Андрей Галамага,
Кареглазый ангел
(Монопьеса)
Сценическая исповедь в одном действии в стихах и прозе
Фонограмма:
Все было дивно в ней... Печальна и бледна,
Мне Божьим Ангелом явилася она.
Аполлон Григорьев
Дневник любви и молитвы
Спешить – и не достигнуть цели,
Сражаться – и не победить.
Жить – на пределе, но на деле
Так жажду и не утолить.
Любить – до дна, не зная меры,
Не оставляя про запас.
Креститься – с безрассудством веры,
Так – словно бы в последний раз.
И в час, когда тебя к ответу
Трубящий ангел вознесет,
Поднять глаза навстречу Свету
И поблагодарить за все.
В первый раз я отправил ей новое стихотворение по электронной почте. Не прочитал сам. Ее не было. Но я был уверен, она прочтет и позвонит. И вернется.
Сколько раз она упрекала меня: «Почему ты ничего не пишешь? У тебя сейчас мало работы. Ты мог бы писать, раз есть свободное время». Я отшучивался: ну, откуда у меня свободное время? «Конечно, если у тебя то автогонки, то бильярд, то футбол...»
Она была права. Я давно не писал. После выхода предыдущей книжки прошло четыре года. Появлялись какие-то наброски, черновики, так и не находящие завершения. Писать как попало, лишь бы что-нибудь натворить, я не мог. Это был не мой стиль. Тем более, после успеха последней книжки.
На эти двенадцать строк ушло несколько дней. Но результат не оставлял сомнений. Конечно, она прочитает и сразу позвонит. Она же так хотела, чтоб я снова начал писать.
Она не позвонила. Через день я позвонил сам.
Привет. – «Привет». – Ты прочла стихи? – «Да. Это ты написал? Талант».
Звучало глупо, но я и не ждал ничего умного. Глупо было все в этой ситуации.
Ты вернешься? - «Нет».
Через несколько дней я послал ей еще одно стихотворение.
На другом ли имени, на этом
Мог остановиться он случайно…
Но Татьяна – избрана поэтом,
Как признанье: Таня – это тайна.
Таня – это таяние снега,
Светлое весеннее смятенье,
Радуга, смеющаяся с неба,
Предвещая миг преображенья.
Таня – золотой узор на ткани.
Таня – тень горящего каштана.
Путеводный огонек в тумане,
Наделенный силой талисмана.
Таня – головокруженье танца,
Ангела нетленное дыханье.
Оттого-то счастья, может статься,
Так желал поэт своей Татьяне.
Это имя – не сравнить с другими,
Не отнять и не убить в поэте.
Он не зря твое прославил имя –
Самое прекрасное на свете!
Я мечтал написать стихи о ее имени. С самого начала. Ее имя, обыкновенное и для постороннего ничем не замечательное, обладало магической силой, завораживало меня, кружило мне голову. Иногда, оставаясь один, я ловил себя на том, что непроизвольно повторяю на разные лады ее имя, как заклинание. Однажды я рассказал ей: сегодня случайно посмотрел кусок какого-то сериала; там актриса до того похожая на тебя («У тебя все похожи на меня»; конечно, нет), что я глаз от нее не мог оторвать; а в какой-то момент у меня просто невольно вырвалось... Угадай что? «Таня?» – она засмеялась. Как ты угадала? «Ой, ну что ты еще мог сказать?»
Я был совершенно уверен, что теперь она вернется. Как можно не вернуться?! Как можно уйти от того, кто боготворит даже имя твое? Я ждал… Она не позвонила ни в тот день, ни на следующий.
Я снова не выдержал. Я позвонил. «Зачем ты звонишь? Я же тебе все сказала. Нет, я приняла решение. Не дергай меня. Мне тоже тяжело. Ну, все, пока».
Я не мог поверить. Собственно, это меня, возможно, и спасло в первый момент. Я не поверил, будто она всерьез решила уйти. Не то, чтобы не поверил. Скорее, сам себя попытался обмануть. Такая защитная реакция организма.
Состояние мое не поддавалось никакому описанию. Довольно сказать, что в один из этих, первых после ее ухода, дней мне по работе пришлось заехать в одну компанию, где нас с нею хорошо знали и любили. посмотрела на меня с порога и вместо того, чтобы поздороваться, неожиданно спросила: «Андрюша, что случилось?»
Я растерялся настолько, что даже не смог слукавить: Таня ушла от меня. «Что это на нее вдруг нашло?»
Ей звонили друзья, встречались с нею, а потом обескуражено сообщали: никакого вразумительного объяснения от нее добиться не удалось; но возвращаться она не собирается.
Я пробовал просить у нее прощения, сам не зная за что. «Ты ни в чем не виноват». Кажется, ее задевал по-своему унизительный для женщины принцип, которому я следовал: во всех конфликтах всегда виноват мужчина, и только он.
Мне становилось все тяжелее. В какой-то момент я обнаружил, что периодически впадаю в оцепенение, перестаю двигаться, перестаю дышать. Усилием воли я заставлял себя подняться и принимался мерить шагами гостиную, от дивана до кухонной столешницы, шаг за шагом делая вдох и выдох. Я почему-то старался наступать четко на каждую половую плитку, избегая попадать на стыки. А когда переходил на паркет, ступал строго по паркетинам, елочкой, как на лыжах в горку. Со стороны это, вероятно, выглядело дико, но меня никто не видел. Была ночь.
Полночь запечатлена,
Млечная кружит дорога.
Горечь испита сполна, –
Масляный привкус Ван-Гога.
Чудится в вечной ночи,
В выверенной круговерти
Пламя чадящей свечи –
Иллюминация смерти.
Перехлестнув через край,
Ночь очумела от боли.
Чудится – не умирай…
То ли отчаянье… То ли
Все еще рано решать,
Что пустота победила.
Буду ходить и дышать.
Буду, покуда есть силы,
Верить всю ночь напролет
В силу раскаянья. Буду
Ждать неизбежный восход,
Словно надежду – на чудо.
Несколько лет назад ей пришлось съездить в командировку в Чехию. Из Праги она привезла куклу, Петрушку, в ярком клоунском наряде, увешанном бубенчиками. Почему-то там этих Петрушек продавали на каждом углу, как у нас матрешек на Арбате. Какое отношение Петрушка имел к Чехии, я так и не выяснил. «Тебе не нравится?» – Что ты! Наоборот! Он похож на тебя! Она улыбнулась: «Не говори глупостей». Почему-то ей это сравнение понравилось.
Когда-то, еще в самом начале, я стал называть ее куклой. Правда, она была настоящей куколкой, маленькой и прекрасной, какой не может быть живая женщина, а только создание прихотливого, гениального художника. Она покорила меня тем, что, в отличие от всех известных мне женщин, не кривлялась и не делала вид, что ей неприятно. Она никак не реагировала на это, отчего-то для многих обидное слово. Кукла и кукла, что тут такого. Она знала, что она вовсе не кукла; и знала, что я знаю это точно так же.
Потом я понял, что эта спокойная реакция всего лишь следствие ее полного равнодушия к словам («Слова ничего не значат»). Для меня, по понятным причинам, такое отношение к слову казалось немыслимым. Я наивно приписывал ей некий особый склад ума, так сильно отличающий ее от других женщин. И только ее уход заставил меня задуматься: а ведь она, может быть, права, слова ничего не значат.
Петрушка долго висел в ее квартире на ручке двери в спальню. Однажды, проходя мимо, я остановился от неожиданного звука. Понадобилось некоторое время, чтобы обнаружить источник. Это звенели бубенчики. Но звук был не ярким, а таким, слегка приглушенным, тихим и одновременно глубоким. Я стоял завороженный, раз за разом прикасаясь к бубенчикам и вслушиваясь в их звук. «Ты что делаешь?» Послушай, какое чудо! Я такого звона не слышал никогда.
Через какое-то время она принесла Петрушку ко мне. «Пусть он повисит у тебя. У меня для него подходящего места нет. А тебе же он нравится». Мы подвесили его над кухонной полкой. Он улыбался, и это был праздник.
А однажды, когда еще и вообразить было нельзя, что ее здесь не будет, я сказал: Если ты когда-нибудь уйдешь от меня, забери все, что захочешь, мне без тебя все равно ничего не надо. Только Петрушку не забирай. Он похож на тебя. Он будет всегда напоминать мне о тебе. «Что ты говоришь глупости!» Она рассердилась (точнее сделала вид, что рассердилась) и странно на меня посмотрела. Зачем я сказал это? Не знаю. Я никогда не думал, что мы можем расстаться. Это вырвалось само собой.
Я один уже который вечер,
Только тень мерцает у стола.
Маленький, любимый человечек,
Почему ты от меня ушла?
Может, был я чересчур рассеян,
Может, невнимателен я был.
Но всем сердцем и душою всею
Больше жизни я тебя любил.
Так любил, что каждое мгновенье
Небу, солнцу, звездам, облакам
Посылал свое благословенье
За любовь, подаренную нам.
Ветреная рыжая подружка…
Ночь не может дрожь унять в руках.
Только кукла – маленький Петрушка,
Твой близнец, забытый второпях, –
Я смеюсь – и он со мной смеется,
Я грущу – и он со мной грустит.
