Ну вот и последнее (стр. 2 )

1 октября спущен могучий «Ослябя» — последний корабль эскадры, 4 дивизия сформирована.

Но отплытие задерживается — в августе получено сообщение о гибели командующего 1-й эскадрой адмирала Витгефта из-за безобразной конструкции рубки — по инструкции Морского Технического Комитета была разработана соответствующая защита-козырек от залетающих снизу осколков; по приказу командующего она была испытана подрывом 12-дюймового французского фугасного снаряда, аналогичного японскому у основания рубки броненосца «Орел»: итог — взрывная волна сорвала козырек с кронштейна и веер осколков изорвал тряпичные манекены, изображавшие офицеров; только после того как его наглухо заварили по краю рубки, с опорой через лапу на гриб покрытия он врос неколебимо.

Не успокоившись, командующий приказал проверить обстрелом фугасными снарядами и подрывом боеприпасов другие боевые элементы корабля, использовав снятый колпак башни крейсера, — опять неожиданность, 2 - дюймовая крыша башни так прогнулась, что заклинила макет орудия; скрипя сердцем пришлось согласиться на перегруз — на всех башнях установили дополнительные верхние 2-дюймовые покрытия. Тут вдруг встрепенулся МТК, оказывается, по инструкции 1899 года крыши броневых башен именно такими и полагались — 102-мм, да воспротивился управляющий Главного Управления Кораблестроения и Судоремонта . Еще один 25-мм скользящий щит пришлось укрепить на стволе орудия, т. к. при взрыве осколки залетали в башню через амбразуру. Черт побери! — ведь на русских броненосцах 80-х годов стволы орудий пропускались через полностью улавливающую осколки маску-короб...

По эскадре объявлена денежная награда тому кто найдет какую-либо угрожающую деталь в устройстве кораблей — и нашли, выгородка из конструкционной стали в надстройке для разворота средних 6-дюймовых башен новых броненосцев вспучивалась взрывом и заклинивала ход башни, хотели и ее выложить 25 мм бронелистом... Черт знает что! Выгораживать воздух — срезали к чертовой матери, сделав в надстройках сквозную дыру (и уменьшили поперечную парусность!).

Кажется все ...

Началась приемка боезапаса нового исполнения — приказано отстрелять по одному выстрелу бронебойного внутреннего и бронебойного наружного разрушения, как для различения стали называть снаряды с пироксилиновой и мелинитной взрывчаткой, с каждого броненосца — вдруг примчавшийся бледный артиллерийский офицер доложил, что пироксилиновые бронебойные снаряды, которыми отстреляли для проверки трубок по легким стальным листам, не разорвались... мелинитные, как положено, раскалывали плиты или опаляли их внешним взрывом. Бросились выяснять — оказался влажный пироксилин. Снарядить заново! Это 6 тысяч только 12 дюймовых...

Теперь уже все с подозрением всматривались в каждый винт, гайку, патрон, вентиль, бухту каната — что еще можно ждать...

... Вентиляция на новых броненосцах сконструирована неправильно, температура под сводами кочегарок доходит до 58°, находиться там возможно не более 1,5 минут — переделать!

... При открытом затворе остаточные пороховые газы идут в башню и при частой стрельбе приходится делать перерывы для проветривания, открывая люки и заглушки, в противном случае башенные могут отравиться — в Цусиме кроме потерь артиллеристов от залетавших осколков это привело к резкому падению темпа стрельбы русской эскадры: имея лучшую техническую скорострельность, 1 выстрел в минуту против японской 0,73 выстрела, русское орудие отвечало 1 снарядом на 2 японских. Черт побери! — ведь уже на броненосцах серии «Екатерина Великая» в казематах и закрытых барбетах была система создания избыточного давления воздуха, прогонявшая пороховые газы наружу — восстановить для всех башен! — забыли войну...

Но удивительно было — чем более обнаруживалось необходимых переделок, упущений, несуразностей и ошибок, чем более технические советы, — на которых без указаний теперь присутствовали все флагманы и капитаны эскадры, набивались старшие строевые офицеры — обращались в охоту на драконов таких же разъяренных драконов, тем более покоен делался командующий, а иным подозрительным казалось уже, будто многое из того, что всплывало со дна болота военно-морского без войны александровско-николаевского флота, как бы неожиданно и впопыхах, он знал, но почему-то придерживал, лишь иногда тыкая неожиданным вопросом:

— А куда пойдет пологий снаряд, коснувшись крыши башни — оказалось, прямо в амбразуру командирской башенки старшего артиллерийского офицера, как и сноп осколков... Стали уходить в стороны, посте того, как перед ней наварили отклоняющий гласис ...

