся ветерок. Здесь нельзя жить постоянно, я подумал, также как в раю...

Нашли кафе - длинный сарай, железный, голубого цвета, там был суп, второе, творог и компот, народу мало - все еще греются. Поели, и я захотел спать, ужасно, неодолимо, мне стыдно было признаться, потому что еще утро.

- Неплохо бы отдохнуть, - говорит приятель, - первый день всегда так, я этого воздуха не выдерживаю.

Вернулись на квартиру, легли, он сразу заснул, а я подошел к окну. Вижу - все как золотом облито, сверкает вода, по краям картины темные горы, и все вечно так, вечно, было и будет здесь... Потом я лег и заснул - до вечера. Приятель несколько раз уходил, приходил, а я все спал. Так я приехал в Крым.

…………………….

Вспоминается легко, само в голову вплывает, стоит перед глазами непрошенной картиной…

То, что само приходит - главная память, «столбики полосатые» указывают дорогу в кромешном хаосе впечатлений.

И тут же понимаю – что было, то прошло, вернуться некуда. А если вернешься, там другое: неудобства жизни, тяжелое тело, беспокойные мысли о нем, раздражение от праздных толп… Раньше там было место, где сила, бесстрашие, быстрота, всё, что воспитал в себе, слабосильному детству вопреки. Бегал по холмам, худел, думал… почти не ел… Время настоящих – внутренних перемен.

Видел во сне: я старый, приезжаю… подхожу к окну… Посёлок… все тот же… И чужой. Тоска.

…………………………

Когда глаза изменяют мне, я или болтаю, или пишу. Свободно проникаю в мир иллюзий, рассуждений о том о сём, скольжу по прошлым впечатлениям… и с треском скатываюсь обратно в текущий день, мир при этом молчит, ни за ни против, - я здесь не нужен.

Вопрос, где живу, с годами становится сложней...

От моих размышлений о своей жизни, об Острове, который люблю… возникла куча слов… Я повторял свои мысли и шепотом, и вслух, на улице и в пустой комнате, на свету и в темноте... Они не казались мне весомыми, не откладывались плотным осадком - я постоянно возвращался к одним и тем же вопросам, чувствовал себя сидящим в пустой комнате с распахнутой дверью за спиной. Мысли, вылетевшие в вольный воздух, казались бесформенными, легковесными, как пар от дыхания…

В один из моментов странствий по своему треугольнику мне вдруг стало ясно - нужно не просто всё продумать, а навести порядок словами, припечатать их к белому листу. Написанное обладает особой силой - слова становятся тяжелей, вязче, мысли сцепляются…

Выходит, придется записать?.. преодолевая неприязнь к долгим разговорам…

Записать чтобы понять… и от себя отодвинуть.

Бывает, читаешь прозу, - и мысли симпатичные, и написана неплохо… А все равно - жуешь слова.
Редко, но бывает – вроде бы ни букв, ни текста, а сразу возникают голоса, картины, люди… бросаешься участвовать…
Потом очнешься… Но долго-долго… вспомнишь, вздохнешь…

Слова только такие признаю, от которых рождаются картины.

А ведь я со слов начинал.

Когда мне было семнадцать. Хотел писателем стать.

Но о чем писать?.. Все казалось не интересным для рассказа. Выдумал несколько историй, в духе Эдгара По, которого недавно прочитал. Никому не показывал свои рассказы. Больше всего меня волновал вопрос - есть ли способности… Страшно, вдруг скажут: способностей нет! Что тогда делать?..

А писать хотелось.

Тем временем школа кончилась, я поступил в университет. Буду врачом, решил - врачу открываются людские тайны, тогда мне будет, о чем писать.

Теперь мне писать стало некогда.

В общежитии, где я жил, дежурил старик со спокойным добрым лицом. Он курил трубку. Как-то я услышал, что он говорит по-английски с нашими филологами. Я решил познакомиться с ним.

Однажды вечером, когда он дежурил, я подошел к нему. Он оказался добрым человеком, и образованным. До войны был журналистом, много писал. Я решил показать ему свои рассказы.

Нет, эта мысль пришла ко мне не сразу, я долго говорил с ним и все больше убеждался, что такого умного человека мне видеть не приходилось. И я, наконец, сказал ему, что хотел бы стать писателем, но вот не знаю, способен к этому или нет.

Он не удивился, спокойно сказал: "Покажите мне, что вы пишете".

Я тут же принес, он стал читать.