Иногда он молча улыбнется,
Так, как прежде улыбалась ты.
Что мы доказали этой жертвой?
Плача об утраченной мечте,
Вразнобой звенят над этажеркой
Колокольчики на колпачке.
Она не ответила.
Я злился. Злость добавляла сил, которые были у меня на исходе. Злился на себя, что не могу совладать со своими чувствами. Злился на нее, твердил непрерывно: дура, дура, дура! Это было глупо и несправедливо; кем-кем, а уж дурой-то я ее, во всяком случае, не считал. Но мне становилось легче.
Я желал, страстно желал, чтоб ей стало плохо. Так же, как мне; нет, в тысячу раз больнее. Но я не мог мстить, не мог причинить ей никакого зла. Я мог только писать. Прибегать к тем самым словам, которые не имели для нее ровно никакого значения. Это был замкнутый круг, который сводил меня с ума.
Я вспоминал, как мы ездили по нескольку раз в год на репинскую академическую дачу под Вышним Волочком. Она писала этюды, почти ни один из которых так и не стал завершенной картиной. Почему ты не пишешь большие картины? «Я пока не готова». Что означало это «не готова», я так никогда и не понял. Если б я мог предвидеть, в каком контексте мне еще не раз предстоит услышать эти слова!
Впрочем, нет худа без добра. Я впервые осознал, что любая бытовая, повседневная мелочь, деталь, может стать источником образа; то, чему обычно не придаешь никакого значения, вдруг может яркой вспышкой, неожиданно ворваться в поэтическую строку.
Это по-своему веселило. Правда, я смеялся, хотя и смех в тот момент был сквозь слезы.
К рассудку твоему вотще
Прокладываю шаткий мостик.
Я постигаю суть вещей.
Но, что до женщин, я – агностик.
Признанье своего ума
Ты благосклонно принимаешь,
Хоть, в чем твой ум, лишь ты сама,
И то – недостоверно, знаешь.
Ты строишь жизненный сюжет,
Как в живописи – на эскизах.
Но я запутался уже
В твоих обидах и капризах,
Запутался в сетях твоих
Самостоятельных решений.
Как будто в жизни на двоих
Нам не довольно искушений.
Стремясь добиться своего,
Ты на все руки мастерица.
Не можешь только одного:
Подумать. И остановиться.
Я тоже легок на подъем,
И так же презираю лень я,
И тем скорее мы дойдем
До грани самоистребленья.
Но, невзирая ни на что,
От счастья своего бежим мы…
О, женщина! Ты – Божество.
Пути твои – непостижимы!
Такие стихи становились моей пирровой победой. На некоторое время я впадал в состояние эйфории, которая быстро улетучивалась, оставляя меня один на один с еще более глубокой депрессией. Я стал задумываться о смерти. Смерть представлялась каким-то вожделенным избавлением от этих сумасшедших мучений.
Боже, почему мне всегда все хотелось делать красиво! Суицид же рисовался мне чем-то примитивным, уродливым и отвратительным.
Впрочем нет, в любой смерти я не находил ничего романтического. Вообще, похороны, вид покойников не производил на меня ни малейшего впечатления. Я был альпинистом. У меня погибали близкие друзья. Помню, на самых первых моих сборах в Крыму разбилось четверо ребят из Харькова. Их снимали со стены, а потом нас, новичков отправляли с носилками вниз, к машине скорой помощи. Помощи, которая уже была не нужна тому, кого мы несли.
Я делал вид, что, как и все, переживаю о трагедии. Но внутри ловил себя на полном, ледяном равнодушии к случившемуся.
Однажды, мой друг, поэт Самарцев, рассказал, как познакомился с Сергеем Параджановым незадолго до его смерти. Параджанов буквально умер у него на руках. Конечно, рано или поздно умирают все, но смерть гения это что-то особое, что-то чрезвычайное.
Я слушал так, словно то, что описывал Саша, происходило на затерянной в глубинах космоса планете.
Смерть значила еще меньше, чем слова.
Теперь, впервые в жизни она приобрела для меня какое-то значение. И я просто пошел ей навстречу.
Я не верю в намеренье добрых,
Не завидую замыслу злых.
Мне хватает довольно подробных
Наблюдений за гибелью их.
Я не сплю. Созерцатель бесцельный
Я исследую мир мертвецов.
И меня забавляют со сцены
Тени полузабытых отцов.
Там, за гранью реального мира,
Где часов прекращается ход,
Параджанов поставит Шекспира –
Так, что Гамлет в конце не умрет.
Пусть не с первой попытки, так с третьей,
Им, терять – не терять, все равно.
Мы – живем в ожидании смерти,
А бессмертие – мертвым дано.
Им дана простота совершенства
В равнодушии к нашим страстям…
Но и я – за монетку в шесть пенсов
Первородство свое не продам.
Я ничем никому не обязан,
Это главное. А во-вторых,
Мир, с которым покуда я связан,
Не делю я на добрых и злых.
В бронзе, мраморе, в гипсе, в граните ль
Вы хотите себе их вернуть.
Но, возможно, последний хранитель,
Тот, кому приоткрыли свой путь,
Я не сплю – между жизнью и смертью.
И, довольствуясь ролью слуги,
Я – за непроницаемой твердью –
Различаю бессмертных шаги.
Больному стало легче. Мало того, что пребывать между жизнью и смертью, при условии, что время остановилось, можно бесконечно. Можно чувствовать себя даже более или менее комфортно.
Я понял, как побеждать подсознательные страхи. Да, я все еще не мог подходить к окошку, через которое всегда смотрел, как она идет от своего дома к моему или возвращается от меня к себе (благо, дома были буквально рядом), и махал ей рукой из открытого окна и в дождь, и в снег.
Я, например, не представлял, как поеду, если придется, в Замоскворечье. Это были наши с нею места. Мне был там знаком каждый угол. Я смеялся, что могу проводить экскурсии под условным названием «Московские проходные дворы и подворотни».
Когда я развелся с женой, мне стало негде жить. И тогда Гришка Чайников, «суриковец», художник от Бога, предложил пожить у него в мастерской на Большой Ордынке. Сам Гришка почти круглый год обитал на репинской даче, и я его вовсе не стеснял.
Так в мою жизнь вошли почти одновременно Таня и Замоскворечье. Они были настолько связаны, что даже мысль о Замоскворечье оборачивалась мучением.
Когда-то она поехала с родителями в Третьяковку. Потом они гуляли, и она показывала им все, что мы с нею открыли; то, что спрятано за уличными фасадами не только от гостей столицы, но и от большинства москвичей. Откуда ты все это знаешь? «Андрей мне показал».
Ее отец не то, чтобы ненавидел, а скорее не желал признавать моего существования. Он сам поведал мне, вызвав на мужской разговор, что у него в жизни тоже была страстная любовь и бурный роман, но он благоразумно решил ради дочери вернуться в семью, и так далее.
То, что нашелся мужчина, который ради любви (ради любви к его дочери!) решится разорвать со всем своим прошлым, оставит семью, оставит все, чтоб пойти за любимой, для него оказалось не просто унизительно, а непереносимо. После того разговора он сделал вид, что меня не существует. Так прошло семь лет, пока на его улицу не пришел праздник: она ушла, и мое мнимое несуществование обернулось вожделенной реальностью. Я ощущал его торжество через толщу кирпича и бетона, сквозь деревья и густой, вязкий воздух, разделявший наши миры.
Вернуть ее было не в моей власти. Но я должен был вернуть себе если не ее, то хотя бы то, чем дорожил, пока был с нею, и что стало моей пыткой после ее ухода. Стихи становились магией, заклятием словом.
Последним воскресением зимы
По узким улочкам Замоскворечья,
По тем местам, где вместе были мы,
Пройтись, наружу вырвавшись из тьмы,
И не отчаяться, и не отречься.
Казалось бы, всего на полчаса
Нам стоит оказаться на Ордынке,
И снова ты поверишь в чудеса –
Прекрасна, как весенняя роса
На тоненькой нетронутой травинке.
Часы застыли. Тиканье пружин
Прервалось на последнем обороте.
Я снова жив. Но снова здесь один,
Как будто безраздельный властелин
Всех проходных дворов и подворотен.
Мы знали тайну. В предрассветный час
Они, как музыкальная шкатулка.
Их звук с тобой мы слышали не раз,
И не было волшебнее для нас
Замоскворецких сонных закоулков.
Я не могу поверить, что сюда
Ты больше никогда не возвратишься.
Что я один – невелика беда,
Но нет страшнее слова – никогда,
Из словаря посмертного затишья.
И каждый день, как грешник, по утрам
Я нашему молюсь Замоскворечью.
Брожу по переулкам и дворам
И жду, что небо улыбнется нам,
И ты – нечаянно шагнешь навстречу.
Я освобождался, не переставая любить ее и невыносимо страдать. Если со смертью я кое-как поладил, то оставалась еще одна, куда более насущная опасность.