— А что произойдет со шлюпками от близкого разрыва снарядов — ах, мать! — переспрашивать не стали... на всех кораблях установили плотики из пробки в стальной в 1/8 дюйма обшивке, предохраняющей от огня и осколков; кстати и более надежные как спасательное средство, в крайности расплывутся сами...

Как-то Всеволод Федорович Руднев после очередного казуса, наедине, сказал ему об этом своем подозрении — и вздрогнул от вдруг прорвавшейся через маску Белого Мандарина тоскливой ноты:

— Я пытаюсь понять, откуда меня настигнет удар, не столько неожиданный, сколько неотразимый: нет идеальных кораблей, экипажей, но где тот органически складывающийся омут, который может быть и следствием видимых достоинств, который нельзя отменить, разве что проплыть по краю. Вот смотрите, наши новые броненосцы имеют сильнейший огонь на нос, они прямо-таки зовут к атаке на пистолетный выстрел и ливень в 24 снаряда в минуту из 8 носовых 6-дюймовок; но не замечаете ли вы, что четверка 6-дюймовых башен составляет плотный, слабо защищенный для главного калибра контур вокруг носовой 12-дюймовой башни, и самые тяжелые снаряды противника, рикошетировав от нее пойдут в них и разрушат одну—две на сближении — сколько у нас останется в курсовом залпе? 4—6 орудий, а у японцев на борт 7, и еще 1—2 залпа главным калибром — 4 орудиями на 2! Спасибо бронебойному снаряду, он еще подправит положение — но допустимо ли боевые средства корабля, идущего под самый тяжелый огонь, прикрывать так, как будто им грозят только равноценные по поражающим свойствам, словно все заранее сговорились, что 6-дюймовки броненосца будут стрелять по 6-дюймовкам, 3-дюймовки по 3-х дюймовкам, главный калибр по главному калибру. Я понимаю: если крейсер с 6-дюймовой артиллерией сражается со слабейшим или равноценным противником и уходит от сильнейшего, то он должен предохранять свою артиллерию от 6-дюймовых снарядов, но какую защиту должны нести пушки броненосца, обязанного к бою со всеми кораблями, никому не уступая моря, принимая на палубы все, от 47-мм хлопушек до 12-дюймовых бомб!? И если его вычистит от противоминной артиллерии 12-дюймовый снаряд в дневном эскадренном бою, а ночью добьют миноносцы в минной атаке по отсутствию таковой —какая мне радость, что я сохранил главный калибр, но иду ко дну оттого, что остался без паршивой пукалки! Если судьба броненосца равно зависит и от 12-дюймовки и от 47-мм автомата Канэ, они должны одинаково защищаться от самых крупных калибров 8—10-дюймовой броней, пусть даже на крейсерах они закрыты 4-дюймовой выгородкой, а на миноносце на них пожалеют и дюймового листа! Что лучше: 8 средних орудий, защищенных надлежащим образом, которые нерушимо пройдут через случайности эскадренного боя к своему часу; или показушная выставка в 16—20 единиц, из которых неведомо сколько обратятся в лом первой парой—тройкой снарядов, помещая судоводителя в положение игрока, гадающего, с чем останется по концу?

Это пытались сделать французы на «Гоше» — нам этого уже не исправить... Пока я веду бой траверзом, 3 моих среднекалиберных башни одного борта отстоят на 24 сажени друг от друга и на каждую нужно брать особый целик не менее чем 8-дюймовым орудием, но поверни я на курсовую атаку, и 4 среднекалиберных и носовая 12-дюймовая башня сольются в одну мишень на пространстве 10 саженей, и промазав по одной, 12-дюймовый снаряд непременно расколет другую.

Ну ладно, то материя неблизкая, но ведь это непостижимо ни уму ни сердцу — знаете ли вы, что наши новые башни как пьяные купчихи, куда толкни, туда и завалятся: при заведении электропривода вместо гидравлики забыли об отдаче орудий, и броненосцы из-за полусвободного хода башен могут вести только залповую стрельбу, что ее терпимо... Но если одно орудие в паре будет повреждено даже пустяшным заклиниванием затвора? Ведь вся установка становится небоеспособной, башня будет дергаться как эпилептик — о разбросе снарядов говорить страшно! И уж точно: сбитая наводка, темп стрельбы... (— эх, Макаров, Рожественский, Кротков ... —). И здесь тоже ничего не придумаешь, кроме упований на Николая-угодника: установка тормоза, совмещенного с запальным устройством потребует не менее года, остается только рекомендовать господам капитанам новых броненосцев быстро сходить с курсов, где огонь ложится на оконечности корабля, при том, что орудие может быть выведено из строя совершенно непредсказуемым образом...

