Житель сада «Эрмитаж»

Житель сада «Эрмитаж»

Вертинского в современной живописи. Почему неизвестного молодого человека из провинциальной глухомани (Киева) осенило одеть сценическую маску несчастного Пьеро – персонажа итальянского площадного театра? Странно, этот Пьеро запел слащаво по-русски какие-то мелодраматические песенки и покорил Петербург, его интеллигенцию, давным-давно европеизированную.

На дворе стоял Серебряный век. Сам по себе самоценный, но вторичный относительно золотого. А. Вертинский чувствовал время, и, разумеется, обязан был как серьезнм ый художник не только обслуживать его, но и формировать, накладывая на него печать своей личности. Не потому ли далеко не поклонники его таланта, часто враги помнили

артиста-эмигранта? Например, Сталин в 1944 попросил Молотова купить за границей пластинку о Вертинском и крутил ее в Кремле. Магия времени - того, дореволюционного или поиск новых культурных идей для послевоенного периода?

Живописцы творческого течения «МИР» (лидеры – Л. Романча, А. Астрихинский, А. Сатарова, Г. Бекасов и др.) устроили можно сказать выставку, подобную знаменитой «бульдозерной» для нашего времени в культурном центре вооруженных сил, куда доступ для ценителей искусств был невозможен.

С первого взгляда чего таить? А Вертинский для художников не персонаж, портретных сходств с огнем не отыщешь, зато широко известные темы песенок артиста русского, европейского, азиатского периодов увлекли и не могут не увлечь зрителя: «Мадам уже падают листья», «Эх, друг гитара», «Мыши съели Ваши письма и записки и т. д.

Чего опасаются наши культуртрегеры? Вертинского разлагает Вооруженные силы. Поэт и музыкант - индивидуалист, лирик, меланхолик? Или в нынешней России нет почвы для поэтики А. Вертинского? На полотне Р. Бутковской «Мадам уже падают листья» - золото осени, одинокая женщина на взморье, ждущий ее певец… Лирический драматизм увлекает многоплановую сюжетную мизансцену чеховского театра, исполненную живописцем в импрессионистических приемах. Вертинский под кистью Р. Бутковской – участник реального события, то Г. Бекасов стремится передать образ через натюрморт «Эх, друг гитара» - предметы артиста: музыкальные инструменты, маску, букет гладиолусов, розу на условном фоне темно фиолетовой драпировки слабо освещенной свечой. Эта живопись передает состояние духовной полноты и усталости после концерта. Разве мы не можем соотнести полотно с психологией слушателей А. Вертинского, эстетикой Серебряного века?

Выставка привлекательна последовательностью, почти театральностью, в чем можно почувствовать направляющую руку лидера Л. Романчи. Так, продолжение сюжета «Мадам уже падают листья» вдруг замечаем в теме «Никогда» («Jamais»)(полотно Е. Разумной); заметим особенность картины: предметы инте6рьера, среда персонажа, выполненные на сближенных отношениях, когда серебристая стена находит отклик в фигуре героини, в цветовых аномалиях пола, скатерти, ночной рубашке, попугае в клеткке… И только темно-бордовая обивка кресла, красное вино в графине и сон девушки воссоздают драматизм, заложенный на наш взгляд, еще в теме «Мадам уже падают листья». Связывая разные мизансцены можно погрузиться в творчество поэта - исполнителя внешне незатейливых песенок, а на самом деле, отражающем жизнь в интонациях глубокого драматизма: на напоминание об уходящем времени в первом сюжете героиня не отозвалась и пожалела, оставшись один на один с попугаем, вином и снами о несбывшемся. Что ж, такова эстетика Серебряного века, и живописцу не вырваться из ее канонов, невидимых непосвященному.

В круге течения «МИР» десятки художников-приверженцев давно ушедшей натуры. Вопрос в том, что стремления оживить ее нет и обращение к темам А. Вертинского – это разговор о нашей текущей жизни. Поиск художественных средств для ее выражения, да еще в сопряжении с поэтикой столетней давности неизбежно создает противоречие, конфликт, поскольку историческая ретроспектива подобно камням на ногах тянет в омут невозвратного. Эмоциональный и интеллектуальный капитал живописца должен быть значительно выше, чем у иных наших современников. По - существу живопись круга «МИР» историческая, а темы в отличии от музейно – исторических полотен решаются в разных жанрах (А. Вертинский как бы обязывает!). Вот натюрморт М. Слепцовой «Мыши съели Ваши письма и записки: увядшие цветы в бокале, разбросанные старые конверты, афиши с В. Холодной – звездой немого кино, а записки все летят и летят – единственное это о живом, не желающем кануть в лету. Мертвая натура посреди мышиного бытия. Что за эпилог лирической драмы? Откуда? Это последняя мизансцена несостоявшегося счастья, это – логика, которую исповедовал поэт или нечно инфернальное из жизни, когда женина не услышала о «Мадам уже падают листья». М. Слепцова любит оттенки золотисто-желтого с ньюансами зеленых тонов, хотя, признаться, колористически, полотно значительно богаче; из современных А. Вертинскому художников разных течений затруднительно кого – либо поставить рядом. Живописцы «МИРа» - иного времени, иных потенций мастера, не потому ли многих настораживают их искания?