Вадим, ее бывший муж, с которым она разошлась за два года до знакомства со мной, сошел с ума. Понимаю, в это трудно поверить. У меня самого в голове не укладывалось, как такое могло произойти в насквозь деловом и циничном XXI веке. Вскоре после ее ухода он потерял работу и с тех пор так никуда больше и не устроился. Жить в квартире в Кунцево, откуда она ушла в новую, подаренную ей папой сразу же после официального развода, он не мог; там все на него давило (это я понимал прекрасно!). Он жил круглый год на полуотапливаемой родительской даче. Первое время он еще общался с дочкой, Анюткой; но постепенно и эта связь с внешним миром практически сошла на нет. Осталась только собака, единственное близкое существо, с которым он не расставался даже во время редких появлений в Москве. Анюта рассказывала, что когда звонит бабушке, матери Вадима, та непрерывно плачет. Последний раз, когда его видели, на нем не было обуви; он ходил в опорках – тряпках, обвязанных веревкой.
Мы не были знакомы, я видел его лишь однажды, мельком: давно, когда он еще выглядел вполне прилично, ездил на автомобиле и безуспешно пытался вернуть ее. Теперь схожая ситуация сделала его едва ли не самым близким мне человеком. Я злился на него: как он мог из-за этой пустышки так опуститься!
И я завидовал ему! И ничего не мог с собой поделать. Друзьям, которые с недоумением, но вместе с тем с любопытством наблюдали за кипевшими рядом с ними страстями, я говорил: Разве я люблю ее? Да, мне больно, я безумно страдаю. Но я продолжаю жить, работать, общаться с друзьями, писать, выступать перед публикой. А Вадим из-за нее сошел с ума. Вот это любовь! Такая, что мне и не снилась!
Вадим спас меня. Когда я окончательно поддавался депрессии и тупо сидел на диване в гостиной, уставившись сквозь стену, он появлялся напротив меня, сидя на стуле, и говорил: Вот, смотри на меня. Если ты не возьмешь себя в руки, с тобой будет то же, что со мной.
Мне сегодня, братцы, не до пьянки,
Хоть бы вы поили задарма.
Золотая девочка с Таганки,
Как же ты свела меня с ума?
Для того ли я тебе поверил,
Чтобы на пудовые замки
Ты передо мной закрыла двери
И не отвечала на звонки?
Ведь ни разу я тебя не предал,
Никогда тебе не изменил,
Но до помрачения, до бреда
Как-то не нарочно полюбил.
За уменье от души смеяться,
Презирать разнеженность и лень,
За манеру стильно наряжаться,
За твои две сигаретки в день.
Зря я называл тебя малышкой,
Знал я, что ты режешь без ножа,
Что приличный кунцевский парнишка
Превратился в сущего бомжа.
Он, как я, считал себя причастным
К вечности, даря тебе цветы.
Мы теперь с ним – братья по несчастью,
И несчастье наше – это ты.
Только я из-за тебя не стану
Опускаться медленно на дно…
Братцы, я не прикоснусь к стакану,
Будь там хоть столетнее вино.
Бесполезно слушать назиданья,
Мой пример дороже дельных слов.
Кто связался с ангельским созданьем
Должен быть к страданию готов.
Пусть гордится стройностью осанки,
Ей не я, а Бог один судья…
Солнечная девочка с Таганки,
Золотая девочка моя!
Мне хватило ума не начать пить. Было, правда, еще одно обстоятельство, игравшее в мою пользу. Я не представлял себя без автомобиля. А будучи законопослушным гражданином, считал, что даже с утра, после вечерней пьянки, садиться за руль не следует. Поэтому предпочитал бороться со своим состоянием, не прибегая к сомнительной помощи алкоголя.
Зато гонял на своем мерседесе почти как сумасшедший, забывая иногда, что нахожусь не на гоночной трассе, а на обычной оживленной дороге. Я носился по третьему транспортному кольцу, вписываясь в знакомые виражи с эффектным сносом заднего моста. Каюсь, хвастаться тут нечем, но адреналин был необходим, как воздух, которого мне так сильно все время не хватало. Я ни разу не угодил в аварию. Бог берег меня, видимо затем, что мне еще предстояло многое пережить т многое сказать.
Блажен, кто умер, думая о Боге,
В кругу благовоспитанных детей.
А я умру, как гонщик, на дороге,
С заклинившей коробкой скоростей.
Я равнодушен к почестям, наградам,
К тому, чтоб их любой ценой добыть.
Но раньше ты была со мною рядом,
И я с тобой – не мог не победить.
Как верный штурман, с самого начала,
За каждый поворот и перевал
На трассе – ты без страха отвечала,
И я беспрекословно доверял.
Не верю, что ты просто испугалась.
Но как-то раз, без видимых причин,
Ты не пришла, сославшись на усталость,
И я остался без тебя один.
Мне не достало чуточку удачи.
Но, помнишь, мой небесный знак – стрелец.
И я достигну верхней передачи
И все из жизни выжму под конец.
И мне не будет за себя обидно,
Я гонку честно до конца довел.
И если я погибну, то – погибну
С педалью газа – до упора в пол.
Когда еще мы только встретились, меня больше всего удивило, что у этого небесного, очаровательного создания нет ни одной удачной фотографии. Со всех фотографий, которые она мне показывала, на меня смотрела мало примечательная серая мышка. Ну да, есть люди нефотогеничные от природы. Но я же не слепой, к ней это решительно не относилось.
Я пребывал в недоумении, пока однажды нас не пригласили на юбилей академиков, братьев Ткачевых, в ресторан Зураба Церетели на Пречистенке, рядом с Академией художеств. Она дала мне свой Nikon, и я, довольно по-дилетантски, щелкал все подряд, от торжественной части до застолья в ресторане.
Когда фотографии напечатали, я был ошеломлен. На одной из них, на общем плане, за праздничным столом я не сразу смог узнать ее. Она была не просто красива, она была ошеломляюще красива. Мне показалось, что на фотографии – молодая Марина Ладынина, моя первая, еще детсадовская, экранная любовь, чьи фильмы я в детстве пересмотрел бессчетное число раз. Миф о мнимой нефотогеничности моей героини был развеян в одночасье.
Я уговорил ее (впрочем, она не особенно сопротивлялась) поехать в студию к Михаилу Панину, изумительному фотографу, с которым она же меня когда-то и познакомила. Из полусотни сделанных фотоснимков не меньше дюжины получились просто сказочными. Я бесцеремонно использовал ее снимки для рекламы компании, в которой тогда работал. За это ей бесконечными тиражами печатали календарики, листовки и буклеты с ее работами. Таким количеством рекламных материалов не мог бы похвалиться, пожалуй, ни один знакомый художник.
Перед Новым годом (нашим последним общим Новым годом) я решил сделать ей подарок. Даже не ей, а себе. Напечатать большой перекидной календарь с ее фотографиями на фоне гоночных авто (путем незатейливого монтажа я объединил две свои страсти, к огромному своему удовольствию). Всего три экземпляра. В предновогодней суматохе довести задуманное до печати я не успел. Календарь доделывали в феврале. Когда она уже ушла. Я упрямо довел начатое до конца. Теперь один экземпляр висел у меня дома, на стене. Это было мучительно. Но снять его было невозможно. Пока он висел, я старался делать вид, что не обращаю на него внимания, но понимал, что его отсутствие на привычном месте свело бы меня с ума моментально.
Женское начало переменчиво,
Нам грешно их волю поощрять.
Но одна – единственная женщина
Мне могла велеть и запрещать.
Пусть она, бывало, заупрямится,
То не этак, это вдруг не так.
Верил я, она – моя избранница,
А капризы женские – пустяк.
Для чего стремился жить в угоду ей?
Словно с глаз упала пелена.
Пьяной полусладкою свободою
Упивается теперь она.
Будто наважденье, будто мания –
За любовь пожертвовать собой.
Я-то верил, коль она – судьба моя,
Я сумею стать ее судьбой.
Было бы мне вовремя задуматься,
Что всему назначена цена,
Что она – красавица и умница –
Мне не даром, может быть, дана.
Может, ею обладать не вправе я,
Как дождем, как ветром на дворе.
На стене осталась фотография
На перекидном календаре.
Мне на снимке том она пока верна,
Сердце в чистоте хранит свое…
Щелкает затвором фотокамера,
Обручая с вечностью ее.
Отчаявшись выяснить причину нашего расставания, друзья хором убеждали меня, что ее нужно отвести к семейному психологу, ссылаясь на положительный опыт, – свой, своих родственников и знакомых. Я сердился: Как вы это себе представляете?! Она же не собачонка, которую можно к психологу отволочь на ошейнике! А сама она не согласится ни за что.
Ее заманили обманом. Один из друзей позвонил ей вечером и сказал, что только что разговаривал со мной; я в таком состоянии, что он просто боится за меня, и меня срочно нужно вести к психологу. «А причем тут я?» Без тебя он не пойдет, ты же понимаешь. Она согласилась.