Мы нация 30 лет не участвовавшая в войне, наши офицеры в лучшем случае могут быть аттестованы как судоводители, а идущая война великая, новая, это не Куба, не Буры... Это война иных технических средств, которые доселе никак и нигде не явились, при том что из старых большая часть позабыта... Вот смотрел я «Петр Великий! — диво-корабль! — Если бы новую машину, и не очень сильную, он так бы поддал нашим «орлам»*; и все мне в нем что-то нравилось, пока не понял — нет у него «ступеньки» от главного броневого пояса к верхнему: плиты одинаковой толщины, такое объяснение! Но у англичан на «Девастейшин»** она была! Что так Попов вылизывал борт, у него же, эвон — вся палуба как ступень к брустверу? И все думаю, что будет, если снаряд на курсовом выстреле скользнет по борту и о «порожек»? Ведь 20 пудов, 300 саженей в секунду, и сверху по кромке плиты — не слетит? ... По уму-то надо верхний лист прокатать в скос от толщины главного, чтобы закрыл кромку полностью, а по спеху нужна какая-то стальная накладка, в сечении род треугольника...

... Почему-то тревога Белого Мандарина все более успокаивала Всеволода Федоровича.

Но учебные плавания, со стрельбой, ночными пробегами — отрядами, дивизиями, и дважды эскадрой, до Готланда и Борнхольма — проводятся неукоснительно.

Только в конце ноября после установки дальномеров во всех башнях главного калибра броненосцев и крейсеров, дополнительных к тем, что имелись в боевых рубках; покраски всех кораблей в защитный тускло-серый цвет; по принятию неприкосновенного запаса кокса и нефти для скрытных и форсированных пробегов; проверки боезапаса — рвался как Саврас без узды! — вышли в штормовую сумрачную Балтику... Как-то странно вышли, не весело, а буднично и спокойно, ровно набиравшей ход Силы...

P. S. Любопытно, к какому кораблю должны были обратиться русские в канун-преддверие 1904 года, когда дипломатические сводки начали свидетельствовать о крайне опасной обстановке на Дальнем Востоке, об оформившемся конфликте вполне определенном с 1897 года (занятие Люйды). В этих условиях становился насущно необходимым единый тип броненосца, запускаемого не “вообще”, а на прямо надвигающуюся войну, т. е. не в озарениях будущего, а из того наличного запаса, что освоило мировое кораблестроение; и облик которого вырисовывается уже довольно отчетливо.

Это должен быть броненосец водоизмещением 13500—14000 тонн казематного типа, как более выносливый к дальним океанским переходам; с запасом угля 1800—2000 т обеспечивающим действия как в районе Корейских проливов, так и плавание в обход Японии и Сахалина; с машиной мощностью 16—17 тыс. л. с. обеспечивающей скорость не менее 18,1 узла в полном весе; с 4 305-мм 41,5-калиберными орудиями, но с повышенным до 20—25° углом возвышения для действий по берегу, становящимися стратегически важными у пунктов высадки войск противника в Корее; смм 45-калиберными пушками, как на 8 и 9 черноморских броненосцах; смм автоматическими пушками — последние против минных катеров и засветки целей зажигательными снарядами в ночных боях.

Ориентируясь на условия погоды в Северо-восточных районах Тихого Океана, следовало исходить из преимущественной вероятности боя на средних дистанциях, в обеспечении чего перенести на корабль французскую систему бронирования корпуса 2 сплошными поясами, главным и верхним, доведя ширину первого до 244 см как на “Потемкине”, но с продлением до оконечностей хотя бы 76 мм броней, при толщине плит между башен 229 мм. Верхний пояс не менее чем 229 см высоты и толщиной от 152 мм у миделя и до 76 мм в оконечностях замкнуть на штевнях. Казематные покрытия 6 дюймовых орудий, учитывая, что наибольшее число выстрелов с японской стороны дают 152 и 203 мм установки, против которых 127 мм плиты уже не вполне надежны, следовало бы иметь 152 мм толщины.

Война подтвердила обоснованность конструкторских расчетов на противоснарядную стойкость крупповской брони и броневые плиты более чем 254 мм в ближайшем будущем являлись избыточны, т. е. такой же толщиной можно было ограничить бронирование командирских рубок и башен главного калибра, за исключением недопустимо слабых крыш — их надо было довести до общепринятых 102 мм в основных флотах мира. Открытые броневые палубы даже 51 мм толщины посредственно-удовлетворительно выдерживали японские снаряды, их следовало бы подтянуть к 76—84 мм, принятых в большинстве кораблестроительных школ.

В 1899 году во всеподданнейшем докладе МТК совокупность этих требований признал обоснованной — благое пожелание надо было только исполнить...