Культурный центр Вооруженных сил насторожило полотно Н. Терехова «Я не знаю зачем и кому это нужно» - на тему знаменитой песни А. Вертинского, потрясшей Россию глубокой осенью 1917. Что неприемлемо для Российской армии в данном случае? Почему полотно было снято с вернисажа? Кто желает забыть исторический факты, вызвавшие боль поэта-песнетвоца? В 1917 г, напоминаем, для захвата власти в Москве, были направлены «левые радикалы» большевики Бухарин, Ногин и др., которые из тяжелых орудий расстреляли Кремль, соборы, золотую ризницу, а юнкеров обманом соблазнили сложить оружие, обещая распустить по домам, но после всех (3 тысячи) расстреляли на красной площади. Если для А. Вертинского этот эпизод – сомнения в божественных устоях и человечности, то для наших генералов – норма поведения и по сей день (они даже не помнят, что 54 из них осуждены за казнокрадство в минувшем году?) а мы, общество, не имеем права восхищаться художественной силой и нравственной правдой поэта?

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой.

Осторожные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с искаженным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их елками, замесили их грязью

И пошли по домам, под шумок толковать,

Что пора положить бы конец безобразию,

Что и так уже скоро мы начнем голодать.

Но никто не додумался просто стать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги - это только ступени

В бесконечные пропасти к недоступной весне!

Н. Терехов изобразил похороны юнкеров: царский генерал закапывает расстрелянных, а красный генерал отвернулся: условность? Все как бы житейски не так? Однако, оба генерала не отдают себе отчета о том, что не они, а упавшая на гроб женщина (Богородица ли?) – главное действующее лицо в любых взглядах на тему А. Вертинского.

А. Вертинский в эмиграции - темы разнохарактерные, это странствия русского Пьеро, бережно несущего по миру свой образ, все более углубляемый временем, событиями, странами, пейзажным антуражем. Астрихиснкий, дабы объять необъятное, следую символистской традиции, на полотне «Дни бегут» изобразил поэта в черном фраке на льдине среди весеннего половодья. На берегу русские святыни – Иван Великий, Василий Блаженный, Киево-Печерская Лавра. Отчий дом (где? - в Киеве), а далее – Париж. И что ни попадя, уносящееся мимо и мимо. Даже синий шар («Синий тюльпан» из песенки) и тот привязан к берегу, недоступен, не подымешься на нем, не полетишь: фиолетово-розовые пятна льдины и неба – родственные, зачем лететь, куда? Непостижимый тупик.

А. Астрихинский находит свой символ для ностальгических переживаний поэтом: картина «Сад Эрмитаж» написана с натуры, но парадокса в том нет, поскольку театр, тревожные красно - охристые его стены, мутно-серая зима, обрезанные деревья еще хранят живость воспоминаний об А. Вертинском, однако золотисто-желтые очки и дома зрителей – из новой жизни, не принятой им. Как накалены стены театра! Этот пламень сильнее льда, зимы, осеннего угасания – не от него ли то весеннее половодье, что уносит поэта и певца, а может быть возвращает наконец-таки к нам, на Родину? Словно раскрывая тему делее, другая художница, И. Рославская в полотне «И с песней я вернусь» изобразила пустующий стул в гримерной с накинутым фраком, с хризантемой в петлице, костюм Пьеро на вешалке, пианино, декоративная ширма с восточными узорами. Многокрасочное, яркое полотно, художница стилизует форму, добиваясь гармонизации цветовой палитры при достаточно условном совмещении фактуры. Конечно, тема – фантастическая, вместе с тем эмоционально неопровержимая.

«И с песней я вернусь», той песней, возможно, стала «Минуточка», исчерпывающая ностальгию до дна, ибо она о первой полудетской влюбленности:

«Ну погоди, ну погоди, Минуточка,

Ну погоди, мой мальчик-пай,

Ведь любовь— это только шуточка,

Это выдумал глупый май».