В день, когда мы поехали на прием, с утра на совершенно безоблачном небе ярко сияло солнце; но жарко не было, легкий ветерок остужал раннюю июльскую Москву. Я заехал за нею с букетом хризантем («Зачем? Не надо». Но цветы взяла и поставила в вазу на окне). Мы, несмотря на утренний трафик, быстро доехали до Китай-города, не заметив, как за считанные минуты небо над нами заволокло низкими тяжелыми тучами. Я припарковался в Малом Трехсвятительском; но едва мы вышли из машины, хлынул дождь. Такой, какого я и не припомню. Мы укрылись под зонтиком, прижавшись друг другу впервые со дня ее ухода. Зонтик под таким ливнем оказался совершенно бесполезен. Мы вошли в кабинет психолога вымокшими до нитки. Меня бил легкий, едва заметный озноб; то ли от промокшей одежды, то ли от нечаянной близости с нею, то ли от наивной надежды, что сейчас случится чудо и все вернется в одночасье и будет так же, как все семь лет, пока она была рядом.
Я снова заглянул к тебе с утра.
Спросонок ты была слегка капризна,
А захлестнувшая Москву жара
Отнюдь не добавляла оптимизма.
Я, как всегда, принес тебе цветы, –
Три крупных разноцветных хризантемы.
Я не устал надеяться. Но ты
Старалась не касаться скользкой темы.
А впрочем, я прочел в твоих глазах,
Воспользовавшись выпавшей минутой,
Что ты готова сделать шаг назад
И только слишком медлишь почему-то.
Казалось, шаг – и можно все вернуть.
В какой-то миг я думал, оставалось
Лишь поступиться гордостью чуть-чуть.
Но ты упрямилась и не сдавалась.
Нам примириться вновь не удалось.
Мы выбрели во двор неторопливо,
Когда внезапно всю Москву насквозь
Пронзил июньский первозданный ливень.
Прозрачные, как будто акварель,
Ни в ком не вызывая беспокойства,
От каждой капли, выпавшей на Кремль,
Бежали концентрические кольца.
Бульварное, Садовое кольцо…
И вплоть до кольцевой автодороги
Дождь то хлестал порывисто в лицо,
То вдруг, раскаявшись, стелился в ноги.
И мы с тобой, как прежде, без затей
Стояли под зонтом, обняв друг друга.
Как будто дождь нам послан был затем,
Чтоб вырваться из замкнутого круга.
Психолог Светлана оказалась симпатичной молодой женщиной. Она долго и терпеливо беседовала с нами, пытаясь добраться до причины нашего расставания. Таня плакала два часа напролет (никогда не думал, что в этом человечке может быть так много слез, тем более, что до того она не плакала никогда), так ничего и не смогла объяснить, но переменить свое решение отказалась наотрез, зачем-то невпопад добавив: «Я пока не готова».
Мне показалось, она сама ухватилась поначалу за идею посещения доктора, понимая, что запуталась, и надеясь, что ее как-нибудь убедят вернуться помимо ее воли. Но Светлана видела свою задачу в другом (в чем именно, осталось для меня загадкой) и уговаривать или настаивать на ее возвращении не собиралась.
Потом, когда Таня предприняла одну из самостоятельных попыток (впрочем, не увенчавшуюся ничем) вернуться, у нее вырвалось: «Света, тоже мне психолог! Я сама себе психолог!»
Меня больше волновало другое. Я гордился тем, что давно уже научился справляться со всеми болезнями, не прибегая к врачам и медикаментам. Можно сказать, силой воли, хотя это сильно упрощенно. Однако, когда у меня прошла язва (болезнь, по общему мнению, неизлечимая), никто не мог поверить, что вся моя диета состояла в том, что я всего лишь перестал пить вино и есть черный хлеб.
Я пытался выяснить у Светланы механизм возникновения депрессии. Я был уверен, если бы мне растолковали, что происходит в организме человека перед тем, как он впадает в это состояние, я бы смог избавиться от него навсегда. Но психофизиологические аспекты депрессии так и не были мне раскрыты. Жаль.
Я понимал, что меня угнетает. В какой-то момент весь смысл моего существования начал сводиться к тому, что она – рядом со мною, и я ее люблю. Возможно, она стала замечать это, и это ее напугало. Возможно, именно это стало причиной ее решения уйти; причиной, которую она сама могла и не сознавать.
Все, чего я желал на земле, была она, и мое желание осуществилось. Теперь же, потеряв ее, я разом потерял все. Я ничем особенно никогда не дорожил, и все мне давалось без проблем. Если для достижения цели требовалось приложить усилия, я прилагал их, не задумываясь. Затраченными усилиями и временем я дорожил так же мало, как и материальными вещами. Впервые в жизни я страдал, потеряв то, чем обладал.
«А вы, вообще, везунчик?» – неожиданно спросила Светлана, застав меня врасплох. Это было до такой степени правдой, что я на минуту замолчал. Я сам всегда называл себя именно этим словом. Мне с пеленок внушали, что я лучший. Я был избалован до крайности, но, вопреки расхожему педагогическому мнению, никогда не почивал на лаврах, а только еще упорней стремился к новым ступенькам, к новым результатам.
Когда удача отвернулась, я оказался беспомощен и не мог с этим совладать.
Его стая для славы растила,
Он привык побеждать. Но теперь
Кровь сочится в траву, и насилу
Рыщет по лесу раненый зверь.
На мгновенье он выпал из круга,
И, стыдливо потупив глаза,
От него отвернулась подруга,
От него отказались друзья.
Только смерть где-то рядом, все ближе
Шаг за шагом. Чего ожидать?
Он матерый, он знает, как выжить.
Он не знает, зачем выживать.
Лишь мучительно чует, что это
Исключительно волчий вопрос,
И пока не получит ответа,
Он не сможет бороться всерьез.
На границе звериного лога
Он приляжет на хвойный настил.
Он поверил бы в волчьего Бога,
Если б тот за него отомстил.
Он не станет зализывать раны,
Гнать страдание, гордость и стыд,
И умрет оттого, что упрямо
Пораженья себе не простит.
Умирать, ни из упрямства, ни по слабоволию, я, как уже было сказано, не собирался.
Я мрачно сидел на диване и разглядывал развешенные на стене бумажные снежинки. Снимать их мне было лень, хоть дело шло к лету. Я не испытывал дурацкого благоговения перед тем, что эти снежинки были вырезаны ею. Вообще, меня бы ужасно рассердило, если бы кто-то решил, будто нескрываемый культ Тани, как можно было бы предположить, хоть в какой-то мере переносился на связанные с нею предметы.
Она была ангелом, и, в моем представлении, для нее было бы унизительным, если бы кто-то другой или даже я сам поставил бы в один ряд с нею что-то грубо вещественное.
Но чем больше она теряла в моем сознании материальные черты, тем сильнее мне хотелось снова ощутить не какую-то метафизически духовную, а самую обыкновенную материальную близость с нею: видеть ее, прикасаться к ней, любить ее.
Это было неосуществимо. Как бы банально это не звучало, ангелы не имеют плоти.
Она сидела и скучала,
Откинувшись к диванной спинке,
И из салфеток вырезала
Восьмиконечные снежинки.
Подрагивал огонь огарка,
И было не до разговора.
Лишь ножнички сверкали ярко
Из маникюрного набора.
Так длилось с полчаса примерно.
Она вставать не торопилась.
Я никогда не знал наверно,
Что на уме ее творилось.
Чему-то молча улыбалась,
И, как рождественская сказка,
Прекрасней ангела казалась
Согревшаяся кареглазка.
Рок, над которым был не властен,
Я пробовал умилосердить,
И бесконечно верил в счастье,
Как верит праведник в бессмертье.
О, Боже, как я был беспечен,
Мне было ничего не надо
Кроме сошедшего под вечер
Рождественского снегопада.
Снежинки кружевом бумажным
Стелились по полу лениво,
Как в фильме короткометражном
Из довоенного архива.
Понять, что происходит с нею,
Я все пытался сквозь потемки.
Но становилось все мутнее
Изображение на пленке.
И я признался, что навряд ли
Смогу остановить мгновенье.
Едва мелькнув в последнем кадре,
Она исчезла в затемненье.
Каждый день мне звонила Анюта. Она никогда не называла меня папой, на что я, собственно, и не претендовал, понимая, что есть Вадим; и, как бы то ни было, Анюта любит его, переживает и не предаст ни за что. И все же семь лет я честно растил ее, воспитывал; шел с нею на конфликты, когда мама и бабушка с дедушкой считали, что нужно позволить ребенку и покапризничать и посвоевольничать. Как ни странно, наши непростые отношения подсознательно убеждали ее, что если есть человек, которому она по-настоящему небезразлична, то это именно я. Мы нередко ссорились, но через полчаса она уже звонила мне и просила помочь с уроками, что-то подсказать или просто поболтать о ее непростых детских проблемах.
Когда Таня ушла, Анюта оказалась перед выбором: продолжать со мною общаться или нет. Она растерялась и не нашла ничего умнее, как напрямую спросить у меня. Я просто напомнил ей, что не уводил ее маму у ее папы; что ни ей, ни ее маме я никогда не сделал ничего дурного; и если я ей не нужен, то мне тыщу лет ничего не нужно. Она уже достаточно взрослая, чтобы сама решать такие вопросы.
У бабушки с дедушкой случалась истерика всякий раз, когда до них доходили слухи о том, что мы с Анютой часами болтаем по телефону, ходим в кафе или гуляем по Воронцовскому парку через дорогу от моего дома. Анюта страдала от первой, неразделенной любви и я оказался невольным наперсником, которому она беззастенчиво изливала все душевные тайны и страдания. Меня злила ее глупая и упрямая страсть, к мужчине, которому она была до крайней степени безразлична. Но я не мог ничего сказать ей, потому что сам был бессмысленно влюблен в ее сумасбродную маму и так же, как она, безнадежно страдал.