В общем, это должен был стать получивший французскую систему бронирования корпуса отечественный “казематник”, если желаете более широкого взгляда, некий гибрид “американца”-“Ретвизана” и “доморощенного”-“Потемкина” с “французом”-“Цесаревичем”, при том, что “Потемкинского” в нем должно было явиться больше — русский броненосец инженера Шотта выглядел предпочтительней “американца”, как по многим объективным тактико-техническим показателям, так и по остроумию решений, сберегших много усилий и отвративших потери, что неоднократно приводилось в пример филадельфийским проектировщикам: русский корабль был заложен на 2 года ранее (а построен на 2 года позднее).

Интересно, что восходя к прототипу, мы опять видим там злосчастных “Ослябю” и “Пересвета”, которые облекшись в “панцирную оболочку” и “большие пушки” возродились в новом качестве. Очень привлекательной в теоретическом чертеже “Пересвета” с этой точки зрения представляется большая свобода размещения основных конструкций корпуса; исключая разве что погреба кормовой башни, они нигде не пересекаются, не громоздятся, не вминаются друг в друга, но логично, покойно вписаны и несут большой модернизационный запас, в частности, по размещению более мощных машин в 16—17 тыс. л. с. вместо наличных 13800, (на которых он и то давал 18,6 узлов скорости!).

Вытягивая из “крейсер-броненосца” броненосца, усиливая типические черты мощного тяжелого бойца, можно было значительно раньше, уже в 1898 году заложить 7 броненосцев на балтийских и 1—2 на черноморских верфях и ввести их в строй между 1902 и 1904 годом; как на то заложили в 1901—1903 гг. 5 броненосцев типа “Бородино” (“русский” “Цесаревич”) и 2 типа “Андрей Первозванный”, и построили 4 из них к августу 1904 года.

В книге о постройке “Потемкина”, кстати очень хорошей, иронизируется над адмиралами Диковым, Копытовым и инженер-генерал-майором Кутейниковым по поводу их выбора “Пересвета” в качестве образца для строительства 8 черноморского броненосца — в данном случае очевидное недоразумение: 2 адмирала-черноморца и главный инженер кораблестроения вполне очевидно понимали несуразность в существующем виде использовать слабозащищенный океанский рейдер в узостях Черного моря, имея главного противника и цель не в кораблях, а в береговых батареях: но выбиралась не конструкция, а компоновочный прототип, исполняемый далее под требования военно-морского театра. То, что размышления данных лиц находились в этой области, свидетельствует тот отпор, который дал адмирал Диков и МТК на предложение адмирала Верховского установить на 8 черноморском броненосце 10-дюймовые, “пересветовские” же, пушки, в объяснении чего адмирала просветили о значении более тяжелых снарядов при разрушении фортов. Можно полагать наличие разногласий указанных деятелей флота, в каком направлении должен развиваться выбранный прототип: в частности, вся система предложений адмирала Копытова была обращена к скорости, в то время как МТК более склонялся к броне и верхней защите. Кажется, Копытову рисовалось нечто подобное рейдам “Гебена” в 1-ю мировую войну против превосходящего русского флота, теперь обращенных против турецкого побережья и английских эскадр; МТК полагался на вариант “колониальных канонерок” — но несомненно, предметом обсуждений не был существующий “Пересвет” ... В рамках заблуждения историка кораблестроения даже самовластное решение великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича строить 8 броненосец по типу “англичанина” “Три святителя” кажется вполне разумным, хотя и сопровождается сентенциями о безвластии и самоуправстве... — но в действительности стоял вопрос об общей архитектуре корабля, в котором “Пересвет” давал большую свободу развития кораблестроительных и инженерных решений, в то время, как назначенные обводы и водоизмещение “Трех Святителей”, низкобортного цитадельного броненосца, резко связывали по рукам проектировщиков, и достаточно взглянуть на головоломку теоретического чертежа “Потемкина” с его выгородками, тупичками, “ступенями”, “вхождениями”, “совмещениями” — погреба 47 мм патронов... в угольной яме! — чтобы понять, каких неимоверных усилий стоило им “развязаться” и “обойтись”.

В итоге же получился “ужатый” “задавленный” “Пересвет” в стальной броне и корпусе “Трех Святителей”. Судьба “Пантелеймона* Потемкина*, Борца за свободу”* в русском флоте сложилась яркая, свидетельствуя о состоятельности корабля в целом; но насколько бы он стал выразительней в своих замечательно свободных, раскрепощенно-летучих “пересветовских” формах.