Спасительный якорь детских кодов – один из мотивов творчества казалось бы порвавшего связь с поэтикой цикла «Мадам уже падают листья». Увы – нет! Это следующая мизансцена, иллюзия восстановления того, что не состоялось, не имело последствий, это иллюзия артиста, обращающего частицу своего подсознания в песенку, в искусство для всех, в товар:

«Холодеют высокие звезды,

Умирают медузы в воде,

И глициний лиловые гроздья,

Как поникшие флаги везде».

Так продолжается, может завершается парабола развития одного из спектаклей с Пьеро. На эту тему картина А. Сатаровой «Осень» с непостижимой цветовой гаммой, обращающей реальность поэта в фантастически изнуренную живопись, в ирреальности подсознания, в тот сон из «Мадам уже падают листья», о желании которого

Шепнула она, как в бреду:

" Я Вас слишком долго желала,

Я к Вам... никогда не приду»

Иначе не возможно объяснить ни сюжет, ни цветовую изысканность палитры А. Сатаровой и следование течению поэтических исканий А. Вертинского, главное, понимание художественной логики театра Пьеро. Нет, не умерли высокие звезды, не пали на дно морские медузы и глицинии в полном цвету! Странно? Художница решила тему «от противного» - театр Пьеро не знает осени, чего она добилась трансформацией медуз в звездные цветы, соперничающие с глициниями, разумеется, с явленными звездами также.

Мелькают сюжеты, близкие А. Вертинскому: «Пражский мост» (Е. Кублицкая), «Шарманщик» (М. Магалецкий), «Маэстро, Вы устали» (Д. Макарова), «Две маски, две дороги» (Т. Прусова), «Прощальтый ужин», «Танцовщица» (Е. Сидорова). Конечно же, «Ночь над Сеной», «Концерт Сарасате» Л. Широковой, с эпиграфом из А. Вертинского:

Ваш любовник скрипач, он седой и горбатый.

Он Вас дико ревнует, не любит и бьёт.

Но когда он играет «Концерт Сарасате»,

Ваше сердце, как птица, летит и поёт. 

Жизнь в эмиграции, можно думать, для самого поэта виделась тем самым «скрипачем», не оттого ли А. Вертинский перебрался на восток, в Китай?

Макаровой «Тихие звоны Китая» или картина А. Астрихинского «Колесо Китая» - совершенно разные работы: тихий лиризм утра, звонкость красок и драконы, танцовщица, небоскребы и фанзы крестьян – все Китай, две кисти как две судьбы. Недаром у А. Астрихинского Великой китайской стеной Китай разделен надвое – на темное и светлое начала, обрамляя «колесо» восточным орнаментом. А вот Г. Бекасов последовал за А. Вертинским, посетив Сингапур, откуда привез для своих натюрмортов натурные образцы божков, кадильниц, маски «Сингапурский натюрморт №1, женский» и «Сингапурский натюрморт №2, мужской» исполнены в приемах роскошества и нераздельного соития природного начала с духовно-человеческим и телесным призванием. Казалось бы, символика золотого цвета у европейцев и на востоке различается, но живописец, водя зрителя в иные измерения и условности, словно налагает некое табу на европеизм, заставляет целиком погрузиться в восточный мир. Объективности ради, заметим: скольбы ни были притягательны культовые предметы, орхидей, образы богинь, иерархия духов – все они, помещенные в центре поля золотого разлива, под кистью художника обретают оттенки темных цветов, согласно с «Колесом Китая» А. Астрихинского. Случайный эффект или закономерен для европейца?

Кто он А. Вертинский? Дайте ответ. Власть, допуская его поношение, считаю, не дает ответа как известная Русь-тройка. Маголецкий представил полотно «Дело» со Сталиным, телефоном и отложенной трубкой.

В какой связи с художественной сверхзадачей самого певца сопрягается вождь? Сталин разрешил русскому Пьеро вернуться на Родину в конце 1943. Что за «Дело» на столе? В России и вне ее нет людей, чтоб без «Дела». Значит, художественный мир А. Вертинского сохранился в безупречности и власть по-обыкновению желала присвоить золото славы. Да и жертвы минувшей войны с лихвой перекрыли жертвы гражданской войны, ну а мерзавцев типа Бухарина и Ногина сам вождь искоренил. Вертинского, страдальца и мага не пригласить на Родину?

P. S. Опять возвращаюсь к лидеру и художественной руководительнице объединения «МИР» Людмиле Романча, известному наставнику. Профессор , один из создателей монумента «Родина мать» в Волгограде как-то сказал о ней: «Да простят меня другие преподаватели, я признаю двух: Павла Петровича Чистякова, вырастившего плеяду – , , и Вас, Людмила». Говорил ли мэтр на полном серьезе или лукавил, но я соглашусь с ним без обиняков.

Петр Редькин

писатель