Голубые города

ГОЛУБЫЕ ГОРОДА.

«В последние дни и времена будет сие, что грады и монастыри сокровенные будут».

«Сказание о граде Китеже»

Домыслы.

- Говорили, что всему виной комиссия по делам градоустройства, которая, возвращая улицам прежние названия, подрисовала заодно границы округов и районов. Говорили, в этой искусственно созданной кутерьме целый квартал в центре вошел в два разных района, в то время как дом 11 корпус 3 по улице Запрудной так и не обрел себе хозяина. Говорили, будто потом, когда произошло это не разбери-пойми что, строжайше поставили на вид кому следует.

Неучтенный дом стоял на отшибе, смущая глаз своей непорочной белизной: на первом этаже квартировал жэк, вот дом и подкрашивали чуть что. Был он длинный, на восемь подъездов, вытянутый вдоль ныряющего склона; на востоке пяти на западе четырехэтажный. С жэком некогда соседствовала театральная студия. Теперь же весь первый этаж был разгорожен. Часть студийного реквизита никак не могли забрать, и потому там прижился некто Юрко, сторож. Конторка его и диван располагались в низком конце дома, на спуске; и когда по асфальтовой дорожке меж клёнами цокали каблучки, чтоб увидеть продолжение ножек, Юрко спешил по коридору вверх и радовался, если отгадывал хорошенькая их обладательница или нет, блондинка или чернявенькая. Ровно посредине дома проходила похожая на молнию трещина – солончаки постарались, большой привет геодезистам. Через балкон от трещины висела выкрашенная в красный зиловская камера – спасательный круг. Эта деталь в сочетании с волнистым склоном и ещё чем-то неуловимым превращала дом в Белый Пароход. Из-за трещины к моменту описываемых событий жильцы остались только в пяти квартирах, рассказать, почему – так это надо писать отдельный роман.

Говорили, что бодрящим ясным утром семнадцатого октября 199* года шествовала той самой кленовой аллеей пожилая дама в макинтоше. Поговаривали, будто была она горбата, но лицо при этом имела гладкое, молодое, хоть и желтоватое, а глаз - ну просто орлиный. Между прочим, никто не проверял, настоящим ли был тот горб. Старушка остановилась перевести дух: да, денёк выдался на загляденье! Открутила набалдашник трости, извлекла оттуда мешочек с нюхательной солью, и тут, увидав наш весёлый дом, даже качнулась от восторга. Затем взмахнула неловко клюкой и воскликнула звонким девичьим голосом: «Большому кораблю - большое плаванье!» Дети, которые гоняли в зарослях за домом, засмеялись: будь поцелее старый таз… Короче, семнадцатого октября 199* дом исчез. Исчезло и девятнадцать последних его обитателей, и ежи с ними для круглого счёта Юрко-сторож. И понеслось! Поминали злосчастных градоустроителей, поминали бабку в доисторическом макинтоше, которую могли видеть только дети и разве что Юрко, да только вот и тех и других больше никто никогда не видел. Говорили, и по-моему, больше чем следует, про солончаки, карстовые породы, геотектонические разломы и прочая, и прочая. От этих научно-популярных изданий, как по мне, больше вреда, чем пользы. А с другой стороны, не велик грех, если кой-кому порой захочется поумничать. А то ещё романтики шпарили по памяти из древнерусского и судачили, что де каждому молодому государству и солидно, и соблазнительно иметь свой Китеж. А то ещё циники поддакивали: куда уж соблазнительней, и главное, сколько на этот канувший Китеж можно списать грехов. Ну, этим только брось кость. Ясно одно: всё, что ни говорилось, было из области допущений, а факт оставался фактом - дома за нумером 11, корпус 3 на улице Запрудной больше не стояло. Тут бы сума сойти от такого, тут бы не знаю что! - так нет. Ну, поразводили руками, попожимали плечами. Можно ли это объяснить только тем, что ни у одного из девятнадцати, простите, двадцати, обитателей Белого Парохода не осталось в городе близких, которые бы поставили всех на ноги?.. И журналисты по большому счёту феномен проморгали. Но они, знаете, тоже сыты по горло обвинениями в высиживании газетных уток. А учёные что? Честно говоря, просто не хочется разводить тут хныканье про положение нашей фундаментальной науки. Ахнул дом, да и ахнул. И не такого добра в наших краях не досчитывались. Никто не удивлялся, что у исчезнувших, как на подбор, никого не осталось. Никто не возмущался, что администрация шестьдесят восьмой средней школы ничего не предприняла для прояснения участи пятерых учеников своих.

