Об

ОБ И. С. АЛЕКСЕЕВЕ

Моя самая первая встреча с кафедрой философии НГУ была такой же, как у всех студентов: во время учебы в университете, наряду с другими дисциплинами, нужно было пройти и курс философии. Но, кроме обычного курса философии, в университете существовала такая замечательная вещь, как философские кружки, и впоследствии я стал участником одного из таких кружков

Курс философии на физическом факультете вел Игорь Серафимович Алексеев[1]. Этот курс в то время состоял из двух частей, каждая из которых заканчивалась экзаменом, – диалектический материализм и исторический материализм. И. С. Алексеев должен был следовать этой схеме, но по содержанию его курс был авторским, и ключевой в нем была идея о том, что основой теории познания должен быть анализ практической деятельности, – идея, которую И. С. Алексеев связывал с первым тезисом К. Маркса о Фейербахе. Об этом тезисе Игорь Серафимович говорил как о главном положении марксистской гносеологии. Формулировку этого тезиса мы записывали на лекции, и И. С. Алексеев предупреждал, что, может быть, сначала не все в этом положении будет понятно, но нужно обязательно его запомнить, даже выучить наизусть, а потом можно будет разобраться. Деятельностный подход он противопоставлял такому пониманию теории познания, при котором она фактически лишается возможности развить свои собственные, нетривиальные представления о человеческом познании. И. С. Алексеев говорил о двух таких вариантах. В одном случае переводят уже существующие научные представления на язык общих философских категорий; часто это превращается в популярный пересказ достижений современной науки. Другой вариант – это рассуждение по схеме «двойного знания»: сначала наука раскрывает устройство мира, а потом философ использует эту картину мира для того, чтобы объяснить, каким должно быть знание, отражающее этот мир.

Помню, что с интересом в нашей аудитории воспринималось различение двух позиций – непосредственного участника деятельности и рефлексии по отношению к этой деятельности. Образ человека, переходящего в позицию рефлексии, в шутливой форме обыгрывался потом иногда в некоторых житейских ситуациях. Обращала на себя внимание и заставляла задуматься также квалификация марксистской философии как своего рода субъективного материализма.

Студенты относились к И. С. Алексееву очень хорошо. Примерно в то же время можно было услышать «Песенку учителя обществоведения» Ю. Кима:

Вундеры и киндеры просто замучили,
Не жалея сил молодых:
Ставят мне вопросики острые, жгучие,
А я всё сажуся на них.

Я не помню, чтобы на занятиях, которые вел И. С. Алексеев, кто-нибудь, как это бывало по отношению к некоторым другим преподавателям, пробовал поставить его в неудобное положение или даже вывести из себя таким способом. На его лекциях, насколько я могу вспомнить, было только два момента, когда он сам как-то затрагивал вопросы, которые по тому времени можно было считать «острыми» с идеологической точки зрения.

В одном случае он говорил об абстракционизме. Известно негативное отношение советской идеологии к этому течению в искусстве. Я не могу привести слова И. С. Алексеева буквально, но смысл их был в том, что появление абстрактного искусства можно связать с расширением интеллектуально развитого слоя людей. Если этим людям интересны сложные для восприятия произведения искусства, то это дает такому художественному течению право на существование. Здесь он, правда, мог найти себе поддержку в университетской среде. Помню, как позже в одном из своих выступлений в университете акад. А. Д. Александров, чьи математические достижения, кстати, относились к области геометрии, в нарочито вызывающей, как он это иногда делал, манере, заявил, что абстрактная скульптура Генри Мура, которую он видел в Англии, гениальна.

Второй случай связан с известием о смерти И. Г. Эренбурга. Когда появилось сообщение об этом, Игорь Серафимович, начав лекцию, посвятил несколько слов его памяти, сказав о важной роли его мемуаров «Люди, годы, жизнь» в освобождении общественного сознания от мифов сталинского периода. (Это тоже, конечно, не цитата; так мне запомнился смысл его слов).

