Тайная стратегия Фельдмаршала

ТАЙНАЯ СТРАТЕГИЯ ФЕЛЬДМАРШАЛА

Всякий, кто хоть сколько-нибудь интересовался отечественной историей, знает, что фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов принадлежит к фигурам первой величины. Обаятельный, мудрый старец-полководец, знакомый многим по роману Льва Толстого «Война и мир» вошёл в этом образе во многие кинематографические работы, посвящённые эпопее 1812 года. Утверждённый в разгар противоборства с гитлеровской Германией орден Кутузова стал одной их высших полководческих наград. В советской исторической науке усиленно разрабатывалась тема «контрнаступления Кутузова» как высшего проявления полководческого гения. На вооружение была взята фраза Иосифа Сталина, гласящая, что «как полководец Кутузов был на две головы выше Барклая». Известно, что на защите одной диссертации оппонент произнёс: «Товарищ Сталин учит, что Кутузов на две головы выше, чем Барклай, а у вас получается, что только на одну».

Но если оставить в стороне комические моменты советской историографии, то в сухом остатке можно выделить крайне низкий, шаблонный уровень работ о 1812 годе в целом и о Кутузове в частности. Глава Института военной истории генерал-лейтенант Павел Жилин, ставший во времена брежневского «застоя» монополистом данной темы, издал несколько книг, в которых вообще не привёл ни одного критического замечания о Кутузове! Автор договорился даже до того, что полководческий гений Кутузова превосходил гений самого Наполеона. Но, как всегда, попытка выстроить идеал недосягаемого образца привели к противоположному результату – к эффекту обструганного кумира. Под пером Жилина фигура общероссийского (а в значительной степени и европейского) масштаба скукожилась до размеров заурядного суетливого администратора. Как метко заметил профессор Владимир Пугачёв, «Кутузов, по Жилину, больше занимается интендантскими вопросами, чем обдумыванием войны».

Между тем реальное отношение к Кутузову как среди современников, так и в дореволюционной русской историографии было далеко неоднозначным. Естественно, что с развитием гласности появились и критические сочинения, главным образом это касается монографии Николая Троицкого «Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты». В противовес официозному глянцу, сотворённому Жилиным, Николай Алексеевич не поскупился выудить из источников весь «компромат» на вознесённого до небес полководца. Позиция Троицкого выражена четко и конкретно: Кутузов, при всех его достоинствах, не был великим полководцем, равным, а, тем более, превосходящим Суворова и Наполеона. Дело не в отдельных недостатках фельдмаршала как стратега и тактика, а в порочности самой самодержавно-феодальной системы выдвижения на высшие руководящие посты, при которой решающими часто оказывались отнюдь не профессиональные качества.

Закулисный «византизм» настолько перегружал головы военных чинов привходящими обстоятельствами, что на решение чисто военных вопросов часто не оставалось времени. Российские генералы становились универсалами: решали наряду с армейскими и административные, и придворные, и хозяйственные задачи. Вместе с тем они являлись, как правило, крупными земле - и душевладельцами. И это еще не все. В их жизни сочетались разнообразные иерархические уровни: петровская регулярная «Табель о рангах» и многочисленные неформальные связи (семейные, родственные, дружественные и т. п.). Это создавало особую сословную кастовость, проникнуть в которую постороннему человеку было практически невозможно. При всех разногласиях внутри правящего сословия, его сплоченность и монолитность обеспечивалась широко разветвленной системой внутренних связей.

Именно эта система и вывела Кутузова на центральную позицию в 1812 году. Он стал ее символом и смысловым центром. Феодально-дворянской верхушке нужен был национальный герой – и она его сделала (даже при негативном отношении к данной фигуре самого императора). Троицким проделана скрупулезная работа по выявлению методов и механизмов создания из Кутузова «спасителя Отечества». Мифотворчество, в основном, коренилось на трех приемах: прикрасы, умолчания и вымыслы. Всякое удачное деяние возносилось в ранг «великого», о просчетах и ошибках публично говорить было не принято, а провалы и неудачи перекладывались на плечи специально подобранных «козлов отпущения». Система мифотворчества была настолько эффектной и эффективной, что даже Александр Пушкин, знавший истинную цену Кутузову, прибег к ней во время Польского восстания годов, когда возникла новая угроза европейского вмешательства, и написал хвалебную оду в честь «спасителя Отечества».