Я смотрел на его спокойное лицо... Сначала у меня сердце сильно билось, а потом я успокоился - я доверял ему, как когда-то в детстве доверял старому врачу, который прикладывал ухо к моей тощей груди, и вокруг становилось так тихо, что слышно было звяканье ложечки на кухне, отдаленные голоса...

Вот так я смотрел на него, а он читал.

Потом он отложил листочки и улыбнулся мне.

- Пишите, пишите… - он сказал.

- Плохо?..

- Честно. Вы не понимаете, как это важно. Давать советы не берусь, только... не выдумывайте особенные слова, пусть все будет просто, но точно. И не так важно, что ЗА словами, важней то, что НАД ними.

Я не понял.

- Что у вас над этой строчкой - всего лишь другая, а должен быть воздух, понимаете, - простор, много места, чтобы свободно дышать, петь, не спотыкаться о слова... Тогда вы приведете читателя к смыслу, не измотаете его, ясно?..

Нет, я не понимал.

- Все ваши ощущения, страсть вложите не в отдельные слова, а в дыхание фразы, в интонацию, подъемы и спады... Трудно объяснить, может и не нужно это... - Он виновато смотрел на меня - морочит голову... - Напечатайте пореже. Читайте вслух, помогает. А главное - слушайте себя, слушайте...

Он улыбнулся - «больше ничего не знаю... старайтесь, обязательно старайтесь, пишите...»

Вот и все.

Он ничего не сказал мне про способности, пишите да пишите...

Больше мы с ним не говорили, а потом меня перевели в другое общежитие, и я потерял старика из виду.

С возрастом многое приходит как бы само, на основе старых впечатлений. Для этого невозможно специально стараться, себе приказывать, управлять, - только напряженное ожидание… только не спать!.. Внутренняя работа, о которой мало что знаешь… Старик молодец. Он мог бы разобрать рукопись по косточкам, но зачем?.. Он ведь сказал мне - пишите, а мог ничего не говорить. Я ждал похвалы, а напутствие мимо ушей пропустил.

И он поделился тем, что мучило самого, не иначе!

И, может, потому перестал писать?..

А может все-таки писал…

Кто теперь знает.

……………………

С тех пор я не писал, увлекся живописью, забыл о старике.

И вот теперь, лет через сорок вспомнил, отложил картинки. Они давались мне без видимых усилий, некоторые удивляли - при моем-то неумении... откуда?..

Со словами на бумаге сложней оказалось, пришлось помучиться. Привык свои немногочисленные мысли держать в поле зрения одновременно, как бы видеть сверху. А текст подавил меня огромностью. Тщетно я перебирал страницы, пытаясь запомнить, что в начале, что в середине... Меня преследовал страх повторений. В ужасе обнаруживал то здесь, то там, что повторяются не только отдельные слова, но и целые выражения!.. Трудно было охватить страницу единым взглядом, буквы мерцали, расползались, смысл не доходил до меня. Я просыпался ночью, вскакивал, хватал свои листы - казалось, что одна фраза дважды повторяется!.. В конце концов, запомнил, какой абзац следует за каким, и о чем в них говорится. Только тогда я стал свободней обращаться с текстом, думать о вещи в целом.

Будь я поумней, сразу понял бы, что не мастер больших романов. Но тогда я и не думал о романах, не собирался больше писать. Вот только закончу, и вернусь к живописи. Картинку пишешь одним духом, она или сразу получается, или нет, а здесь... Это не для меня.

Я написал-таки что хотел, попытался объяснить самому себе, почему люди мне стали не нужны, за исключением двух-трех, конечно. Много рассуждений, окаймленных восклицательными знаками. Не могу сказать, что узнал себя. Как на фотографии со вспышкой - рот кривой, глаз прищурен... Неудовлетворенность осталась - написано о том, что знаю, от прошлого к настоящему, и ни словом больше. А меня интересовало то, что знаю плохо, только догадываюсь, и что должен для себя прояснить, в этом главный смысл литературы. Самоисследование. Вывернутый на бумагу внутренний голос. Также, как живопись – вывернутый на холст внутренний образ, отражение процесса, при помощи которого исследуем, сознаем себя, и, вопреки изменениям, поддерживаем целостность личности, от начала, детства, и до конца…

…………………………….

Но тут я понял, писать не умею, язык скован, неуклюж, фразы первоклассника... Надо поучиться, а что может быть лучше для учебы, чем писание рассказов? Действительно, короткий рассказ!