Вечер выдался теплый и сочный;
Под песочным закатом вдвоем
Мы гуляем с приемною дочкой,
Бесконечно родным существом.
Мы идем, не роняя ни слова,
По настилу из прелой листвы
В графском парке в селе Воронцово,
В юго-западной части Москвы.
Мне помочь ей мучительно нечем,
Как ни пробую, с разных сторон.
Этот светлый, ручной человечек
Безнадежно и больно влюблен.
Тень беззвучная, как в пантомиме,
Ей мерещится среди стволов.
Может быть, как никто в этом мире,
Ее боль разделить я готов.
Я не стану советовать наспех
То, что сам не приму ни за что.
Приближается ранняя Пасха.
Может, ждет еще нас торжество.
Может начисто наши печали
Смоет ливень грядущей весны.
Церковь Троицы Живоначальной,
Помоги, сохрани и спаси.
Две души, до смешного влюбленных;
Что с того, что любовь – не в цене.
Восемнадцатилетний ребенок
Сквозь закат улыбается мне.
Я почти не спал. А если и забывался ненадолго в тревожной дреме, мне ничего не снилось. Или я, пробудившись, начисто забывал то, что видел.
Мне наперебой твердили, что я должен ее отпустить, если хочу, чтоб она вернулась. Отпустить ее я не мог и не хотел. Если бы я решился хоть на миг отпустить ее от себя, это означало бы, что она больше не нужна мне. И тогда ее возвращение теряло бы малейший смысл. Но она была мне нужна. Я продолжал любить ее больше жизни и сильнее смерти.
За свою жизнь я, в моем теперешнем состоянии, не дал бы и ломаного гроша. Но и со смертью надо было что-то решать. Друзья суеверно предостерегали меня: «Разве можно такое писать? Ты же сам накликаешь на себя беду». Я смеялся, наблюдая, как серьезно могут относиться умные, образованные люди к таким пустякам, как слова. Но смех был не очень хороший.
Не спешите меня позабавить.
Жизнь не пишется на черновик;
Что прошло, то спроста не исправить,
Я от смерти пока не отвык.
Сколько раз избегал я страданий,
Без опаски срывая стоп-кран.
Я не верил, ступая по грани,
Что когда-нибудь выйду за грань.
Я смеялся, не подозревая,
Что запущен обратный отсчет,
Что с удачей заигрывал зря я,
И часы сочтены наперед.
Тем бы кончилось, не покажись мне,
Что мой срок не исчерпан до дна
И что грань между смертью и жизнью
Все еще не преодолена.
Я себя распахнул до изнанки,
Чтобы ветер мне в сердце проник.
Я слонялся по людной Лубянке,
Я бродил по Покровке в час пик;
Я стучался к друзьям и подругам
Просто так, чтобы вытравить страх,
Лишь в какой-то немыслимый угол
Загоняя себя впопыхах.
Почему свою боль я не смею
Сбросить, как наваждение с плеч?
Почему этой чертовой смертью
Нипочем не могу пренебречь?
Боже милостивый, помоги же,
Дай мне волю молчать и терпеть,
Когда сил не достанет, чтоб выжить,
И отчаянья, чтоб умереть.
Ее неожиданные попытки пойти со мной на контакт внушали мне ничем необоснованный оптимизм. Но у нее, по ее собственному выражению, начиналась «обратная реакция» (так, словно она не владела собою), и все рушилось в самом зародыше.
Она с маниакальным упорством пытался добиться от меня ответа на вопрос, почему мы не можем просто остаться друзьями. Я не мог ей объяснить. Дело было не только в принципе, который я, сколько себя помню, упрямо исповедовал: все или ничего! Нежелание поддерживать с нею никакие отношения, кроме тех, что были прежде, диктовалось усвоенной в свое время мудростью: кто хоть однажды отведал сладкого, уже не будет рад горькому.
Но в одном мне приходилось соглашаться: нельзя вернуться, не расставшись. Как нельзя и воскреснуть, не умерев. Выбора не было. Оставалось умереть окончательно и бесповоротно, и тем самым расстаться с нею, не отпуская. Мне удалось. Я умер.
С тех пор, как, долистав последний том,
В последний раз за мной закрыла дверь ты,
Я день за днем ловлю себя на том,
Что постепенно привыкаю к смерти.
Я ни за что тебя не осужу,
Ты для меня все тот же ангел сущий.
Что смерть! Теперь я даже нахожу
В ней ряд неоспоримых преимуществ.
Мне не грозит дожить до старика,
С болезнями уже не страшно слечь мне.
Пусть жизнь сладка, но слишком коротка,
А смерть, по крайней мере, бесконечна.
Ты напоследок бросила – прости,
Лучась сияньем ангельского света.
Напрасно я молил меня спасти,
Мой голос оставался без ответа.
Ну что с того? Тебя я упрекну ль,
Что ты мне ничего не отвечала?
Я умер в феврале. Теперь июль.
Для вечности лишь самое начало.
Занятно знать, что сможешь все успеть,
Всего достичь, смеясь всего добиться.
Мне повезло при жизни умереть,
Чтобы внезапно в смерти возродиться.
Я бы мечтал тебя вернуть назад,
Но я себя ничем не обольщаю;
И все, что в жизни не успел сказать,
Теперь тебе посмертно посвящаю.
Я больше не страдаю, не молю
И тщетно не взываю к милосердью.
Но тем сильнее я тебя люблю,
Мой кареглазый ангел – ангел смерти.
Приближался Ильин день. По утрам стало свежее. По выходным я уезжал на дачу к Панину. Панин стал для меня бесплатным психоаналитиком. Не знаю, откуда в нем взялось столько терпения и сочувствия. Он стоически выслушивал бесконечную повесть о любви и смерти, убеждал меня, что она обязательно вернется, нужно только отпустить ее. Я не отпускал.
По-своему я мстил ей. Я вдруг оказался востребован везде, где читали и слушали стихи. Я выступал в разных местах чуть ли не раз в неделю.
Друзья и знакомые ждали новых стихотворений и, послушав, сочувственно кивали: Вот видишь, хорошо, что она ушла. Зато какие стихи ты теперь стал писать!
Обижаться я не мог; в известном смысле, они были правы. И я не мог никому объяснить, что с легкостью пожертвовал всем, что написал, до последней строчки, лишь бы она снова была рядом.
Меж тем, моя лирическая смерть развязала мне руки. Я почувствовал необычайную свободу; понял, что могу сам творить мир, в котором мы с ней продолжаем оставаться неподалеку, и, в самом деле, один шаг может снова вернуть все на свои места.
Мне даже мысль, – с тобою разойтись,
Казалась чем-то вроде святотатства.
Не знаю, в чем была твоя корысть,
Но ты сказала, – нам пора расстаться.
Что ж, ты была по-своему смела,
По крайней мере, с самого начала.
Кого уж там себе ты завела, –
Но ты напрасно время не теряла.
Я, впрочем, ничего не знал о нем;
Так, слухи, отголоски, слишком внешне.
Не то, чтоб он красив или умен,
А то, что называется – успешный.
Срок вышел. Я решил, – теперь пора
И мне освобождаться от недуга.
Как вдруг под вечер ты пришла вчера
Тайком от новоявленного друга.
Я б ни за что на свете не посмел
Напомнить то, что между нами было;
Но ты сама легла со мной в постель,
Как будто ни к кому не уходила.
За стоном ты роняла легкий стон,
Когда со мной любовью занималась;
Я был, возможно, перевозбужден,
Но ты во мне не разочаровалась.
Я не устал, я все хотел еще,
Пока ты просто не взмолилась, – хватит.
Ты плакала, уткнувшись мне в плечо,
Потом дремала рядом на кровати.
Я знал, что ты уйдешь наутро прочь,
Не помышляя даже оглянуться,
И вся наша любовь, как эта ночь,
Совсем не повод, чтоб ко мне вернуться.
Но я уже не верил, что рассказ
Исчерпан до последнего абзаца.
И ты вернешься – в следующий раз,
Чтоб больше – никогда не расставаться.
За исключением одного-двух самых близких и посвященных друзей, все безусловно поверили, что описанное случилось на самом деле. Говорят, даже она, прочтя стихотворение, на некоторое время неуверенно задумалась, прежде чем возмутиться: «Такого не было!»
Я, по крайней мере, повеселился.
Некоторое время я пребывал в состоянии легкого злорадства от своей поэтической выходки, что позволило мне сделать еще один шаг, как мне казалось, к освобождению. Мне всегда стыдно было сознаться в дурном вкусе. Но, сколько я себя помню, мне безудержно нравились крашенные блондинки. Вот так, не натуральные, а именно крашенные. Я смеялся сам над собою, но решительно не мог совладать с этой маниакальной привязанностью. Притом я никогда не был жертвой стереотипа, рисующего блондинок поголовно тупыми, безмозглыми существами. И уж во всяком случае, общество, пусть и не самой умной, блондинки я всегда предпочитал обществу образованнейшего собеседника, будь он хоть семи пядей во лбу.