Однако, как представляется, не следует чересчур полагаться на высказывания сторонних наблюдателей при оценке личности Кутузова. Даже наиболее проницательные из них подходили к фельдмаршалу с собственными критериями, не пытаясь, как следует, проникнуть во внутреннюю логику его поступков. Кутузов у Троицкого как бы незаметно превратился в заурядного интригана. Но фигура национального масштаба не могла сложиться лишь в результате деятельности придворных «имиджмейкеров». Фельдмаршал все-таки являлся крупнейшим российским политиком того времени. Этот аспект личности главнокомандующего выпадает из поля зрения автора. Между тем осенью 1812 года в руки Кутузова фактически перешла вся полнота власти в стране на театре военных действий. Как он этого добился – ни один из историков до сих пор не объяснил. Александр I, как сам он выражался, «против своей воли» наградил фельдмаршала орденом святого Георгия 1-й степени, т. е. пытался откупиться от него. Этот «старый сатир» (по словам царя) на время затмил императора и не только выпихнул Наполеона из России, но и перехватил бразды правления из рук правительства, никому не поведав, собственно говоря, о своих истинных намерениях. Исходя из сказанного, трудно разделить точку зрения Троицкого на Кутузова как исключительно на порождение дворянско-классовой политики, успешный пиар-ход XIX века. Кутузов в значительной степени отражал устремления всего русского общества, соответствовал его психологическим установкам и в этом отношении, безусловно, являлся русским национальным лидером.

Феномен Кутузова нельзя рассматривать вне общеевропейской ситуации и внутрироссийского положения, вне цивилизационных особенностей и идейных исканий российского общества. Россия, в этом смысле, представляла собой уникальный случай национального возрождения без модернизации. Кутузов, волей случая, стал олицетворением этого процесса. Понять личность полководца и политика невозможно, применяя к ней исключительно западные термины и дефиниции. Превалирующими при таком подходе оказываются не политологические, а психологические механизмы, система воздействия на конкретных людей, а не на социальные группы, многообразие личностных связей. Кутузов в 1812 году превратился в эпицентр человеческой спайки, пронизывавшей различные слои общества. Это и позволяло ему говорить от лица народа. Стихия войны и стихия политики неразрывно переплелись в личности Кутузова. «Спасение России» действительно стало его миссией. Критикуя Кутузова как военачальника, упрекая его в пассивности, мы упускаем громадную подспудную работу, не понимаем его истинных целей. Собственно говоря, обреченность Наполеона на поражение была понятна фельдмаршалу с самого начала, и поэтому он не проявлял в военных вопросах особой активности. Его задача была в другом – умиротворение России, недопущение внутренних распрей. Перед нами - не примитивный властолюбец, а политик-мудрец, косвенно направляющий течение событий в необходимое русло. Как он это делал – до сих пор непонятно. Но народным героем он стал. И память о нем сохранилась прочно, в отличие от многих царей и императоров.

Возвращаясь к вопросу о том, какую Россию «спасал» Кутузов, можно сказать, что проблема не представляется однозначной. Полководец, так сказать, проводил альтернативную царскому правительству национальную политику, основанную на изоляционистских геополитических принципах. В свое время академик Евгений Тарле пытался реконструировать систему неафишируемых взглядов фельдмаршала. Он исходил, прежде всего, из логики характера самого Кутузова, предполагая, что столь масштабная личность могла преследовать не только военно-стратегические, но и чисто политические цели. Реконструкция последних выглядит примерно следующим образом. Кутузов понимал, что окончательный разгром Наполеона, устранение его с политической арены – отнюдь не в интересах России, так как это приведет лишь к усилению Англии. Отрицательное отношение фельдмаршала к Англии зафиксировано в источниках. Кутузову претил торгашеский дух этой страны, стремление англичан воевать чужой кровью, он даже проговорился в разговоре с начальником штаба Леонтием Беннигсеном, что ничуть бы не огорчился, если бы «этот остров провалился на дно». Поэтому Наполеона следует основательно потрепать, но не уничтожать. Французский император, потерпев фиаско в России, уже не посмеет нарушить спокойствие северного патриархального колосса, самой же России влезать в европейские дела и платить за это кровью своих солдат нет никакого смысла. В противоборстве Франции и Англии она, таким образом, сможет занять место «третьего радующегося». В этом случае стремление фельдмаршала уклоняться от сражений, которые могли бы разом решить всю кампанию (Вязьма, Красный, Березина), приобретают черты глубоко продуманной стратегии. Таким образом, Кутузова можно назвать предшественником евразийцев.