Небольшие рассказики стали получаться у меня о том, о сём, о детях и детстве, маленькие впечатления и радости, подарки и ссоры… о школе, в которой учился, об университете... Ничего особенного там не происходило - для начала какое-то слово, взгляд, звук, воспоминание, из них вырастает короткое рассуждение, оно тут же ведет к картинке... Передо мной открывалась страна связей. Летучие, мгновенно возникающие... На одной-двух страничках я становился владыкой этих, вдруг возникающих, наслаждался бегом, парением над пространством, в котором не знал других пределов, кроме полей листа. От когда-то подслушанного в толпе слова - к дереву, кусту, траве, цветку, лицу человека или зверя... потом, отбросив острую тень, оказывался перед пустотой, молчанием, и уже почти падая, ухватывался за звук, повторял его, через звук и ритм ловил новую тему, оставался на краю, но прочней уже и тверже стоял, обрастал двумя-тремя деталями, от живой картины возвращался к сказанным когда-то или подслушанным словам, от них - к мысли, потом опять к картине, снова связывал всё звуком... И это на бумажном пятачке, я трех страничек не признавал, и к двум прибегал редко - одна! и та до конца не заполнена, внизу чистое поле, снег, стоят насмерть слова-ополченцы... Проза, пронизанная ритмами, но не напоказ, построенная на звуке, но без явных повторов, замешанная на мгновенных ассоциациях разного характера...

Такие вот карточные домики я создавал, и радовался, когда получалось. В начале рассказа никогда не знал, как история оборвется, и если обрыв произошел на верной ноте, то не мог удержать слез. На мгновение. Никто меня не видел. А рассказы почти ни о чем, и все-таки о многом, как мгновенный луч в черноту. Ведь игра словечками, пусть эффектными и острыми, фабрика образов, даже неожиданных и оригинальных... все это обращается в пыль после первого прочтения по простой причине, о которой как-то обмолвился Пикассо, гениальный обманщик и пижон, талант которого преодолел собственную грубость... "А где же здесь драма?.." - спросил он, приблизив насмешливую морду к картине известного авангардиста. И никогда не пересекал этой границы, хотя обожал быть первым. Нечего делать, кроме как путаться в напечатанных словах, если на странице никого не жаль. И этого никто отменить не в силах, тем более, какие-то концепты и придумки, игра ума и душевной пустоты. Но рассуждения не моя стихия. Эти рассказы я писать любил, и мне с ними повезло, сразу почувствовал - то самое, что нужно. Мысль - и чувство, спонтанность, импровизация - и прозрачная речь... все это соединилось в них… Я садился писать, еще не зная, о чем, сжимая ручки кресла, как перед американскими горками... Меня хватало на одну-две странички, и я чувствовал - конец! Еще не прочитав, знал - получилось!

Рассказы писались так, будто я выдыхал их, и ничего больше. Наверное, это было неспроста. Мое отношение к прозе созвучно с отношением к жизни. Я не умею планировать далеко вперед, живу сегодняшним днем, и точно также не могу выстраивать большие прозаические вещи, требующие предвидения и четкого плана, жесткого “каркаса”. А в коротких рассказах не знаешь, что случится в следующей фразе, в какую сторону потянет текст, его ритм и музыка. Рассказы эти требовали от меня импровизации, интонационной гибкости, тогда текст - свободный, живой разговор с самим собой, очищенный от примесей, которые засоряют наши рассеянные мысли.

Вот именно – свободный разговор… Предпочитаю искреннее впечатление, и лучше, если от своего лица. Монолог, единственное в прозе, что можно поставить рядом с картиной. Слово несвободно, связано с мыслью. Изображение свободней, вырастает из чувства, а чувства сложней слов - сродни цвету, не могут быть точно определены, не привязаны к названиям…

………………………………………………

Стою за деревом, наблюдаю, как новое племя вытаптывает землю, где расположен мой дом. И думаю о том, почему не понимаю устремления людей, живущих текущим днем…

Их много, они уверены, и знают, как решать насущные задачи, а я не знаю, и более того, отталкиваю от себя реальность, погружаясь в мир картин, в них нет досадной мелочности, вся глубина на плоскости, и никакой тягомотины со временем, всё только сразу и сейчас! Возможно, в этом ирония жизни, которая художников не любит за их отвлеченность и пристрастие к иллюзиям на холсте? Может, есть особое коварство - ловкая игра в поддавки: стремление к обобщению, без которого картина невозможна, проникло в мой текущий день, к которому привязан, как бы ни сопротивлялся… Живу с представлениями о жизни, как о картине, а действительность требует копания в мелочах, отсюда и причина взаимной нелюбви?