В этом смысле Таня была женщиной абсолютно в моем вкусе. Она была достаточно красива, исключительно стильна, определенно умна и чрезвычайно остроумна; хотя я ни разу не видел ее за книгой, а разве за душещипательной статейкой в гламурном, глянцевом журнале.
Теперь я с наслаждение воспользовался ее привычкой осветлять волосы, чтобы ощутить свою власть над нею, если не в реальности то, по крайней мере, в слове, хоть бы оно и не значило ничего.
Задача. А – банально любит Б,
Не ведая, бедняга, что творит он.
Блондинка Б, по Канту, – вещь в себе,
А попросту – триумф гидроперита.
По-своему умна, – ни дать, ни взять;
И только хорошеет год от года.
Хотя, признаться, непредвзятый взгляд
В ней ничего такого не находит.
Но А – влюблен, и, следовательно,
Он числит слепоту за чистый разум.
Б – ангел, остальное – все равно,
И путь пустым сомнениям заказан.
А – счастлив; он считает, все – тщета,
Жизнь без любви имеет вкус эрзаца.
Но как-то раз Б сообщает А,
Что почему-то им пора расстаться.
А – в шоке, А – ошеломлен весьма;
Он силится понять, что это значит;
Он опасается сойти с ума.
Но в том и заключается задача,
Чтоб как-нибудь логически постичь
Причину пресловутого разлада.
Блондинка Б – отчаянно молчит.
Но ей-то, впрочем, ничего не надо.
И все ж ответ получен. Бедный А!
Вся выделка не стоила овчины.
Она не помнит, почему ушла;
Но раз ушла, – на то была причина.
Философы, поверьте, спорить с ней
Не по уму окажется кому-то,
Ведь логика блондинки тем сильней,
Что с ходу достигает абсолюта.
В два действия задача решена,
И ей плевать на все сомненья мира.
Что Гегель ей, что Гегелю она,
Чтобы рыдать?.. И как там?.. У Шекспира…
Я стал дышать свободнее. Поездки в знакомые, знаковые для нас с нею, места перестали причинять боль и только иногда отдавались внутри легким дискомфортом. Сочувствие друзей («Ну, как ты? Все так же? А она? Ну да, ну да…») перестало раздражать.
Она была со мной, в мире, в котором я добровольно оказался; и там нас ничто не могло разлучить. Внешне этот мир ничем не отличался от реального. Это была все та же Москва, город, в который я всегда был влюблен до последнего камушка. Но в нем была она, и ее присутствие преображало пыльный, гудящий мегаполис, делая его светлым и прозрачным, парящим под летними облаками.
Нечаянно родившись заново,
Я снова начал этим летом
Читать Георгия Иванова
И спать с не выключенным светом.
Во всем, что мы считали будничным,
Открылся творчества источник,
По сретенским невзрачным улочкам
Сквозила вечность между строчек.
Там, где случайного прохожего
В урочный час не чаешь встретить,
Лучей причудливое крошево
На нас раскидывало сети.
Жара под крыши горожан гнала;
Но ты, без преувеличенья,
И в зной казалась краше ангела,
Увиденного Боттичелли.
И облака – благие вестники –
Струились высью голубою
От Сухаревки до Рождественки,
Благословляя нас с тобою.
Со стороны все, вероятно, выглядело не так радужно. Видимо, то, что я чувствовал внутри, и то, как выглядел снаружи, разительно отличалось. Друзья не переставали переживать за меня: «Что ты мучаешь себя! Давно завел бы себе кого-нибудь!» Клянусь, мне было смешно. Как у вас все легко! Вы рассуждаете так, будто завести женщину – все равно, что завести какую-то домашнюю зверюшку. А ведь она живая, она думает, чувствует. Что, если она привяжется ко мне? У нее появятся серьезные намерения? А я ведь не отвечаю за себя. Если Таня вдруг надумает вернутся, я брошу все и всех. А я никому не хочу причинять боль, которую испытал сам.
Меня не понимали. «Вокруг столько одиноких женщин, по сравнению с которыми твоя Таня просто бледная тень!» Может быть. Да, я не слепой и не сумасшедший. Я прекрасно понимаю, что она не самая красивая, не самая умная, не самая талантливая, наконец.
Сколько раз я сам с недоумением спрашивал себя: что в этой женщине такого, чтобы так чудовищно страдать из-за нее?! Но я никогда ничего (а тем более, никого) ни с чем не сравнивал. А если и сравнивал то совсем не так, как принято. Она лучше не тем, что кого-то в чем-то превосходит. Вовсе нет! Я сравнивал с нею других женщин по принципу – похожи ли они на Таню. А на нее не была похожа ни одна. И потому все они проигрывали. Она была лучшей, и я никогда не согласился бы на то, чтоб рядом со мной оказалась другая, не лучшая.
«А если она все-таки не вернется, ты так и останешься один?» Не знаю. Встретил же я ее когда-то, и она в один миг затмила всех, кого я знал до нее. Почему бы мне снова не встретить такую же, как она; не похожую, но лучшую из всех? Мне всегда везло, и я не вижу причин, почему это везение должно от меня отвернуться.
Друзья, трудясь день ото дня,
Изрядно в жизни преуспели.
И отчего-то лишь меня
Влекла недостижимость цели.
Мне попросту претила власть,
Меня карьера не прельщала;
И, если б я хотел украсть,
Мне было б всех сокровищ мало.
Ползти – от пешки до ферзя?
Не годы – жалко было день мне!
Я выбрал то, чего нельзя
Купить ни за какие деньги.
Пробраться в знать через кровать,
Чтоб врать о родословном древе?
А я предпочитал мечтать
Не меньше, чем о королеве.
Пока приятель лез в постель
К той, чей папаша был заслужен,
Я ревновал Эмманюэль
К ее любовникам и мужу.
Я верил, что моя судьба
Всех исключительней на свете;
Я целый век искал тебя
И все-таки случайно встретил.
Жизнь искушала нас не раз,
Но мы пощады не просили.
И вряд ли кто-нибудь до нас
Любил, как мы с тобой любили.
И пусть, расставшись сгоряча,
Вернуться так и не смогли мы.
Тем притягательней мечта,
Чем пропасть – непреодолимей.
Я мог хорохориться сколько угодно, но реальность давала мало поводов для оптимизма. То, что до поры спасало меня, оказалось ловушкой. С момента ее ухода я перестал ощущать время. После совместного посещения психолога я еще несколько раз заезжал к Светлане в Китай-город. Она вызывала во мне симпатию, что, с одной стороны, тянуло к ней, но с другой, смущало меня и порой мешало откровенным признаниям. Согласитесь, что может быть глупее, чем признаваться милой, очаровательной женщине, даже если она профессиональный психолог, в страстной любви к другой!
Где-то в средине августа я рассказал Светлане, что прежде, до ухода Тани я физически ощущал каждый миг, каждое мгновение. Те семь лет, пока мы были вместе, казались вечностью. И это было бесконечное счастье. А с тех пор, как она ушла, время перестало существовать. Только вчера вечером она сказала, что мы должны расстаться; а сегодня я просыпаюсь и не могу поверить, что ее нет, что она вот-вот не позвонит. И так каждое утро, день за днем. И с момента ее ухода так и не прошло ни одного дня.
Все это описание прозвучало достаточно красиво и поэтично, и мы переключились на какую-то другую тему. Но спустя всего десяток минут Светлана спросила о чем-то, о каком-то случае: «Когда это было?» И я совершенно мимоходом, не задумываясь, ответил: Примерно полгода назад, в августе.
Наступила пауза. То, что было сказано ради красного словца, обернулось жутковатой реальностью. Полгода прошло не от нынешнего дня, а со дня ее ухода в феврале. Я испугался не на шутку. Мои игры со смертью на поверку оказались далеко не так безобидны, как мне представлялось.
Над Маросейкой промозглая морось,
Вечер исчерчен рассеянным светом;
Осень московская, не церемонясь,
Всласть упивается властью над летом.
По закоулкам, сквозь сумрак прогорклый,
Кружится бронзовый звон колокольный;
В монастыре на Ивановской горке
Служат вечерню под праздник престольный.
Знать бы, откуда нагрянет напасть к нам,
Стали б пенять на дурную погоду?
День, безразлично – сухой иль ненастный,
Прожитый врозь, отбирает по году.
Много ль отмерено времени впрок нам?
Верить иль нет предсказаньям осенним?
В старых строениях мокрые окна,
Словно пустые отверстия в стенах.
Все-таки вскользь разглядеть удалось мне
Зыбкие контуры тронного зала,
Где, невзирая на зябкую осень,
Ты для меня одного танцевала.
И, красотой твоей девственной тронут,
Мог ли поверить я, – поздно иль рано
Мимо меня ты прошествуешь к трону,
Как Саломея с главой Иоанна.
Очередной приступ эйфории сменился новой депрессией. Приговор – пожизненная мука – навис надо мною с новой силой и обжалованию не подлежал. Я понимал, бежать – от себя! – бесполезно. Но мы сражались в игру – кто кого переупрямит. И я не думал проигрывать.