Сохраняя обводы и компоновочное решение прототипа, но убирая “крейсерские излишества” как-то: чрезмерную высоту межпалубных пространств; огромный угольный запас; обжимая и опуская корпус ниже, к тяжкому грузу брони ватерлинии, — можно было спроектировать скоро и добротно сильный броненосец, немедленно приступить к постройке, широко используя типические и унифицированные решения, опробованные и оправдавшиеся при создании его “крейсерской линии”, набирая, а не растрачивая задел обретаемого в серии опыта, чему так неуклонно следовала германская кораблестроительная школа.

Можно сразу утверждать, в каком отношении новый броненосец стал бы сильнейшим: удлиненный “крейсерский” корпус (130 м вместо обычных 113—118) сам напрашивается на особо протяженную батарейную палубу, прорастающую в незанятые надстройки оконечностей, прежде сберегаемые для “лучшего всхождения на волну”, что для эскадренного броненосца становится менее существенным типологическим качеством.

Отказ от сложных дорогостоящих агрегатов башен среднекалиберной артиллерии, собираемых на специальных заводах, в пользу казематных выгородок, творимых на самих верфях, резко снизил бы цену и одновременно ускорил строительство, особенно учитывая бездну всяческих согласований и взаимоувязок, связанную с развитой кооперацией, теперь изжитой. В некотором смысле погоня за техническим совершенством может превратиться в излишество и в Цусимском бою добротные японские броненосцы английской школы избили своих русских собратьев изощренной французской; как и в сражении в Желтом море казематник -“Ретвизан” оказался более выразителен и вынослив, чем башенник-“Цесаревич”.

Оценивая типическую “средность” как отсутствие “остротипической уязвимости” являющейся следствием односторонней направленности конструкции, и присваивая ей ведущий приоритет в условиях кануна войны, когда нет времени на прикладку к особо рискованным принципиальным решениям можно утверждать, что в совокупности это родит корабли “как у всех”, только “чуть-чуть получше” в каждой фазе боя: на 1 снаряд в залпе; на 0,5 мили обгона в час — то, что не умопомрачает, но копится в нарастающем изнурении противника.

Как бы это сказалось на Цусиме? Вертятся и вертятся на параллельных курсах 2 эскадры по 12 кораблей, засыпая друг друга снарядами, только в каждом залпе русского броненосца будет 8 6-дюймовых снарядов на 7 у японского вместо случившихся 6 на 7 и принимают японские фугасы не 220 см брони главного и верхнего пояса “Цесаревича” (о реальных Цусимских 160 см я не говорю...), а 320 см — 91 главного и 229 верхнего пояса, если меряться по “Потемкину”; при исключении каких-либо переворотов “оверкиль” кораблей, имеющих метацентрическую высоту 150—160 см, вместо 122 см (опять же у “Цесаревича”, а не у обреченного “Бородино” — 84 см!) — если, конечно, трюмные команды не лягут спать во время боя.

Есть народы, упивающиеся своим остроумием вплоть до парадоксальности — и зачастую попадающие впросак, как следствие односторонности, присутствующей уже в самом остроумии, — например, французы; есть народы, берущие проблему перебором качеств, переводимых в количества, в применении к кораблестроению начала 20 века: броня, залп, скорость, и нередко рождающие летающих мамонтов и тонущих акул как англичане и американцы; есть народ, который все берет “средностью”, во всем исполняя “от сих до сих” и не поставляя противнику зримых ошибок, изнуряет и потрясает в самой гениальности, повседневным исполнением набора установленных инструкций — немцы... Вам не памятен этот феномен, средние немецкие солдаты на средних немецких танках на подступах к Москве, Парижу, Варшаве, Александрии; а в более близкой предметной области средние немецкие моряки из Баварии, Вюртемберга, Саксонии на средних немецких линкорах с 305 мм пушками, 350 мм броней и 20 узловой скоростью шпарят как котят английских морских волков на лучших линкорах 1-й Мировой войны с 343—381 мм пушками, 330 мм броней, 22—24 узловой скоростью. Кажется, немцы даже теряются, когда в их руках оказывается что-то “несреднее”, полагающее некоторую освобожденность от постоянной бдительности к инструкциям и распорядкам — и терпят поражения на сверхтяжелых танках, сверхбольших линкорах, сверхскоростных самолетах...

Есть народ, которому хорошо в явном отсутствии каких-либо средств пути к победе — японцы ...

Мы, русские, возобладали в свойстве собрать все эти качества — и как же они нас разваливают ...