Собственно говоря, Михаил Илларионович не был одинок в своих геополитических взглядах. Он принадлежал к поколению военных и государственных деятелей, выдвинувшихся в годы правления Екатерины II. Не случайно это время называют «золотым веком русского дворянства» (выделено мной – Ю. Е.). Великая императрица, немка по происхождению, стала патриоткой России, сделала много для развития русского общества, выдвигала на руководящие посты не иностранцев, а представителей местной элиты. Это очень способствовало осознанию национальных интересов. Все помнят имена Петра Румянцева, Григория Потемкина, Александра Суворова. В последующие царствования они вряд ли смогли бы проявить свои таланты. Во второй половине XVIII века идеи просвещения взаимно переплетались с растущим чувством русской самобытности, осознанием собственных государственных и культурных задач. В наполеоновскую эпоху эти настроения проявились во взглядах так называемой «старорусской партии», той части русских аристократов, которых можно причислить к националистам и изоляционистам.

Наиболее крупными фигурами среди них были министр иностранных дел граф Николай Румянцев (сын фельдмаршала), государственный секретарь адмирал Александр Шишков, московский губернатор граф Федор Ростопчин. Из видных властителей дум к ним примыкали писатель Николай Карамзин и публицист Сергей Глинка. Главным стержнем их геополитической концепции был тезис о том, что Россия – региональная держава и у неё нет интересов на Западе. Европа не должна быть для русских ни приманкой, ни указчицей. Все цели русского государства сосредоточены исключительно на востоке, они не должны распространяться дальше Дуная, Кавказа и черноморских проливов. Дальнейшее распространение влияния грозит России не приобретениями, а серьёзными потерями. Государство должно сосредоточиться на внутренних задачах, развитии торговли, экономики, подъёме культурного уровня населения. Канцлер Румянцев сообщил по секрету американскому послу Адамсу, что «негоже великой империи радоваться тому, что лучшими продуктами ее экспорта являются пенька, сало, пчелиный воск и чугун». Николай Карамзин был близким человеком в салоне великой княгини Екатерины Павловны. Именно через неё была передана Александру I его «Записка о старой и новой России», осуждавшая прозападную политику. Шишков стал известен в 1812 году как автор патриотических воззваний, находивших горячий отклик в народных массах. Он также вошел в историю в качестве страстного ревнителя чистоты русского языка.

Некоторые «староруссы» высказывали и откровенно крамольные мысли. Распространены были толки о чужеродности царствующей династии, об ущемлении интересов исконно русских родов. Засилие иностранцев в армии и в бюрократическом аппарате, немецкие уставы и копирование чужих мундиров и знаков отличия давало «основания полагать, что в кровь Романовых попал определённо немецкий и потому ядовитый элемент. В августе 1809 г. князь , глубоко разочарованный внешней политикой Александра, писал князю , своему приятелю из числа «старорусских» аристократов и ветерану екатерининских войн, что если Наполеон по-прежнему будет дурачить Россию и ослаблять её, то Прозоровские и Голицыны, несомненно, так или иначе сохранят свои имения, но «дом Гольштейнов» больше не будет восседать на российском престоле».

Кутузов не был замечен в подобных высказываниях. Напротив, он находился в круге особо приближенных к царствующей фамилии, отличался раболепием. Но был ли он в действительности верным слугой царю? Некоторые подробности его биографии позволяют усомниться в его преданности царствующему дому, хотя, конечно, Михаил Илларионович являлся убеждённым монархистом. Прежде всего, у него, похоже, не было никаких личных симпатий к конкретным монархам. Он, можно сказать, менял их как перчатки. Одинаково прислуживал и Екатерине, и Павлу, и Александру. Выражал восторги и преданность. Но переходя к каждому следующему, ничуть не сожалел о предыдущем. То есть беззастенчивого рассматривал каждого нового носителя скипетра в качестве источника для новых наград и пожалований. При этом Михаил Илларионович не скупился использовать своё приближённое положение для извлечения выгод не только для себя лично и для своих родственников, но и для многочисленных подчинённых и протеже. Это позволило ему обрасти громадным кругом сторонников.