Однако, всё это справедливо с точки зрения не-жильцов дома, но с точки зрения жильцов - исчезло-то как раз всё остальное, а все девятнадцать пассажиров плюс безбилетный баловень судьбы Юрко материализовались в недрах родного Белого Парохода в благословенном месте Малый Раёк. То ли городок, то ли государство, а может и целая планета, это опять же, как посмотреть. В Малом Райке как в приснопамятные времена бычки ловились без приманки, на голый крючок, а люди селились на верхних этажах, чтобы быть ближе к Богу. Да и сами они жили как в раю, не страдая памятью. От прожитого в головах горожан оставались только практические навыки, вот почему тут никогда не вспоминали А., которая была какая-то неприветливая и исчезла однажды под вторник. И наконец (по-хорошему, я должна была с этого начать!), в этом обетованном краю здравый смысл, поработитель всех и вся, раз и навсегда был повержен. Вот к такому брегу прибило Белый Пароход. Но обо всем этом подробно и по порядку чуть позже, а пока

Училкин бунт.

Нужно сказать, разные люди по-разному попадали в Малый Раёк. Одни, как мы только что видели, волею случая и как бы незаслуженно. Как бы. Другие - за победу над страхами. В этом смысле история Марьи Васильевны и показательна, и оригинальна. А было так. В ноябре 197* года единственный сын Марьи Васильевны, учительницы ботаники, демобилизовался из армии. Вот мать и маялась у прилавка, заучивая на память ценники. На самом деле ей нужно было в соседний винно-водочный отдел, но как она могла, когда под жалобной книгой стоял, мял шапку её ученик Сева Дудкин. Стоял и стоял… И стоял, и стоял - задумчивый такой. Вот поздоровался – дубина стоеросовая, пестика от тычинки не отличит. Никак от холода спрятался, нашёл место. Ученик пятого - Б Всеволод Дудкин очевидно грустил и супился в клетчатое полупальто с капюшоном – изделие румынской швейной промышленности, где вместо человеческой застежки-молнии или нормальных пуговиц были какие-то костяшки с ужасными накидными петлями. Ну когда же уйдет этот двоечник, ведь ничего не берёт!.. Но Дудкин всё не уходил. Он вообще-то здоровался с соседом, а училку как раз и не приметил. В следующем зале продавалось разливное молоко из больших алюминиевых бидонов, и Дудкину ужасно нравился его запах; нравилось, как оно льётся, пенится; нравился звук, который оно издавало при этом; и белые кафельные стены, и мраморный прилавок тоже. Севе не хотелось гулять и не хотелось домой, где стали заваливаться и ложиться на дно его меченосцы; а вслед за ними и мраморные гурами, и золотые барбусы.

А Марья Васильевна покупала водку третий раз в жизни, и ей никогда с этим особо не везло. Она отошла к другому прилавку. Трёхлитровые банки с яблочным, сливовым и томатным соком были выставлены на витрине мощной волной. Покупатели мыли стаканы, вкручивая их перевёрнутыми в диск, и брызги мочили им руки. Покупатели брали ложечку из стакана с водой, окунали её в стакан с солью, бережно помешивали свой томатный сок и ставили ложечку обратно, отчего вода в стакане с водой всё больше розовела. Марья Васильевна тоже выпила стаканчик и вернулась на пост. Ей чудилось, что продавщицы уже ухмыляются. Форменное безобразие. Неужели она потопает домой не солоно хлебавши? «Дудки! – сказала Марья Васильевна. - Ван серемос!» И решительно двинулась к прилавку, и купила водку. Купила и не стала пихать, отводя в глаза, в новенькую дерматиновую сумку, а понесла её, водяру огненную, в руке. Что, съел, Дудкин? Шла и приговаривала торжествующе: дудки, дудки, дудки… Дудкин стоял в витрине грустный, увидел в окно ботаничку и поздоровался, а та в ответ помахала ему чем-то. Дура! Чему радуется? Почему они все такие довольные? Кому мешали его рыбки?