Но это бредни, шерри-бренди… ни иронии, ни коварства, никому я не нужен, жизнь не диалог, а монолог.

Но надо признать, мне пока везет - возвращаюсь из своего мира в довольно равнодушную среду. Не ждут, но и не очень злятся, когда напоминаю о своем существовании слабыми движениями. Как просто там, у себя – бежал, не зная дома, скользил по кривой улочке, смеялся, молодой… Или серьезный разговор с собою вел, отчего колеблешься как лист на ветру, между живописью и прозой, неразрешимый вопрос… Но имеют смысл только неразрешимые вопросы, недостижимые цели, а все остальное – дешевка, бред временный, суета сует…

Уйдешь с головой в свои дела-вопросы… и вдруг тяжелый толчок в плечо, приехали… В самом интересном месте пространство дрогнет - пожалуйте обратно… Хмурый день… галоши, тяжесть в ногах, и тут же неприятные дела - охотиться за едой, бороться с холодом…

Особенно мне досаждает ветер! Многое про него могу сказать. Он сдувает все, что плохо лежит, и со мной остается Сегодня, Завтра, и - Мой Остров.

Сегодня удерживается потому, что я ухватился за него обеими лапами, и держу. Есть подозрение, что существует Завтра, но оно еще дремлет где-то, иногда махнет хвостом, чтобы сегодняшние дела не казались совсем ненужными, иначе, зачем есть, думать о крыше, стенах, своей двери?.. На один день всего хватит, и пищи не надо, и без крыши перетерплю. А вот Остров – главное, что имею. Говорят, его нет, но я к нему постоянно возвращаюсь. А потом обстоятельства вытягивают обратно – сюда… Сегодняшний день не праздник, а проходной двор, замусоренный донельзя. Зато из него ведут пути в другие - мои места, поэтому приходится терпеть, и ждать, когда в очередной раз застыну на месте с открытым ртом, и буду уже не здесь…

……………………….

Недавно… Не так давно было, но по ту сторону сегодняшней мелколобости.

Повели смотреть живопись, а оказалось - так себе, потуги. Причем художник уже старик, малевал всю жизнь, и никто ему правды не сказал. Она проста и очевидна, здесь живопись и не ночевала. Хотя в большинстве случаев, действительно, лучше промолчать. Не знаю, нужна ли правда, и кто уверен, что знает?.. И вот, всю жизнь… - хвалили, хлопали по плечу… Я тут же вспомнил про себя, мысли пошли кругами, кругами вокруг собственных картин… Неужели и я такой?

Как мало художник знает о себе, чужое всегда видней.

Художник строит вещь из разных по цвету и силе пятен, чем они противоречивей, тем больше нервов, умения, труда уходит на их примирение… Но недаром - если повезет, усилия превратятся во внутреннее напряжение, драму, глубину, концентрированный аналог жизни. Можешь, конечно, пойти за "черным квадратом", создавая цельность за счет уравнивания всего со всем, но пропадает драма борьбы, острота, глубина… остается выразительный символ, агитка, декларация, действующая на ум, но не на чувство.

Когда-то ходил по мастерским. Многие лица стерлись в памяти, но картинки помню, начиная с семидесятых. Тут же привиделась одна - московский ночной переулок, парадные наглухо заколочены, тупик… Тогда казалось, вот он, единственный тупик, только бы выбраться - на волю, на простор… Теперь понятно, тупиков тьма, и мы в очередном сидим. Не так уж много времени прошло, но будто ветром сдуло ту жизнь, и хорошее в этих переменах есть, но слишком много печального, главное – живых людей мало осталось. Кто уехал, кто погиб, а кто и процветает, но все равно мертвец. Чувствительность восприятия притуплена, кричащий звук и цвет одолели всех, что в этом гаме может остановить, привлечь? Одних останавливает мерзость, других - странность.
Процветает, конечно, мерзость, но что о ней говорить. А странность - особый взгляд, простирается от сложности до ошеломляющей простоты. От сложностей устал, в обществе они - признак неважного устройства, а в человеке от неясного ума. Я не о глубине, о запутанности говорю… Чем хуже живем, тем больше законов да деклараций. А умные да разумные… тут же наваливают кучу объяснений. Не терплю этих, умных да разумных, слишком много бессильных слов!.. Кто-то мудрит от страха, кто-то от мудрости своей пьян… не хочу разбираться, хочу отсюда убраться поскорей.