В то же время будущий фельдмаршал не отличался твёрдостью в отстаивании собственной точки зрения. Известно, что он был противником Аустерлицкого сражения. Но он практически не предпринял никаких усилий, чтобы убедить императора Александра и военный совет в ошибочности данного решения. Верхом независимости некоторые историки выставляют тот факт, что главнокомандующий демонстративно спал в момент ожесточённых прений. Естественно, что Александр Павлович после аустерлицкого разгрома потерял к Кутузову доверие, подозревая, что последний намеренно «оконфузил» его перед Европой. Недостаток твёрдости Кутузов компенсировал лживостью своих донесений. Не то, чтобы военачальник беззастенчиво лгал, но что-то утаивал, о чём-то умалчивал, передёргивал, чрезмерно восхвалял одних, замалчивал заслуги других. Хорошо известно, что Кутузов послал донесение о победе над Наполеоном, уже отступив с Бородинского поля. За это он получил чин фельдмаршала и 100 тысяч рублей золотом. После того как Петербург торжественно отпраздновал долгожданную победу, там вдруг узнали, что результатом «победоносного» сражения почему-то стало оставление Москвы. Но дезавуировать «победу» был уже не в силах даже сам император.

Существует мнение, что Михаил Илларионович вообще-то был противником генерального сражения, считал его совершенно ненужным. И Бородинскую битву дал исключительно как уступку общественному мнению: неудобно было всё-таки сдавать столицу совсем без боя. Подтверждением такого предположения можно считать поведение русского главнокомандующего в ходе сражения. Кутузов находился на значительном удалении от театра военных действий и чисто физически не мог контролировать ход событий. Да он не стремился к этому. В приказе главнокомандующий объявил, что предоставляет Барклаю де Толи и Багратиону полную свободу действий, а сам практически устранился от руководства боем. «Нами никто не командовал», - подводил итог дня генерал Николай Раевский. Ночью, когда все русские воины готовились к продолжению сражения и «до конца стоять», они получили внезапный приказ об отступлении, принятый главнокомандующим единолично.

Кутузов последовательно продолжал избегать решающего столкновения с Наполеоном на протяжении всей кампании. Под Малоярославцем он удерживал своих генералов от участия в сражении. Только после многочисленных настойчивых просьб главнокомандующий разрешил 7-му пехотному корпусу Раевского выдвинуться на боевые позиции. Характерно, что первым из-под Малоярославца отступил вовсе не Наполеон, а Кутузов. Французский император счёл этот манёвр за ловушку, желание русских окончательно оторвать его от операционной линии, и предпочёл за лучшее не гоняться за Кутузовым, а быстро отступить к Смоленску.

Поведение фельдмаршала не могло пройти незамеченным для его окружения. В Главной квартире заговорили о том, главнокомандующий строит неприятелю «золотой мост». Подобную точку зрения выражали Леонтий Беннигсен и Роберт Вильсон – основные критики и противники Кутузова. Причём англичанин ссылался на слова самого главнокомандующего. Могут заметить, что Роберт Вильсон выдумал слова фельдмаршала, чтобы дискредитировать Кутузова в глазах царя. Психологически это маловероятно. Вильсон был пламенный патриот Великобритании, её честный служака. Другое дело, что сам Михаил Илларионович сознательно избрал Вильсона своим конфидентом, наперёд предвосхищая все упрёки ссылкой на то, что Вильсон – его злейший враг (об этом в Главной квартире всем было известно) и что ничего иного кроме клеветы из его уст исходить не может. Сам же Вильсон мог только удивляться предельной откровенности фельдмаршала ещё при Малоярославце: «Лучше построить неприятелю Pont d’or («золотой мост»), как вы изволите выражаться, нежели дать ему «coup de collier» («сорваться с цепи»). Кроме того, повторяю ещё раз, я не уверен, что полное изничтожение императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего света. Его место займёт не Россия и не какая-нибудь другая континентальная держава, но та, которая уже господствует на морях и в таковом случае владычество её будет нестерпимо».

Надо сказать, что, старательно избегая генерального сражения, русский полководец методично выигрывал две войны – «малую» и информационную. Фельдмаршал расширил партизанское движение, рассылал многочисленные «партии» (армейские партизанские отряды) на коммуникации противника, поощрял активное сопротивление населения, заботился об увеличении количества иррегулярной кавалерии (казаков, башкир, татар), практически бесполезной в «правильном» сражении, но незаменимой в вылазках, разведке, сторожевом охранении. В результате армия Наполеона оказалась облепленной этими соединениями как «волк на псарне» (по названию одноимённой басни Ивана Крылова). У многих французских мемуаристов, переживших отступление, создалось впечатление о вездесущности «орд дикой Азии» (так они называли казаков).