А Марья Васильева чувствовала себя так необычно, словно хватила рюмочку, и не очень удивилась, когда из-за поворота показалась «кукушка»[1]. Когда только успели протянуть тут рельсы? «Эй, товарищи! Это что такое? Это куда едет?» - задорно крикнула она, хотя поблизости никого не было. «Следующая остановка «Узловая больница», – отвечал кто-то невидимый. Сам учитель физкультуры Лев Карпович не запрыгнул бы так легко на медленно проплывающую на уровне талии платформу. Ах как жалобно звякнуло стекло! - учительница не любила этот спиртной дух. Вот обогнули «Зарядку сифонов», миновали пустырь с бревном и барьером для дрессировки собак. Вот оставили позади сквер имени Коминтерна. Приятное волнение нарастало в Марье Васильевне, путешествие на «кукушке» делало её молодой и бездумной. Ну кто бы знал? Наконец въехали в туннель из клонящихся друг к другу вязов. Пассажирка рискованно потянулась и провела рукой по плетеному стволу дерева, осязая его скалистую фактуру и беспричинно по-детски радуясь. Паровоз дал тройной салютующий гудок, и поезд как в сказку вкатился в чуден-град. Он бежал, добродушно виляя хвостом, по высокой насыпи, и зелёные холмы окрест видны были как на ладони. Метались нервные чайки, высились флюгера - учительница насчитала одиннадцать. По холмам носилась детвора в сандалиях и высоких, по грудь, трусиках. Девочки были похожи на мальчиков, мальчики - на девочек. Их русые волосы, расчёсанные на пряди солнцем, ветром и пылью были одинаково подстрижены в «скобку». Многие держали в руках «болтанки», бутылки с узким горлышком, из которых торчал пестик - ободранная веточка. О, как хорошо знала Марья Васильевна эту «болтанку» – толчённую с сахаром и прямо с косточками вишню. Чу! «Узловая больница!» Она бойко спрыгнула с платформы. Слава Богу, успела - сообразила, что поезд тут только сбавляет ход, но не останавливается. О как это хорошо! «Го-лу-бы-е-го-ро-да», - услыхала она, едва спешившись, начало знакомой мелодии. И не разберёшь: ксилофон или колокольчики? Век бы слушала, пусть даже только мотив. О, как хорошо! И откуда этот перезвон? Семь звенящих нот были ни чем иным как лёгким дыханьем города, его чистой беспримесной органикой. Но и тут, как после выяснится, не обошлось без притягивания за уши: самые глазастые горожане видели, как на крышах лежит, проседая меж домами, сизая дымка. Точь-в-точь как сети для просушки. Ещё и прохудилась, где торчат флюгера. Сказывали, что дымка эта – чистый маркизет. «Кисея, - поправляли другие. - Чистая кисея». «Маркизет!» «Кисея!» «Маркизет!» Это был старый принципиальный спор, и в конце концов, честное слово, и впрямь становилось интересно: кисея или маркизет. А можно было услышать и нечто покудрявее, скажем, про девушек, которые в лунатическом трансе при свете месяца ткали эту дымку на крошечных площадках между трубами … Что?.. Поэтическое преувеличение, а не враки. А впрочем, спору нет, город кишел фантазёрами. Но кроме смеха, в иные дни - конденсация ли, а может оптический обман? - низко над городом я и сама видела эту спорную вуаль больше всего, как по мне, похожую, на москитную сетку и не такую уж голубую. Ну а нежный перелив разносился повсюду каждый раз, когда «кукушка» доставляла на станцию пассажира, и уж в этом точно не было ничего сверхъестественного: музыка изливалась из динамиков, установленных по краям крыш. Го-лу-бы-е-го-ро-да-а-а….

Простодушные-1.

Чуть ни вприпрыжку сбежала Марья Васильевна к Старому Городу, будто знала дорогу, и прежде чем шагнуть в него обернулась – и жалко стало покидать эту сказочную красоту. Помнится, однажды под Серпуховом она уже видела нечто наподобие этих луговых террас. Раз, два три, четыре, ровно пять широких площадок. На самом верху стоял длинный стол, накрытый белой скатертью. Скатерть развевалась на ветру как флаг, и птицы клевали со стола крошки. Было время, на этом самом месте разыгрывали свои нафталиновые страсти настоящие бродячие артисты. Впрочем, вкусы горожан были просты и строги: больше всего здесь обожали канатоходцев, силовых акробатов, заклинателей змей и пожирателей огня. Потом у труппы сменился импресарио, и артисты забыли сюда дорогу. Зато осталось предание, что якобы вот этой верхней террасе, галёрке, райку, иными словами, город обязан был своим именем. А другие говорили «бред», мол, город называется так из-за садов дикой яблони «райки», заступавших с востока и севера, осторожно сползавших вниз краем террас.