Нет, не уехать, от себя не убежишь… а к себе, к себе удрать!

Так что со мной остается, как старый верный пес, только она - странная простота. В моих любимых картинах нет идей, только свежий взгляд на простые вещи, и я люблю их больше всего, даже больше жизни, хотя, конечно, предпочту жизнь картине, но только из-за животного страха смерти, что поделаешь, это так.

……………………………………

Удрать-то мечтаю, но вот по-прежнему торчу на клочке земли между трех домов. Родное место… но всё вокруг разрыто!.. Чудовищный вид! Новые трубы, говорят, нужны… Злодеи, не верю никому! Нормальных людей не вижу, ни одного бомжа…

А за своей дверью я спокоен – мой Остров!.. живу как хочется.

Но значит ли это, быть свободным?..

Когда начинаешь жить, как хочется, только тогда и постигаешь самую безнадежную несвободу - давление собственных барьеров, своих пределов…

Достойная цель - дойти до собственных границ… и еще шажок!

Есть счастливцы, у которых нет ощущения предела. Однако они почти всегда, сознательно или интуитивно, выбирают темы, посильные для них, дающие им видимость беспредельных возможностей и свободы. А сами в пределах своей ограниченности остаются. Какая же тут свобода…

Но тут же себе напоминаю – рисунки Рембрандта… в них нет предела. Тогда молчу. То, что для гения простор, для нас лес густой. А я…

Все чаще топчусь на месте, повторяя несколько спасительных истин, как миллион имен бога, в которого не веришь… Но иногда на вытоптанной почве рождается простое слово, новый жест, или взгляд. Растет как трава из трещин. Потерять надежду на прорыв хуже, чем свой дом потерять. Дом найдется, а где найдешь талант? Спокойствие? Уверенность в себе?..

Достичь своего предела в любом занятии, и особенно в искусстве, мешает инстинкт самосохранения. Когда он в обществе, в людях слабей обычного, тогда и начинает получаться что-то заметное, особенное. Оттого, наверное, во времена неравновесия искусство пробуждается.
Если так, то нас ждет невиданный подъем.

Надежды юношей питают, а мне, вроде, не к лицу…

И тем не менее, еще надеюсь.

…………………………………..

Завидую коту, идет себе домой, знает все, что надо ему знать, и спокоен. Я тоже хочу быть спокоен, это первое из двух трудных счастий – спокоен и не боишься жить. Второе счастье – чтоб были живы и спокойны все близкие тебе существа, оно еще трудней, его всегда мало, и с каждым днем все меньше становится - близкие рассеиваются, исчезают…

Если долго в своих воспоминаниях, думах и мечтах, то новости не пробиваются ко мне. Гуляя, далеко не отхожу, и после возвращения обычно обнаруживаю кого-нибудь, кто меня знает, из постоянных обитателей, тогда задаю им свои странные вопросы. Не все они оказываются уместными, поэтому каждый раз непонятно, чем кончатся беседы. Нужно уверенно двигаться, спокойно говорить, тогда они перестанут нервно косить глазами, спокойствие заразительно. И если не науськают их, то останутся равнодушны, вроде ни пользы от меня, ни вреда… Но если скажут им - «не наш!» - тут же кинутся истреблять. Они не злы, скорей темны, доверчивы, легко внушаемы. Поэтому нужно спрашивать как бы вскользь, не придавая значения, и лучше, если при этом в руке бутылка пива, полупустая… это они сходу понимают… А заподозрят что-то, тут же окрысятся, обычный ответ на непонятное, и последствия непредсказуемы.

Но в самом начале, сразу после возвращения, я не гляжу на людей, чем меньше на них смотришь, тем лучше: не пристают с вопросами. Так что лучше глаза в сторону, успеется, погуляю – пусть привыкнут, мне их ответы нужны, а не вопросы.

Но некоторые все равно спросят, будьте уверены – «о чем мечтаешь, почему здесь?.. ведь ТАМ вас кормят задарма… Ведь там ты свой, а здесь чужой, мы все другие!»

А есть такие, кто не прощает сам вид фигуры, профиль, наклон головы, одежду, и сразу бдительно пристают. Тогда я молчу и улыбаюсь.

Я нигде не свой.