Но русские оказались талантливыми противниками и в новейших информационных технологиях. При ставке Кутузова находилась походная типография во главе с профессором Тартуского университета Андреем Кайсаровым. Типография постоянно выпускала листовки, сводки, донесения, приказы и обращения главнокомандующего. Отдельные материалы на иностранных языках распространялись между интернациональными соединениями наполеоновской армии. Публикации походной типографии оперативно реагировали на текущие события, вселяли уверенность в воинов русской армии и в окрестное население. Издавались и литературные произведения патриотического характера. С кутузовским штабом сотрудничали ведущие писатели того времени (Василий Жуковский, Иван Крылов, Петр Вяземский, Сергей Глинка и другие). Пропагандистским целям служили также письма Кутузова и его штаба, рассылаемые по окрестным губерниям, казалось бы, с практическими целями, но заранее рассчитанные на достаточно широкий общественный резонанс.

Для скорейшего изгнания противника русский полководец применил особую тактику – параллельный марш. Это не было преследование вражеской армии в обычном понимании, а скорее её сопровождение, конвоирование. Основная часть русских войск двигалась параллельно наполеоновским корпусам, прикрывая южные губернии. Причём зачастую российские соединения не только не отставали от противника, но и забегали вперёд, не пытаясь при этом отрезать ему путь.

Наиболее способных и активных генералов Кутузов старался держать при себе, выказывая им всяческие знаки внимания. Например, после Малоярославца главнокомандующий намеренно задерживал Раевского при своём штабе. Так продолжалось до 22 октября, когда произошло сражение под Вязьмой. В этот день Раевский находился рядом с Кутузовым, который с Главной армией расположился в 6,5 км к юго-западу от Вязьмы, в селе Быково. Несмотря на благоприятное положение, главнокомандующий даже не попытался нанести удар по противнику. «Он слышал канонаду так ясно, как будто она происходила у него в передней, но, несмотря на настояния всех значительных лиц Главной квартиры, он остался безучастным зрителем этого боя». Раевский был обескуражен поведением Кутузова, боевой генерал не мог принять его стратегии и явно выражал сожаление: «Мы пропустили случай отрезать всей армии задний корпус». Генерал вынужден был признать правоту противников Кутузова: «Неприятель бежит. Мы его преследуем казаками и делаем золотой мост». Раевский не желал разбираться в хитросплетениях кутузовской мысли. Сразу после Вяземского сражения он поставил вопрос ребром: «У меня две дивизии, одна при Вас, другая в авангарде то у Платова, то у Милорадовича. Где, Ваша Светлость, прикажете мне находиться»? Кутузов, опасаясь обострения отношений, вынужден был вернуть дивизию Ивана Паскевича и вновь предоставить Раевскому самостоятельное командование, но ничего не забыл: больше за всю кампанию Раевский не получил ни одной награды, в то время как его менее принципиальные сослуживцы были осыпаны почестями.

А вот командующий авангардом Михаил Милорадович оказался вполне удовлетворён объяснениями хитроумного фельдмаршала, который в очередной раз запретил ему ввязываться в бой: «Взгляд старика таков: если мы доведём неприятеля до отчаяния, это будет стоить нам ненужной крови: но если мы позволим ему бежать и окажем ему достойное сопровождение, он сам себя уничтожит за несколько дней. Вы знаете: люди не могут питаться одним воздухом, снег не самое уютное место для бивуака, а без лошадей французы не смогут везти еду, снаряжение и пушки». За понятливость Милорадович был произведён в одного из главных героев войны.

Ещё большие сомнения вызвали действия Кутузова после отступления Наполеона из Смоленска. Русская армия опередила французов на два перехода и имела все возможности истребить неприятельское войско по частям. Но против отступающих один за другим наполеоновских маршалов действовал только отряд Милорадовича с некоторыми другими соединениями. Кутузов категорически запретил своим военачальникам двигаться на подкрепление Милорадовича. Поведение фельдмаршала получило критическую оценку в армии, некоторые высказывали ему своё неудовольствие открыто. Например, партизан Александр Сеславин писал ему утром 5 ноября: «Бог Вам судья. Под Красным то же бездействие, что и в Вязьме. Поспешайте, Бога ради, на Красный: неприятель тянется из Смоленска – мы отрежем несколько корпусов». Получив это письмо, Кутузов изобразил движение в сторону Красного, но вскоре остановился.