А в Старом Городе улицы были мощены брусчаткой и узки по-средневековому. На кованых дверях висели дверные молотки в форме львиных голов или купидонов. А какие чудные тут были вывески: «Пенька», «Скобяная лавка», «Морсы», «Цирюльня», «Лыко драл». Не следовало искать всей этой экзотики за вывесками, просто местные жители питали слабость к устарелым словам. К тому же, райковчане считали себя наследниками славных традиций свободных городов: Флоренции, Регенсбурга, Венеции, ну и разумеется, Новгород Великого. На фасадах домов и на плитах площадей попадались полустёртые выполненные готическим шрифтом надписи по латыни, которой горожане, по правде сказать, не владели. Так в одной из них содержания весьма нравоучительного говорилось о разорении банкирской империи Медичи, по вине неплатежеспособных монархов. Чтобы не развозить, скажу только, что каждая из латинских надписей появлялась в городе по прихотливой воле случая, памятуя при этом о неслучайности всего случайного. А вот полукруглую каллиграфическую вывеску «Пьём боржом» над глубоким аптечным оконцем следовало воспринимать буквально: боржоми был любимым напитком в этих краях. Он был настолько любим, что для выражения наивысшей похвалы в городе бытовала присказка: «чистый боржом!» И вот ещё что: сколько бы Марья Васильевна ни шла, повсюду стоял лёгкий запах извести, придавая каждому новому её впечатлению особую чистоту и свежесть. Вот она свернула во двор. К увитой плющом стене примыкал ржавый фонтанчик. Вода из него едва сочилась, зато его широкий замшелый борт был любовно выложен разномастной галькой - серой, розовой, бурой, зеленоватой. На фонтане, избоченясь как наездницы, сидели две её ровесницы в цветастых байковых халатах и, как ни в чем не бывало, играли в ладушки: «Темная ночка, комарики кусаются. /Царь с царицею на лавочке прощаются: /«Чёрт с тобою! Живи с другою. / Я не собачка, чтоб бегать за тобою». / Царь уехал за границу, / А царица - в Ленинград. / Царь посеял там пшеницу, / А царица – виноград./ Винограду было много, / А пшеницы – ничего. / Царь заплакал от обиды, / А царица пьёт вино!» Марья Васильевна позавидовала непосредственности, позволявшей подругам носить длинные распущенные волосы, а ещё более - их бесподобному простодушию. Сердце подсказало ей, что именно простодушие и является ответом на все вопросы. Но тут мы оставим отважную путешественницу на произвол судьбы, хотя, если кто слушал внимательно, то уже понял, что в Малом Райке это выражение попросту не имело смысла. Итак, ускорим шаг. Женщина свернула влево, а мы свернем вправо, где в конце короткого пролёта смотрит на нас красивый с большой аккуратностью выполненный плакат: «МАЛЫЙ РАЁК ТЯНЕТСЯ К КУЛЬТУРЕ!» И знаете что? - в плакате этом нет и грамма иронии. Фразу «Малый Раёк тянется к культуре» жители города слышали принципиально иначе, чем другие слышат, ну пусть, «Крыжополь тянется к культуре». В Малом Райке вообще иронии не было как таковой. И нужно сказать, горожане реагировали на это по своему обыкновению мудро, говоря: нет - и не надо. Плакат предварял скорую встречу с городской библиотекой. В этом единственном в своем роде заведении хранилась одна-единственная книга. И уж можете мне поверить, это был прекрасно изданный фолиант. Сафьяном, золочёным обрезом, рубиновой пуговкой на застёжке, каждой своею закорючкою в церковнославянской вязи книга являла образчик вкуса. В ней было ровным счётом три страницы, на которых вольготно разместилось стихотворение «Всеохватное» также широко известное в других изданиях под заголовком «Квинтэссенция». Позволю себе привести его целиком:

ТЫ ЖИВА ЕЩЁ, СТАРУШКА?

ЖИВ И Я.

А ГДЕ ЖЕ КРУЖКА?

- Так они не дураки были выпить? - вырвалось у медсестры Танечки, до этого близоруко сутулившейся с пилочкой над маникюром. В тоне её таилась нехорошая надежда. Все обернулись – семь пар глаз смотрели с укором на «эту тихоню».

- Вы бы поменьше думали о красе ногтей, Татьяна, а получше бы слушали, -

сдержанно заметил главврач Михал Михалыч. - Ведь русским языком было сказано:

пьём боржом.

Конечно, не обычное это дело, что бы главврач миндальничал с какой-то там,

но нужно было знать Михал Михалыча. К тому же от ставших неотъемлемой

частью больничной жизни рассказов о Райке нравы тут, в Глемахе, смягчались.

Поначалу вместо нормальных крепких выражений стали применять заменители вроде

«итить твою за ногу», а со временем не смогли уже и этого изречь; и когда, к примеру,

нужно было пожурить буйного больного говорили: а что ж это ты, братец, набедокурил?

Заметно было, как смутилась сказительница от высокого заступничества. Заметно было, что ей жаль Танечку.