Я вспомнил, как мы первый раз ездили в Париж. Мне тогда казалось, что любовь русских к Парижу – чистой воды снобизм, дурной тон. Я даже вообразить не мог, что спустя всего неделю буду влюблен в этот город навсегда. Мне казалось, что Москва – единственное место на земле, где я ощущаю себя абсолютно в своей тарелке. Я сравнивал Москву с другими городами, где побывал, по тому же самому, небезупречному принципу, по которому сравнивал Таню с другими женщинами: не «лучше – хуже», а «похоже – не похоже». Москва была моим городом, а все-все остальные – чужими.
Париж оказался невероятно похож на Москву. Город-близнец. Это нелегко объяснить. Внешне они очень не похожи. Но их непостижимым образом роднила суета, головокружительная бесшабашность больших улиц; и магическая тишина закоулков всего в шаге от бурлящих магистралей. Казалось, Бог создавал эти два города, если не по образу, то уж точно по подобию друг друга. Дух города, который я ощутил, не оставлял сомнений: здесь я мог бы жить так, как будто родился тут и знаю каждый закоулок и каждый дом. А стоило мне сесть за руль и почувствовать, что езда по этому, еще незнакомому городу, где движение в тысячу раз хаотичней, чем в моей Москве, не вызывает у меня никаких проблем, сомнения развеялись окончательно.
Москвою снова правит листопад.
Почти тысячелетие подряд
Усталая листва под ветром сохнет.
Пускай непритязателен, но храбр, –
Берет палитру с красками октябрь
И сурик густо смешивает с охрой.
День-два – и город тяжело узнать;
Едва ли это можно оправдать
Издержками сезанновского взгляда.
Он был замысловат, лукавый галл,
Но сам себе при этом он не лгал,
И, стало быть, его винить не надо.
Париж всегда был тайной под замком,
И все ж казалось, – нас туда пешком
Вела географическая карта.
Уж за семь лет с тобою как-нибудь
Небрежно мы преодолели путь
От Крымской набережной до Монмартра.
Там тот же листопад во всей красе;
Но все под дебаркадером д’Орсе
Предпочитают черпать впечатленья.
А я, набрев на игроков в шары
На пятачке у сада Тюильри,
Был счастлив, как участник приключенья.
Я смог припарковать «Рено» на спор
У самой базилики Сакре-Кёр,
Как будто выиграл пари на тыщу.
Сведя на полушепот разговор,
Мы не спеша с тобой прошли в собор,
Кощунственно не подавая нищим.
Перед тобой рассеивалась тень;
Степенно, со ступени на ступень
Ты восходила, словно королева.
И верилось, что мир – неразделим,
И нас хранит Саровский Серафим,
Как нас хранит святая Женевьева.
Через три дня, на праздник Покрова
Нас будет ждать осенняя Москва,
Дождливых улиц дрожь и ветер колкий.
Но вновь Парижем станет воздух пьян,
Когда с тобой нас позовет Сезанн
К Цветаевскому дому на Волхонке.
Приближался Новый год. Мы несколько раз встречались с нею. И снова мне казалось, что она в шаге от возвращения. Но стоило мне заикнуться о том, что я жду, как она раздраженно отрезала: «Сколько можно ждать!» Впервые я обиделся. Обиделся не на шутку.
Снег кружил над Москвой, то опускаясь густой молочной пеленой, то зависая над домами и деревьями, словно в тревожном ожидании, чтобы, улучив мгновенье, внезапно сделать воздух непроницаемым; и вдруг снова прерывал падение, давая городу краткую передышку.
Я брел, не глядя, почти наугад, безотчетно осознавая, что мой город, так или иначе, спасет меня от всех напастей и проблем. Я прикасался к Москве, как к волшебному исцеляющему источнику. И, как всегда это случалось, Эпикур постепенно вытеснял из меня Диогена-киника. Я улыбался прохожим, высыпавшим в предновогоднюю суету, весь смысл которой сводился к тому, чтобы за минуту превратить наполненный магическим сиянием свежевыпавший снег в привычную серую московскую слякоть.
Снег порциями опускался вниз,
За уцелевшие цепляясь листья,
В отчаянье смягчить антагонизм
Крестьянина и автомобилиста.
Мир замерзал. Но город, как ковчег,
Сквозь зиму проплывал напропалую,
Доказывая, – двадцать первый век
Не так уж страшен, как его малюют.
Я научился различать вполне
Понятия сомнительного толка.
Но все, что было век назад в цене,
С тех пор не обесценилось нисколько.
Стремиться к цели, голову сломя,
И умереть от старости в постели…
Нет, чтоб из-за любви сойти с ума
Или за честь погибнуть на дуэли!
Смерть оказалась мне не по уму,
Ума я мог легко лишиться сдуру,
Но уцелел. Возможно, потому,
Что слепо был привержен Эпикуру.
Снег опускался вниз, не торопясь,
Никак не добираясь до итога;
И к ночи над Москвою разнеслась
Неясная воздушная тревога.
Сгущалась мгла, скрывая без следа
Весь город – от Лефортово до Пресни;
И граждане сновали кто куда
От головокружений и депрессий.
И только, не задетый кутерьмой,
Пес-поводырь вел за собой слепого.
Так наступал две тысячи седьмой
По счету год от Рождества Христова.
Наступил февраль, месяц, когда она ушла от меня. Не думаю, что она подгадала это умышленно, но объявила о своем уходе она вечером 14-го февраля. И с тех пор, вот уже год я просыпался утром 15-го февраля, в день Сретения Господня по православному календарю. Оба эти дня были знаковыми. День влюбленных, под сенью которого мы провели семь, не омраченных ни одним облачком, лет. И день Сретения, встречи, которую вот уже год я безнадежно искал и не обретал.
После моей смерти мы оказались в разных мирах. И не могли встретиться. Даже если бы наши пути пересеклись, мы прошли бы друг сквозь друга, едва почувствовав легкое дуновение.
Меня осенило. Я нашел способ встретить с нею. Это могло осуществиться только там, за гранью. И я позвал ее за собой.
Не верь, что с меня довольно,
Что мне теперь все равно.
Мы умерли в день влюбленных,
Как в трогательном кино.
Уж что там себе надумал,
Лукавый святой Валентин,
Но ты понимаешь, что умер
В тот вечер не я один?
Я сразу не смог поверить,
Что мы так просто умрем,
И вскоре жизнь после смерти
Пойдет своим чередом.
И все же забудь про жалость,
Жить прошлым не слишком с руки.
Любовь наша пережила нас
Всем пошлым страстям вопреки.
Судьбу не водили мы за нос,
Себе вынося приговор.
Но все, кто при жизни знал нас,
Хранят преданье с тех пор, –
Как, вечности сопричастные,
Без зависти, лжи, измен,
Мы жили долго и счастливо
И умерли в тот же день.
Когда я писал это, я не испытывал ни малейшего колебания. Может ли быть что-то более прекрасное, чем умереть ради любви? И все же не надо думать, будто лирическая смерть это нечто возвышенное и безболезненное. Приговорив ее вместе с собой, я не испытал облегчения. Прошла масленица, за нею Великий пост, Пасха. А мы так и не встретились. Близился Троицын день. Кто-то из друзей сообщил, что виделся с нею, спрашивал про меня, и она в который раз обронила это чудовищное: «Я пока не готова».
Прости, довольно глупости плести;
Давно пора остановить свой выбор.
Мы маемся, как пойманные рыбы,
В сетях московской майской духоты.
Я стал, благодаря тебе, жесток.
Мне дорого далось – начать с начала.
Ты прежде никогда не умирала?
Я умирал. Теперь пришел твой срок.
Как смахивают крошки со стола,
Ты приговор произнесла в глаза мне.
Я сам не верил в силу предсказаний,
Которые наговорил со зла.
Казалось, мир открылся мне насквозь.
Мной не владели месть или обида.
Но нестерпимый привкус суицида
Подсказывал, что худшее сбылось.
Напрасно все, день выжжен до золы;
И вечер ничего уже не значит;
Не в силах что-нибудь переиначить,
Ночь корчится на кончике иглы.
Сочится сквозь асфальтовый настил
Горячий яд отравленного мая.
Мы мечемся, мучительно глотая
Заразный воздух из последних сил.
Я позвонил ей. Она не бросила трубку, не сделала вид, будто ей совершенно некогда, что она безумно занята неотложнейшими делами и вообще ей не до меня. Я пригласил ее в кафе, и она согласилась. Мы долго сидели и разговаривали обо всем на свете, как прежде. А потом она заплакала и сказала, что теперь уже поздно возвращаться, что надо было это делать раньше и что разбитую чашку не склеить. Но в голосе ее не было прежней жесткости и уверенности.
На бульварах к утру постепенно светлеет,
В сонный город внезапно вступает весна.
Ты сказала, разбитую чашку не склеить?
Бог с ней, с чашкою этой. Далась нам она!
Телефон надорвался от перенабора.
Почему ты молчишь? Я прошу. Отвечай.
Стоит ли из-за крохотной горстки фарфора
Хоронить равнодушно еще один май?
Ночь нарочно нам шепчет, что мы проиграли.