Если характеризовать полагаемый необходимый “цусимский броненосец”, я бы огласил его так: “без слабых мест”, тот же эквивалент “средности”, как аттестация особого рода, не формализуемая в развал живого тела перечислением количеств, которую употребил в оценке Измаила, в его личных воззрениях вершины его боевой судьбы. В этом смысле ни русские корабли, ни русские экипажи, ни русские капитаны “не средние”, они очень оригинальны, очень самопожертвенны, очень героические — а нужна только победительная “средность”: 11 снарядов на 10, 1 кабельтов обгона на час эволюций; и боже упаси героически погибать — если не удалось пристойно возобладать, то хоть рассудочно отступить.

Если самое совершенное обустройство артиллерии в механизированных башнях соседствует с порождаемой их весом малой остойчивостью — лучше каземат с ручной подачей снарядных тележек и упавшим темпом стрельбы, но не рождающий угрозы опрокидывания корабля; если “медлительная” гидравлическая башня посылает снаряды в цель, а “быстрая” электрическая на дистанции 60 кабельтовых дает 6-кабельновый разлет — лучше гидравлическая...

В смысле “средности” русские корабли были слишком демонстративны, их сильные стороны были на поверхности, в зрении — в то же время японские... как ярко выраженный расово-родовой признак размывающий явленное конструкторское разнообразие: 2 или 3 трубы, короткий или длинный корпус, 7-ми или 5-орудийная казематированная батарея, разная окантовка мачты — в смысле размазывания, поглощения частностей они не просто одинаковые, но “лица Преобщим выраженьем”; и такого фантастического сочетания как “Ретвизан”, драчун-середняк и “Цесаревич”, изощренный фехтовальщик, в японском флоте просто немыслимо. Русский адмирал-флагман был обречен плавать на “Цесаревиче”, буквально приговорен к его рубке избирательной оригинальностью и внушительностью корабля — адмирал Того с равным успехом мог держать свой флаг как на “Миказе”, так и на “Шикишиме” и “Асахи”, и “Фудзи”. Любое перемещение русского флагмана по 1-й Тихоокеанской эскадре (7 броненосцев и крейсер-броненосцев 4-х тактических типов) высвечивает или затеняет неповторимый агрегат боевого устройства эскадры; во 2-й Тихоокеанской эскадре это принимает характер обращения ее уже в 1,5 эскадры: “новых кораблей” и “прочих” или “старых кораблей” и “прочих”, по типу действий, задаваемых тактико-техническими качествами флагманского корабля. “Оригинально-неповторимые”, “самолучшие” корабли буквально раскалывают флот, ничтожа его старую часть еще до того, как смогут возместить эту потерю; и более всего эскадры теперь нуждаются в средне-типическом корабле, отнюдь даже и не “само-самых” качеств, но который прикладывается, а не отталкивается в строю.

Оружие должно быть простым в обозрении своего использования; в оригинальности оно несет тайну, нередко более опасную своей, чем противной стороне
— можно понять недоумение-возмущение капитана 1 ранга Добровольского своим “Олегом”:

— Что это за корабль, артиллерия в броне и небронированный корпус, как голый король в боксерских перчатках!

По итогу “Олег” утвердился сильным крейсеров, как и его германо-французские собратья “Богатырь” и “Аскольд” — но это по итогу... головной в серии “Варяг” продемонстрировал доблесть экипажа и принципиальный провал конструкции. В то же время команды старых “Донского”, “Мономаха”, “Нахимова”, “Рюрика” еще с парусным вооружением мачт по крайней мере были уверены — их старики с полнобронным корпусом “не голые короли”.

Фитингоф на выплаванном “Наварине” уверен и покоен — старый конь борозды не испортит; в то же время “Цесаревич” до конца таит постоянную угрозу и в размышлениях адмирала Витгефта, еще в 90-е годы протестовавшего против сплошной нижней палубы без сливов скапливающейся воды вниз, создающей угрозу внезапных опасных кренов при переливе между бортов и теперь установленную на новых броненосцах, и для экипажа, знающего что выше 2 м 20 см “король голый”, одна конструкционная сталь — броня отсутствует. Не это ли инстинктивное недоверие к своему кораблю обусловило тот факт — не “Цесаревичи”, имеющие 10 орудий в курсовом залпе, выполнили единственную в войну атаку “на пистолетный выстрел”, а “Ретвизан” с 6-ю.

Это продолжится и в будущем, даже с еще более головоломными проблемами: скажите, на каком корабле должен был держать свой фланг командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард: на новеньком “Евстафии” 1908 года постройки, с послецусимскими улучшениями, дополнительной 8-дюймовой батареей и проч., “нормальные” корабельные пушки которого с 15° возвышением достигали цель на дистанции до 90 кабельтовых; или на старом, крамольном “Пантелеймоне Потемкине”, “пересветовские” орудия которого с 1907 года уже с 35° возвышением загоняли снаряд аж за 110 кабельтовых и тому почасту приходилось спасать своего флагмана в 1-ю Мировую войну от дальных залпов германо-турецкого линкора “Гебен”, побивая его сверхдальними.