- Что вы, что вы, - спохватилась она. – Танечка вовсе не так далека от истины, как вы думаете. Было, всё было. Верно осталось от дедов. В этой… в генетической памяти. То бишь, наши в прямом смысле слова, конечно, не потребляли, но знаете, какой в наших краях самый любимый деликатес?.. «Лапти». Это, если кто не в курсе, самые огромные баночные желтяки из перезревших огурцов. Жуткий дефицит, образуются длиннейшие очереди. Это ж очевидные отголоски.

-  Наипервейшая закусь, – подтвердили из публики.

Рассказчица опустила ресницы: - Смешно сказать, как хрустнет бывало человек таким огурчиком, так и крякнет как после первой… Ах, чуть не забыла! - игра в слова.

Простодушные-2.

Любимым развлечением горожан и горожанок была игра в слова. Ты говоришь

слово, любое, а в ответ тебе говорят любое другое слово. - Женщина выдержала

триумфальную паузу, пока на лицах слушателей не затеплились неуверенные улыбки.

- Надоело в слова - можно в словосочетания. Можно пикироваться целыми

предложениями. Но, борони Боже, это никакой не диалог, а просто отдельные предложения. Но самой популярной всё же оставалась игра в слова. Человеку узкому или закомплексованному, или никогда в неё не игравшему, игра может показаться неинтеллектуальной. Ну?! А с какой стати ей быть интеллектуальной? И мудрые жители города с удовольствие коротали целые вечера за этим приятным идеально светским занятием.

В городе был кинотеатр - замечательный летний кинотеатр, который разбивался на террасах, что было так естественно, и назывался «Колизей». Зрители рассаживались поудобней, запрокидывали головы и лущили серые расплющенные семечки «конский зуб». Перед немым кинофильмом, чтобы предупредить свист и не доводить киномеханика, похожая на старую княгиню билетёрша, прочистив горло, неизменно оповещала публику: «Этот фильм немой». «А чей?» - бойко реагировал кто-то. Взрыв смеха! Смеялся и стар и млад, смеялась билетёрша и сам шутник. Когда собиралась особо восприимчивые зрители, случалось, публика заходилась ещё в предвкушении реплики из зала. Всё это несомненно доказывает, что у местных с юмором было просто роскошно, а также, что они были простодушны как никто.

А любимая музыка Малого Райка! Она звучала как сплошное вступление. Или, если хотите, состояла из одних вступлений.

Самым же веселым времяпровождением в городе было собраться большой, человек в пятьдесят, компанией и месить глину. Добавят соломки, подмешают коровяк - и давай! Можно под кассетник, можно под собственное пение, взявшись за руки или вольготно работая локтями. Одни прохаживались утиной походочкой туда-сюда, другие гарцевали на месте, стараясь повыше выкидывать колена. Этот замедленный истовый танец величался в городе «пляской святого Витта». Тут мы имеем дело с типичным неправильным употреблением выражения; слышал звон, да не знаю, где он. Наличие в городской библиотеке всего одной книги порождало мелкие издержки. Зато горожане благоволили к чтению газет. Нужно ли говорить, что своих газет в Малом Райке не выходило за ненадобностью. Зато в последние годы муссоны как самые исправные почтальоны вместе с пылью и семенами доставляли на городские мостовые пожелтевшие газеты из других миров. И тогда добрые граждане Малого Райка шли к тем самым террасам, раскладывали на лавках свои термосы и бутерброды и запойно читали. И верьте, это было самое приятное в мире чтение газет, прежде всего потому, что читающим не приходилось нервничать, узнавая об очередном политическом демарше, ибо всё рассосалось ещё во времена, когда модницы носили колючий гипюр, в далекий год, когда не стало Енгибарова (великий клоун в свое время успел доехать до Райка и потрясти воображение горожан). Другой раз сначала приходилось читать, как подсудимого освободили из-под стражи, потом о самом преступлении и только потом о задержании.

И представьте, такой перекрученный порядок высвечивал презанятные детали.

Все как одна райковчанки питали пристрастие к красивой обуви, а красивой обувью в городе считались парусиновые туфли с якорями. Каждая городская улица заканчивалась голубятней, что естественно, и «ПУНКТОМ ПРОКАТА ПАРУСИНОВЫХ ТУФЕЛЬ (с якорями)». На самом деле возвращать обувь не требовалось, это был изысканный способ сделать людям приятное. В большинстве домов города имелся водопровод, и поначалу новичкам странно было видеть ровно посреди улицы водо-насосную колонку, но вскоре человек разумел, что это опять же ни что иное, как оригинальный способ быть вежливым. Увидишь, бывало, как брат твой мучается - только подставил ладони под струю, вода и перестала течь - и поспешаешь на помощь.