Хорошее отношение студентов к И. С. Алексееву сыграло свою роль, когда он оказался в сложной ситуации, подписав протест против ареста диссидентов. Курс философии к этому времени у нас уже закончился, и ни у меня, ни у моих знакомых в этот период не было встреч с Игорем Серафимовичем. Но мы, конечно, знали об этой истории и обсуждали происходящее: возникали и мысли о том, чтобы как-то выступить в его защиту. Один из студентов нашей группы поступил в университет уже после службы в армии и был членом партии, от него мы и узнали, как шло обсуждение этого дела на партсобрании в университете и чем оно закончилось: из партии И. С. Алексеева все-таки не исключили. Только гораздо позже мне стало известно, что районный комитет партии все-таки принял решение о его исключении. Однако (об этом вспоминает М. А. Розов[2]), как рассказывают, в райком позвонил ректор НГУ , который хорошо относился к И. С. Алексееву, и сказал, что не может поручиться за студентов университета. После этого райком пересмотрел свое решение. Я думаю, что и у ректора НГУ, и у других официальных лиц в то время могла быть информация о настроениях в студенческой среде.

Оригинальность курса лекций И. С. Алексеева была сразу заметна, особенно в сравнении с учебниками того времени, и я как-то спросил у него, можно ли где-то подробнее прочитать о том, что он рассказывает. «Нет», – ответил он. Заканчивая второй раздел курса, И. С. Алексеев говорил о том, что научное понимание общества, в частности – развитие социологии, предполагает не только проведение эмпирических исследований (таких, как социологические опросы), но и построение теоретических моделей; в качестве примера он рассказал о моделях культуры, которые строил О. И. Генисаретский[3]. Меня это очень заинтересовало. Может быть, это было последним толчком к тому, чтобы я, когда И. С. Алексеев прочитал нам последнюю лекцию, подошел к нему и спросил, есть ли возможность для студента физического факультета перейти в область философии. Он сказал, что такая возможность есть. Но затем он спросил, что меня больше интересует, условно говоря, диамат или истмат, и когда я сказал, что истмат, посоветовал пойти в студенческий кружок, который вел Михаил Александрович Розов. (Михаил Александрович тогда читал лекции по философии на математическом факультете, и я о нем в то время ничего не знал).

Чтобы понять, какое значение имела деятельность таких преподавателей, как И. С. Алексеев, нужно учитывать и общую ситуацию того времени, и контекст университетской жизни. Начало моей учебы в университете пришлось на первый год после того, как противникам Н. С. Хрущева в руководстве страны удалось отправить его на пенсию. Официальная ложь, сопровождавшая эти события, очень скоро стала явной, и это вызвало сильные критические настроения среди молодежи. Для некоторых это было большим потрясением. Эти критические настроения проявлялись и в комсомольских организациях. Активно, иногда даже бурно проходили комсомольские собрания, были наивные попытки добиться изменений в уставе комсомола и превратить его в самодеятельную, демократически устроенную политическую организацию молодежи.  Д. Александров, который тогда был секретарем парткома НГУ, довольно часто выступал перед студентами, и одна студентка во время такого выступления очень эмоционально спросила его, кому же теперь верить. Надо верить себе, – ответил он.

И. С. Алексеев был одним из тех людей, о которых можно сказать, что они верят себе; это был живой пример человека с критическим мышлением, самостоятельно мыслящего и выстраивающего свою жизнь. Вспоминается еще одна из встреч того времени – со знаменитым уже тогда писателем-фантастом Борисом Стругацким. Отвечая на вопросы читателей на встрече в Доме ученых – должна ли книга воспитывать читателя, – он говорил примерно так. Воспитание – это слишком большая задача. Хорошо уже, если, прочитав книгу, человек поймет, что, оказывается, есть еще кто-то, кто думает так же, как он, и почувствует, что он не одинок. Общение с таким человеком, как И. С. Алексеев, рождало примерно такое же ощущение. Он учил мыслить, – такой отзыв о его лекциях услышал я однажды от одного из студентов нашего курса.

П. Гусев

[1] Очень интересные воспоминания о И. С. Алексееве напечатаны в сборнике его избранных трудов «Деятельностная концепция познания и реальности», М., 1995

[2] См. там же. С. 426.

[3]  И. Генисаретского с изложением этого подхода появилась в сборнике: «Моделирование социальных процессов». М., 1970.