В сражении на Березине главнокомандующий предпочёл вообще не участвовать. Несколько дней, пока продолжалась переправа неприятеля, он простоял в 120 верстах восточнее реки, рассылая курьеров в разные стороны с просьбой объяснить местонахождение Наполеона. Между тем, согласно Высочайшему плану, все три армии (Главная, Павла Чичагова, Петра Витгенштейна) именно на Березине должны были сомкнуть кольцо окружения и окончательно уничтожить армию вторжения. То есть Кутузов фактические сорвал исполнение директивы царского правительства. Но в вину ему это никто поставить не решился. В качестве «козла отпущения» избрали Павла Чичагова, командующего Молдавской армией. Человек, больше всего старавшийся захватить Наполеона, был объявлен основным виновником его бегства. Иван Крылов по случаю сочинил басню «Щука и Кот». В образе самонадеянной Щуки был выведен Чичагов, носивший звание адмирала флота. Щука, дескать, занялась не своим делом – ловлей мышей – и, естественно, осрамилась. Отповедь самонадеянной рыбе даёт старый, умудрённый Кот. Уж он-то в ловле «мышей» знает толк!

Достигнув в декабре Вильно, Кутузов объявил войну оконченной «за полным истреблением неприятеля». Эта кутузовская оценка сохранилась во всей последующей историографии. Боевые действия годов оказались исключёнными из понятия «Отечественная война» и преподносились в качестве малозначительного довеска. Император Александр придерживался противоположной точки зрения. «На его взгляд, нельзя было терять ни секунды в столь решающий момент, когда Наполеон максимально ослаблен, в Европе поднималось восстание против его империи, а авторитет России был несказанно велик. Армия должна была устремиться в Германию для того, чтобы установить контроль над как можно большей частью её территории и привлечь Пруссию и Австрию на сторону России. Незадолго до своего отбытия из Петербурга Александр сказал одной из фрейлин своей супруги, что истинный и продолжительный мир мог быть подписан только в Париже. Прибыв в Вильно, он заявил собравшимся там генералам, что их победы освободят не только Россию, но и Европу».

Подобная перспектива не нравилась Кутузову. Наверно, его раздражение предстоящими походами в чужих землях разделяла и значительная часть офицерского корпуса. Насколько распространёнными были такие настроения, теперь установить трудно: социологические опросы тогда не проводились. Александр Шишков вспоминал, что прибыв с императором в Вильно, он имел разговор с Кутузовым. «Оба сошлись на том, что после потрясения, испытанного Наполеоном в 1812 г., едва ли он стал бы вновь нападать на Россию, а «сидя в Париже, что плохого мог он нам сделать»? Когда Шишков спросил Кутузова, почему он не воспользовался всем своим тогдашним авторитетом, чтобы внушить этот взгляд Александру, Кутузов ответил, что он это сделал, но, во-первых, император смотрит на вещи под иным углом зрения, обоснованность которого он не мог всецело отвергать, и что, во-вторых, когда император не мог опровергнуть доводы фельдмаршала, Александр обнимал и целовал Кутузова, который в такие минуты начинал плакать и соглашался с императором».

То, что Кутузов воевал, соображаясь не столько с директивами Петербурга, а исходя из собственных тактических и стратегических предпочтений, не прошло незамеченным для царского правительства, но то что, престарелый полководец вынашивал собственную геополитическую программу, не могло уложиться в голове царя и придворных. Глубинные интересы России им были непонятны. Им нужны были лавры новых побед и титул «освободителей Европы». Российский император был настроен решительно. «Наполеон или Я, Я или Наполеон! Вместе нам не царствовать», - заявлял он. Но Кутузов в 1812 году добился столь непререкаемой славы, что Александр I сохранил за ним должность главнокомандующего для грядущей войны за пределами России. Войны, необходимости которой для России сам фельдмаршал не усматривал. Скорая смерть избавила его от выполнения дела, в которое он не верил. Он соблюдал традиции прошлого столетия, «сей остальной из славы славной екатерининских орлов» не был способен на открытую оппозицию, но то, что он занимал скрытую политическую позицию, несомненно.

Юрий ЕПАНЧИН

2013г.