В уютной палате как раз напротив двери с латунной табличкой «ГЛАВВРАЧ. КУПЧИК МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ. ПРОФЕССОР ПСИХИАТРИИ» сначала изредка теперь ежевечерне собирался народ, человек шесть-десять. Людям, медперсоналу скорбной Глемахи, полюбились небывальщины про заповедный край.

-  Как бы Михал Михалыча не сместили, - суетились уже доброхоты.

-  Не боись, я Чехова читал, - отмахивался он.

И то правда, их главврач, даром что человек мягкий, интеллигентный, мало чем походил на доктора Рагина [2], на того олуха, что самого упекли в дурдом. Нет, нужно было видеть этот бобрик с ровной проседью, приятную полноту, этот арбузный румянец, улучшавший пищеварение у больных. И вот ведь как: недоброжелателю достаточно было беглого взгляда, чтобы почувствовать, что этот человек удачлив и в некотором роде неуязвим.

Михал Михалыч смотрел в гаснущее на глазах окно: вдоль дороги редким зигзагом стояли пыльные сторожевые тополя, под окном - старинная детская площадка, пережиток санатория для детей. Там тяжёлый рыжий песок, там присыпанные «вертолётики» с ясеней, обёртки от «барбарисок» и тонкая абстракция прутиком. Но таких подробностей сейчас не разглядишь. А вот детские грибочки, все как один мухоморы. Может распорядиться, чтобы выстругали из мухомора белый? чтоб перекрасили? - рассеянно думал доктор. Но что это он? Пахомыч, их завхоз, поднимет его на смех. И то!

Пробило десять. Народ, подхватив свои табуретки, дисциплинировано разошёлся – режимное заведение, а как же. Женщина, его пациентка, - но какая она к дьяволу пациентка! - по-прежнему возлежала в не успевших рассеяться лучах славы в своей излюбленной шахразадовской позе, опершись главой на локоть. И тогда он единственный раз не сдержался:

- Левадочка, ну скажи, что ты всё выдумала. Ну хотя бы наполовину. Ну, признайся, только мне. И тогда я точно буду знать, что мы друзья.

Но она только лениво улыбнулась в ответ и молча подняла вытянутую ногу; невысоко, образуя угол градусов в тридцать. Впредь, когда кто другой захочет выразить сомнения, она всегда будет отвечать таким способом. И парусиновая туфля (уцелела только левая) будет затыкать рты, и скептики, как говорят в таких случаях, будут посрамлены. Вдобавок, на всякий случай, карман её красного в крупные цветы халата всегда был набит семечками «конский зуб».

Берега.

Что за чудо-город Малый Раёк! Какие легенды и предания родит он! А что за женщин он дарит миру! Всех правобережных женщин звали Левадами, всех левобережных – Ахинеями. Все женщины Малого Райка были прекрасны, хотя внешность у них была самая разная, а прекрасны они были не в узком понимании слова. С другой стороны, для красоты имелись и объективные предпосылки: когда гремел первый весенний гром, женщины утирались кумачом. Непременно. И кстати, в гармоничном Малом Райке, там не боялись некрасивых вещей. Там их просто не воспринимали таким образом. Хотя, между нами, ужасней тамошних кастрюль были только их крышки с воткнутыми в ушко пробками, чтоб не обжечь пальцы. А ещё, добрые жители Малого Райка никогда не скучали, ибо обладали способностью каждый раз по новой удивляться ландшафту, поджидавшему их за холмом, и умудрялись никогда с точностью не угадывать его. Да уж ландшафты… А знаете, недалеко от места, где высадилась Марья Васильевна, во времена оные и правда находилась узловая больница. Точнее, одно только «женское» отделение. Больничные женщины только и делали, что вздыхали, пели «Вон кто-то с горочки спустился», хохотали и томились. Бледные, несуетные, не спешившие никуда, не спорившие за внимание мужчин. Небрежно подпоясанные, гладкозачесаные и в косынках; в красных и синих байковых халатах, на которых буйно цвели лилии и пионы. Старый больничный сад почти не плодоносил. А воды роскошного лягушиного пруда в конце сада были так безупречно стоячи, плотны и темны, что даже в самой добродетельной и широкой в поясе женщине хоть на короткий миг просыпалось беспутство русалки и холодная русалочья душа. А до того как стать «Узловой больницей» местность эта называлось Левадой. Почему-то большинство людей на земле несмело полагает, что левада – это нечто вроде лужка, и никто вам не скажет, что в Малороссии этим ласковым словом звались помещичьи усадьбы. Давным-давно тут действительно жил вельможный пан Андрий Кислицкий вместе с многочисленной фамилией своею. От его усадьбы остался ладный сруб, где после оборудовали палаты, да флигелёк; а от самого барского дома - фрагменты колоннады на берегу некогда лебединого пруда. Колоннада была дорической в пику моде, диктовавшей ей быть коринфской. В свою очередь женщины узловой больницы оставили в наследство райковчанкам манеру одеваться (цветастые халаты восполняли нехватку цветов в городе), любовь к семечкам и сами семечки «конский зуб», уступавшие, нужно признать, по вкусовым и маслянистым качествам семечкам черным и пузатым.