Отношение к прошлому всегда содержит ошибки зрения, но кажется, раньше не все были так придирчивы и злы. Правда, ко мне частенько заглядывал милиционер – «работать будете?» С утра до ночи писал картинки, но это не работа. Землю копай, канаву вокруг дома рой без смысла и цели, и будешь понятным человеком.

Такое было время всю жизнь. Сейчас не страшней, но мерзей стало. Все на свете измерить решили, ко всему прицениться, простой цифрой обозначить. Провальная затея.

Когда-то, в начале наших перемен я спорил с Василием Александровичем, просидевшим много лет в сталинских лагерях. Он уже тогда лагерным чутьем ухватил, куда покатилось дело, и говорит – «какая разница, откуда ужас...»
Я не мог понять, ведь больше не сажают…
Он усмехался, «превратить человека в нечеловека... не обязательно стрелять-сажать... А если надо будет – посадят, не сомневайся…»
Его давно нет в живых.
Он прав оказался.

Вокруг меня болтают про любовь, она, мол, спасет мир. Чем злей болтуны, тем больше слов о любви. Не слишком высоко это чувство ставлю, в нем много эгоистического, "гранатовый браслет" редкий случай. Но бывает, одна жизнь врастает в другую, как неотъемлемая часть. "Главное - укорененность и врастание" - когда-то сказал мне один человек, с которым я общался полчаса, попутчик случайный. Бывают встречи… Спасались от мороза, выпили бутылку и разошлись. В провинциальном городке на вокзале. Можно забыть, где живешь, но такие слова не забываются. Из врастания рождается сочувствие, главное человеческое чувство. А теперь оно поставлено в один ряд с дерьмом, измеряется наглыми бумажками…

……………………………………

Люди быстрей чем вещи, меняют внешний облик. Но те, кого я помню или быстро вспоминаю, они сохраняют свое лицо, я это высоко ценю. Всегда радуюсь им, что еще здесь, и мне легче жить. При встречах о себе не говорю, слушаю, вспоминаем прошлое, текущая жизнь нас мало интересует, хватит того, что мимолетно замечаем, и ужасаемся. Иногда из разговора узнаю, что такого-то уже нет, так мой Остров беднеет. Тогда я думаю, скорей бы и меня унесло хоть куда, хоть в никуда! А вдруг мы там –ТАМ, в свободной спокойной обстановке встретимся, поговорим… Неважно, о чем будем болтать, пусть о погоде, о ветре, который так непостоянен, об этих листьях и траве, которые бессмертны, а если бессмертны те, кто мне дорог, то это и мое бессмертие…

Хотя ясно понимаю и другое: эти слова - утешение перед бесчувствием и темнотой; бессмертия нет нигде, есть только то, что есть, и что в моей голове роится.

Но если сравнить мою судьбу с жизнью бабочки или муравья, или даже кота, то я могу считаться вечным, ведь через меня проходят многие поколения этих существ. Если я знаю о них один, то это всегда печально. То, что отразилось хотя бы в двух парах глаз, уже не в единственном числе. То, что не в единственном числе, хоть и не вечно, но дольше живет. Я в это верил, а теперь все меньше, потому что вижу - мало надежды на людей, отражаться в их глазах немногим важней, чем смотреть на свое отражение в воде. Важней смотреть на листья и траву, пусть они не видят, не знают меня, главное, что после меня останутся жить.

……………………………..

Но мы еще живы, поговорим лучше о вещах, которые окружают нас, они многое могут рассказать. Пространство вещей и сами вещи. Если только вещи, то скука плоская, если только пространство - то скука и тоскливый страх, особенно русское пространство, низкий ровный горизонт, опустевшие поля… Но если есть между ними связь, между вещами и пространством, то чем еще ее можно уловить, запечатлеть, кроме как простым изображением, теплым чувством?.. Что еще поможет выжить, если отношения людей ничтожны, холодны, почти все существующее неразумно, но место имеет?.. Главный признак распада жизни - вытеснение чувства, исчезновение сочувствия.

Может, поэтому мы любим некоторые вещи, которыми давно владеем, считаем их друзьями, родным окружением, пусть небольшой, но теплой оболочкой – и не так остро до нас доходит, что мы уйдем, истлеют наши игрушки... Когда-нибудь начнется серьезный разговор больших пространств, но о нем не узнаем – ни-че-го… И это к лучшему, вечность да бесконечность жизни чужды и ненавистны.