Ей не просто признать, что рассвет мудреней;
И разбитая чашка – не Чаша Грааля,
Чтобы так фанатично молиться над ней.
Дай мне руку. Поверь, на земле никого нет,
Кто любовь нашу смог бы случайно разбить.
Я всего лишь хочу пить из хрупких ладоней
И тебя, добрый ангел, с ладони поить.
Я отвез ее домой, и мы расстались. Надолго ли? Я не знал.
Когда мы познакомились с нею, она работала в Лужниках. Мы могли познакомиться двумя годами ранее, когда она еще была с Вадимом. Моя фирма получила заказ от Лужников, и она приезжала к нам в офис, но меня в тот момент не было на месте. Мне сказали, что приезжала девушка Таня. Это все, что я о ней знал. Когда она приехала забирать заказ, меня снова не оказалось. Кто знает, как бы повернулась наша судьба, познакомься мы тогда. Но Бог сулил иначе.
Спустя два года раздался звонок: «Это беспокоят Лужники. Вы когда–то делали для нас работу. Вы сейчас занимаетесь тем же?» Конечно. А вы – Таня?
Вопрос произвел впечатление. Мы не виделись ни разу в жизни. Со времени предыдущего заказа прошло два года. Совершенно незнакомый человек называл ее по имени. Это интриговало.
Невероятно, но когда она приезжала делать заказ, я снова был в отлучке. И лишь когда заказ был готов, она спросила, не могли бы мы сами доставить его. Мы в то время сидели на Большой Пироговской улице, в трех минутах от Лужников; я, конечно, согласился.
Меня встретил ангел. Она улыбалась, и тогда ее небесные братья и сестренки улыбались вместе с нею. Я разом потерял голову.
Когда я сел в машину, чтоб уезжать обратно, то обнаружил, что забыл подписать пропуск на выезд. Мысль о том, что сейчас, хоть на единственный миг, я снова увижу ее, подняла меня на седьмое небо. Потом она рассказывала, что со стороны это выглядело довольно странно. Человек вместо того, чтобы расстроиться, вернулся сияющим, как печатный пряник.
Потом она позвонила еще раз, по какому-то пустяку. Мы разговорились. Оказалось, что мы живем рядом, буквально через дом друг от друга.
А через несколько дней она позвонила опять и спросила, не хочу ли я забрать ее с работы и подвезти до дому. Мы встретились у Новодевичьего монастыря. Я сразу заметил, что она сегодня или накануне побывала в парикмахерской. И хотя короткая стрижка ей совершенно не шла, я был тронут до глубины души. Как ни странно, из всех женщин она оказалась первой, кто так готовился к встрече со мною. Я понял, что пропал. И это было счастье.
Через месяц после начала нашего романа мне приснился сон. Я редко запоминаю сны. Но этот отпечатался в памяти до мельчайших подробностей. Почему-то первый и единственный раз в жизни я был уверен, что сон этот пророческий. И в тот момент я понял, что буду любить ее, что бы ни случилось, и, покуда жив, никому и ничему не позволю причинить ей зла.
Тень не напускаю на плетень я, –
Дни постылы, сны давно пусты.
Безнадежный пленник вдохновенья
И заложник женской красоты.
Сотни раз встречал ее во сне я,
Тысячу ночей провел без сна;
Точно чувствовал, что встреча с нею
Вечностью предопределена.
Лето начинало с подмалевка,
Нанося неброские штрихи.
Как река, Большая Пироговка,
Не спеша, втекала в Лужники.
Образ той, что снилась мне ночами,
Я переносил на чистый лист,
И, когда мы встретились случайно,
Различил ее из тысяч лиц.
Только был – предупрежденьем свыше –
Странный сон, как окрик, – берегись!
Будто с нею мы стоим на крыше,
И она соскальзывает вниз.
Знал бы я, чем сон мой обернется,
Бросил ли я вызов небесам?
Кто умен, – всегда остережется;
Только я был молод и упрям.
Верил, что бы ни случилось с нею,
Все напасти я перелистну.
И любил ее стократ сильнее,
Вопреки приснившемуся сну.
Но судьбу не провести с наскока,
Обух плетью не перешибешь…
Осень надвигается до срока,
К вечеру пойдет, возможно, дождь.
Я один. Один за все в ответе,
Сплю я или грежу наяву.
По Хамовникам гуляет ветер,
Разгоняя стылую листву.
Я не знал, что и после смерти буду любить ее так же преданно, нежно и самоотверженно. Я ни разу не назвал ее уход ни изменой, ни предательством. Я ведь заранее, все семь лет знал, что это может произойти в любой момент. Но я искал ее всю жизнь и нашел. Неужели я после смерти откажусь от своей любви; отрину, по совету добрых друзей, ангела, который всегда был дороже жизни и оказался сильнее смерти.
Я оступался, торопясь,
Но поднимался сам;
И, сколько помню, отродясь
Не верил вещим снам,
Насмешливо пренебрегал
Расположеньем звезд,
И знакам свыше не желал
Довериться всерьез.
Не прибивал к дверям подков
И, как само собой,
Считал, что не для слабаков –
Соперничать с судьбой.
Из самых диких передряг
Я выходил, смеясь;
Бессмысленное слово – страх
Преобразуя в – страсть.
Но ангел, что меня берег
От всех на свете зол,
Ступил однажды за порог
И в темноту ушел.
Ночь воспаленною волной
К утру пустилась вспять
И захлестнула с головой,
Мешая мне дышать.
Я удержался на плаву,
Меня спасли друзья.
Но боль, с которой я живу,
Ни с чем сравнить нельзя.
И все ж от жалости уволь,
Что слезы лить ливмя;
Мне досаждает эта боль,
Но эта боль – моя.
Пусть без причины, как чумной,
Фантому верю я, –
Но не отрину ничего,
Пока люблю тебя;
И во внезапной тишине,
Слух истончая в нить,
Дыханье ангела во сне
Сумею различить.
Я шел по своему городу, уже не бесцельно, как прежде. Я сворачивал с улочки на улочку и впитывал в себя тот таинственный дух, который когда-то соединил нас с нею, с девочкой с Таганки, с кареглазым ангелом, подарившим мне то, о чем многим и не мечталось. Любить и быть любимым. За один такой миг тот, кто понимает, отдал бы все свои богатства, славу, успех и саму жизнь. Мне же был дан не миг, а целая вечность. Я делился с любимым городом своим безраздельным счастьем и благодарил его за то, что не оставил меня в минуту уныния и отчаяния.
Полянка, Якиманка и так далее, –
Вся тайнопись заветных наших встреч.
Спасибо, улочки, за то, что лгали мне,
От худшего стараясь уберечь.
Спасибо вам за то, что вы не предали,
Не вытолкнули за борт на авось;
Что с глазу на глаз со своими бедами
Ни разу мне остаться не пришлось.
Каретный Ряд, Петровка не помянут нам
Грехов, противоречий и проблем.
И я себя не чувствую обманутым,
И верю, ты ушла не насовсем.
Я знал и пострашнее испытания,
И я не стану попусту скулить.
И никого взамен искать не стану я,
Чтоб от тебя – себя освободить.
Друзей на суд не созывали всуе мы.
Кому дано направить реку вспять?
Но ты по-прежнему непредсказуема,
И кто подскажет, что нам завтра ждать.
Остоженка, Волхонка, помогите нам
Вернуть однажды проторенный путь.
Пускай препятствий видимо-невидимо,
Но я упрямый, я готов рискнуть.
Я ожил. Меня ждал непростой день. Но это был новый день. День, в который мне предстояло доказать: пусть проходит все, но есть одно, что не проходит, не исчезает и побеждает всегда. И это – дороже жизни и сильнее смерти. И только в этом – смысл, ради которого стоит бороться и побеждать.
Я проиграл. Но я еще живой.
А коли так, я все-таки уверен,
Последний бой – останется за мной.
И значит – я сдаваться не намерен.
Проходит все, сказал Экклезиаст.
Но я себе позволю усомниться,
Ведь я борюсь не за себя – за нас,
И мне простится легкая ехидца.
Я преклоню колени в честь твою
В преддверье неизбежного сраженья,
Ведь лучше быть поверженным в бою,
Чем выжить, испугавшись пораженья.
Смысл – не в победе. Но и не в судьбе,
Не в том, что кажется неотвратимым;
И не во мне, и даже не в тебе,
А в том, чтобы любить – и быть любимым.
И пусть я буду обречен, и пусть
Умру заложником чужих решений,
Но я твержу упрямо наизусть:
Боящийся – в любви несовершенен.
Пусть все, кого любил и с кем дружил,
Советуют – смирись, остынь, расстанься.
Я проиграл. Но я покуда жив.
И значит – до последнего не сдамся.
Я знал, теперь ничто не может помешать нам. Я больше не ждал, когда это случится. Но ни малейшего сомнения не осталось в том, что она вернется. Вернется так, словно мы ни на миг не расставались. Со словами: «Тебе не нужно ничего доказывать, ты же лучший. Ты –лучший». И я приму ее так, будто вчера только мы пожелали друг другу спокойной ночи. А сегодня, едва над Москвой встало солнце, первые слова, которые я произнес ей: доброе утро, маленький ангел. И ее ответ: «Привет. Как долго я спала».