Но обратимся сейчас к Правому Берегу. Правобережный народ не бездельничал; ни-ни; знай клеил конверты для линз с тех пор, как «Общество слепых» отказалось от них, получив более выгодную работу. И дома тут у каждого стоял таз с клеем похожим на карамель. Макаешь палец в клей, делаешь ровно шесть ювелирно выверенных многолетней практикой движений - конверт готов. Экономный бросок кистью руки – следующий. Клей так приятно пахнет, и приятен на ощупь. Конверты - что окна со ставенками.

А Левый Берег был пологий, окаймленный с юга и запада лагуной. По крайней мере, горожане, в чьей библиотеке была одна-единственная книга, пользовались именно этим словом. Лагуна, как и причаливший с этого боку Белый Пароход с красным спасательным кругом, говорили о близости к морю, но моря, сколько не иди, нигде не было видно. Добрые жители Левого Берега конвертов не клеили, они собирали неплохой улов в остаточных озерцах. В тех, что поглубже – на голый крючок. В неглубоких - рыбу ловили руками; их прогретые, парные воды имели неожиданный желтоватый цвет, и назывались те озера сливочными. Человек, окрестивший левобережных женщин Ахинеями, перепутал ахинею то ли с Андромахой, то ли с Психеей. А может и не путал, а намекал, что своею исключительной женской преданностью они поспорят с первой, а воздушностью (не в телесном смысле) - со второй. А ещё, если противопоставлять, то у нас, на правом берегу, колонки были обыкновенные, как везде, а на левом, чтобы накачать воду, нужно было раскрутить колесо.

- Чего тут противопоставлять! Полное единодушие. Ни тени соперничества. Уравниловка. Патока.

Палата, в которой устраивались собрания, сообщалась с процедурной, и это оттуда сначала донёсся голос опытнейшей медички Эммы Каримовны, а потом в дверном проёме выступила и сама Эмма, побрызгивающая нацеленным строго перпендикулярно потолку шприцом в двадцать пять кубиков. – Ну-ка, подавайте сюда ваш аэродром! - приказала она монументальной толстухе, и не подумавшей шелохнуться.

Левада давно уж заприметила, что чем дальше в лес, тем ревнивее отдельными её

добрыми слушателями воспринимаются подробности Малого Райка. И даже Михал

Михалыч, – она с удовольствием задержала на докторе взгляд - уж до чего душа-

человек, а иной раз слушает-слушает да и протянет умильно: «На-аш контингент». И

это тот самый Михал Михалыч, который прежде на любой пустячок о буднях Райка,

восклицал: «Да за одно это я их всех расцеловал бы!» И захотелось славной женщине

хоть немного утешить людей в их безутешном, если начистоту, положении.

На запад!

А насчёт уравниловки вы, Эмма Каримовна, правы! В Малом Райке и

точно индивидуальностей было меньше, чем в других местах. Вот хотя бы и здесь у

вас… Но знаете, тоже случались оригиналы. И какие оригиналы! Один уважаемый

горожанин пропутешествовал всю жизнь в западном направлении. В дороге, говорят,

всегда хорошо пишется, тем, кто грешит этим делом. Но при чём тут, вы спросите, это и

при чём тут, вы спросите, запад? Немного терпения. Как и все наши этот Марко Поло

был начисто лишён тщеславия. В дорогу он прихватил с собой только эмалированный

бидончик с клеем, а путешествовал он с одной единственной целью – подольше спать.

Западу не было конца - и не было конца его счастью; солнце не часто нагоняло его. А

когда нагоняло, он приветливо щурил глаз в иллюминатор, наскоро перекусывал

незамысловатой снедью пассажира эконом-класса и принимался за конверты. Билет у

него не спрашивали – у жителей Райка никогда не спрашивают. На пересадках – теперь

их стали называть транзитом - он сдавал свою продукцию в «Пункты приема

конвертов», которые на самом деле есть практически во всех аэропортах, только не все

знают. Помните мой намек насчёт господ сочинителей? Так вот он стал не только

первым путешественником, но и первым городским поэтом. Он сочинил эти стихи в

честь пожилого пойнтера по кличке Палаш, на радостях, что собака оклемалась после

укуса клеща:

ГОЛОВА ДВА УХА

ДЛЯ КРАСОТЫ И СЛУХА!