Удивительно, серийные линкоры типа “Севастополь” 1915 года постройки оказались “типически небоеспособны” и выбирать флагманский корабль из них не приходилось — на них просто нельзя было идти в бой: размазанная по корпусу картонная 120 мм броня пробивалась германскими снарядами на всех дистанциях стрельбы. Странное же чувство должны были испытывать к ним морские офицеры, по результатам обстрела опытного отсека “Севастополя” узнавшие об этой “изюминке” новых линкоров в 1913 г.

Вот часто приводимый эпизод — в 1916 г. не дождавшись противника адмирал Эбергард снял с дежурства у Боспора дредноут “Императрицу Марию” — искомая добыча “Гебен” прошел в пролив на следующий день... Пресса истерично ославила Эбергарда “Гебенгардом” в какой-то стадной уверенности, что случись встреча русского и германского линкоров — “немцу” не сдобровать, а и более того, он уже преподнесен, как “кушать подано”! Полноте, так ли?

Встретятся два корабля одного класса, один со сплававшейся командой, уже полтора года участвующей в войне, командуемый одним из опытнейших офицеров германского флота контр-адмирал Сушоном — и другой с экипажем, вышедшим в первый поход с боевыми стрельбами под командованием... не смог узнать;мм орудий в пяти 2-орудийных башнях, посылая 5 снарядов в 2 минуты на ствол будут соревноваться смм орудиями в 4-х 3-х орудийных башнях, посылающих 3 снаряда в 2 минуты на ствол.

Немецкий линейный крейсер будет встречать русские снаряды бортовой броней в 270 мм — русский линкор германские главным поясом в 231 мм. Немцы выполнят все отработанные до автоматизма правила и пункты обеспечения плавучести и непотопляемости корабля — расхлябанная команда “Марии”, допустившая пребывание посторонних лиц на борту в своей базе и оставившая потомкам неразрешимую задачу: был ли линкор взорван диверсантами, проникшими в самое сберегаемое место корабля, крюйт-камеру; от самовозгорания плохо выделанного пороха, что редчайший случай в практике отечественной артиллерии: наши взрывчатые вещества скорее пересаливали с детонационной устойчивостью и чаще вообще не взрывались, чем преждевременно взрывались; или по отечественному разгильдяйству — есть удивительные свидетельства, что обслуживающий персонал погребов вырезал из пластин пирокаллодийного пороха... стельки для обуви! — такой экипаж скорее что-то упустит или проморгает... Нет, я не думаю, что исход поединка был предрешен, а и более подозреваю, что русская щука заглотит и подавится германским ежом — чем вскрыла бы полувековой блеф о т. н. “русских линкорах типа “Севастополь””, опять “самых-самых” по 52-калиберным 305 мм пушкам, 24-узловой скорости и проч., а в совокупности отстаивавшихся в базах всю 1 Мировую войну и превратившихся в рассадники революции кроме “формаций”, “ситуаций”, “германо-большевиков” просто от безделья тысяч здоровых тел — сверхчеловеческие дамы Война и Революция, зная свою выразительность, не любят встречаться.

В канун Цусимы нужен был просто добротный корабль, который уважают экипаж и капитан, в котором — высшая аттестация! — были уверены, что он не то чтобы “самый-самый”, а вот, главное, “не подведет”. Были у нас такие корабли? Только не в составе новых!

Чего больше страшился капитан Серебренников, японских снарядов или того, что на повороте его “Бородино” так накренится, что опустит в воду порты батарейной палубы, как то едва не случилось на испытании — на которые, кстати, броненосец вышел с 300 тонным перегрузом, в Цусиму он вступил с 1500 тонным...?

Что полагала в своем корабле команда “Орла”, если тот ухитрился затонуть у причальной стенки еще при достройке?