И хоть стихи по сей день не изданы, как видите, нам тоже есть чем гордиться… И насчёт патоки, Эмма Каримовна, вы правы. В Райке не всё было ладно, что толку умалчивать. Хотите знать? - в городе не любили перепуганных. И трудно сказать, что печальнее: то, что в городе встречались перепуганные, или то, что их не любили. Вот жила у нас одна, на том, на Левом Берегу, так что бы вы ни сказали про неё саму или её дочь, перебьёт суетливо: «В добрый час будь сказано». Неприятно, чёрт возьми, будто я глазливая какая-то.

- Это ясно. Ну, а саму-то тебя за что турнули? – перебил заместитель главного врача Виталий Валерьевич.

-  Простите?

-  Ну, а лично вас за что выплюнул город?

-  Исторг.

-  Изверг.

Всё примирительно рассмеялись.

-  Одному Михал Михалычу скажу.

-  Подхалимаж!

Левадочка оправила халат. Начальник подставил ухо, хохотнул, смутился и будто воду с руки стряхнул: «Да ну тебя!»

- А вы и поверили! Эх, вы-ы-ы-ы… Доктор, доктор.

***

В комнате отдыха была доска объявлений, куда накалывались розовые и голубые листки как просветительского, так и организационного содержания. Голубые просветительские объявления пылились на доске годами. К примеру, самое выдержанное и выцветшее из них гласило: «Душевнобольные подвергались физическому уничтожению в фашистской Германии, но несмотря на то через несколько десятилетий процент душевнобольных среди населения был восстановлен. Предположение нацистов, что они

не нужны природе и обществу, оказалось не только омерзительным, но и

несостоятельным». Прямо под ним с семи утра был пришпилен машинописный текст следующего содержания: «Требуется президент РФ. Не моложе 35 лет. Образование не ниже среднего. Наличие российского гражданства и московская регистрация строго обязательны. Знание иностранного языка приветствуется. Стаж не мене 4-х лет».

Больные читали его очень внимательно, так же как объявления об отключении горячей воды и субботнике по уборке территории, но реагировали по-разному.

- Дурдом! – прокомментировал вечно взвинченный пациент Овчаренко. - Какая злая политическая сатира!

А бледной как холодильник Оленьке напротив объявление понравилось. Своим демократическим посылом. Потому что там не было ущемления по половому или национальному признаку, хотя с национальностью у неё всегда было благополучно.

Михал Михалыч незаметно наблюдал за читающими. Вот к доске подошел его зам Виталий Валерьевич. «Итить твою за ногу! – целомудренно выругался он. - Тицкая жизнь!» - И сорвал листок. В его коллекции хранилось уже два таких точно. Михал Михалыч знал, что зам ночь отсидел в засаде, думал выследить, кто вешал. Кишка тонка – это он сам вешал. Го-лу-бы-е- го-ро-да-а... Доктор отошёл к окну и стал смотреть на свои тополя, на грибочки, на Пахомыча, орудующего граблями под сливою-угоркою[3]. Смотрел, насвистывал. У них в Глемахе было славно, но там, забодай его козел, по всему было лучше. Естественно и очень понятно, что он, как и многие другие личности из их заведения, страстно хотел попасть в Малый Раёк, где пахнет известью и пьётся боржом. Хотел, но не мог. А кто же тогда будет людей лечить? - рассуждал он. Посмотрим, посмотрим, как жизнь сложится. А пока можно и чайку попить, до «летучки» ещё есть время.

«Все на свете города

Не объехать никогда -

На любой остановке сойди.

Есть у нас один секрет:

На двоих нам сорок лет,

Как говорят, всё впереди», - напевал он под ровный гул компрессора.

Кто знает, может и ему ещё выпадет жмуриться на проседающую меж крыш местами истлевшую голубую вуаль, качать для ближнего воду из колонки и помирать со смеху, услыхав, что «этот фильм немой».

- И будет там всё не по совести-справедливости, а по-доброму да по-хорошему! – убеждённо сказал доктор, наливая крутой кипяток в заварочный чайник.

[1] Железнодорожный состав из нескольких вагонов-платформ, доставлявший на завод рабочих.

[2] Главный герой «Палаты № 6» .

[3] (Укр.) «венгерка» - сорт сливы.