В этих условиях “серенький”, “как у всех” броненосец с центральной казематированной батареей на 14—16 шестидюймовых орудий; с двумя 12-дюймовыми башнями на оконечностях; с 1,5-метровой метацентрической высотой просто не могущий выполнить таких курбетов своих замечательно-оригинальных братьев — был важнее любых новаций самой изощренной технической мысли. Нужен был средний, добротный корабль, который недовольно поскрипывая выполнит самый грубый разворот боевого маневрирования, задаст простые обозримые приемы использования факторов своей материальной мощи, станет неприхотливым товарищем морского солдата, всегда востребованным и при месте, как трехлинейная винтовка Мосина в армии. Русская армия подтолкнула и обрела удивительную троицу замечательных середняков, переваливших в своей службе 50-летний срок: 3-х линейную винтовку, 3-дюймовую пушку, пулемет “Максим” на станке Соколова — в русском военно-морском флоте таковым оказался броненосец “Петр Великий”, принятый в состав флота в 1877 году и сданный на слом в 1922 (есть свидетельства — в 1959 (?!)), во все 45 лет своей службы постоянно в плавании как боевой или учебно-артиллерийский корабль, но никак не выразившийся в прямых потомках, скорее возвращавшийся через подражание Западу в линиях “трех Святителей”, “Наварина”, повторявших его уже размытый контур через опосредование английскими “Дредноутом”, “Триумфом” и “Мажестиком”.

А не мог ли именно этот корабль стать прототипом “чисто русских броненосцев”, кряжисто-отечественных пахарей моря, как он стал прототипом класса “брустверных броненосцев” в мировом кораблестроении? В идеологии — нет: только на севере архангельский помор вырабатывал и хранил свой тип моряка и корабля, никому и ничему не кланяясь, под себя и свой норов; в умозрениях морского сообщества, принимающего в свои размышления преимущественно то, что идет “от них” — нет... Наконец, в размышлениях своего создателя, легко прошедшего мимо вершины своего творчества к “подавляюще-оригинальным” и преимущественно неудачным круглым броненосцам-поповкам, камбалообразной “Ливадии”, “овальному броненосцу” — все неповторимо первенствующее по тому или иному качеству и не складывающееся в целое-бой из-за того же гипертрофированного качества, так что из-за избыточной остойчивости “поповок” на волнении нельзя было стрелять из пушек — резкий сход корпуса с волны; и в любую погоду — только 2-х орудийным залпом, круглый корабль вертит от отдачи 1-го орудия как мяч... Одернуть же, повернуть из дымки желаний в серо-чугунную реальность повседневного беспокойного адмирала некому... — увы, нет! Где-то с 80-х годов, не поддерживаемое собственной военно-морской практикой или рамками тактических воззрений сложившейся национальной военно-морской доктрины творчество великого кораблестроителя становится бесплодным, в продолжении его преемников — крохоборным.

То сильнейшее воздействие, которое оказал флот на 2-ю половину 19 века, века пара и железа, самое их естественной воплощение, скользнуло по России стороной. В плаваниях “Витязя” и “Изумруда”, океанской эпопее -Маклая век приоткрывался России новой дверью — она скучливо просеменила мимо нее в свои каморки. 3—4-я военно-морская держава мира не обзавелась ни одной угольной станцией на путях вокруг Африки или Америки на Дальний Восток; ткнулась, не означилась, освоением Северного Морского пути.

Английский флот, долбившийся в форты Александрии, вплывавший в Африку канонерками по Нилу, забиравшийся изумрудной Иравади и желтой Янцзы в сердце Азии, что он привносил в сознание британца? То имперское чувство окрыленности, что будоражило Киплинга и Фосетта, Родса и Чемберлена. Говорите, обман, иллюзия, конфеточная обертка колониального грабежа? Это все отвалится, как девальвировался, а на днях окончательно пропадет английский фунт стерлингов, но останется Туман Левингстона и Нахтигаля, Пржевальского и Козлова. Киплинг ли нес англиканство в Азию, или Азия-Индия роскошно прорастала через Киплинга в Европе?

Колонии воспитали, развили, дали расцвести чувству мгновенной вдохновенности самых выдающихся администраторов и военачальников начала 20 века, тех, руками которых была сделана 1 Мировая война, а для англичан и американцев и 2-я: Жоффр и Китченер, Галлиена и Першинг, Черчилль и Фишер, Эйзенхауэр и Макартур — дети колоний; на Тихоокеанской эскадре обрели себя Шпее и Шеер; Средняя Азия сделала , Кавказ — Брусилова, Геок-Текинская экспедиция обратила удачливого офицера капитана I ранга в командующего флотом.

А влияние великого соприкосновения континентальных культурных плит?

Запад есть Запад,

Восток есть Восток,

И с места они не сойдут

Пока не предстанет Небо с Землей

На грозен Господен Суд...

Моэм и Олдридж, Лондон и Гарин-Михайловский; задворки великих империй — границы неведомого... Мог ли сохраниться, не спиться, к своему часу неудачливый биржевой спекулянт Улисс Грант, посредственный плантатор Роберт Ли, равнодушно-презрительный к торговой шелухе солдат Уильям Шерман где нибудь кроме как на техасском фронтире — там обретала Америка свой великий разбег, оттуда несется по инерции, уже изжившим ковбойскую кожу обетованным свинарником голых пупков.