«Этничность» в обыденном сознании:

средства массовой информации и этнология

В науке существует множество смысловых вариантов употребления весьма молодого термина «этничность». Но наука настолько далека от единства в вопросе о значении этого термина, когда-то введенного учеными США без достаточного понятийного обоснования, что уже появляются работы, не столько излагающие авторскую теорию самого объекта, сколько систематизирующие чужие употребления термина. Такой сдвиг интересов от объекта к термину не случаен, а прямо связан с отсутствием понятия, которое мог бы выражать термин и которое могло бы вывести ученого на сам объект. В такой ситуации гораздо больше страниц можно написать о том, как употребляют термин, чем о самой этой неопределенной «этничности». Не принимая теоретически позиции тех этнологов, которые готовы признавать этносом группу, имеющую хотя бы один признак из традиционно принимаемых за этнические (не обязательно весь комплекс признаков), мы можем в прикладных целях, в рамках данной статьи, называть этническим всё то, чтó связано с отличием одной группы людей от другой по любому из так называемых «этнических» признаков (или группе таковых).

Этнологией мы называем раздел социологии – науку об этносе как таковом в отличие от этнографии, традиционно толкуемой в литературе как наука об этносах (народах). С отсутствием в науке определения этноса связано отсутствие и предмета этнологии как науки об этом самом этносе. Этнология на сегодняшний день существует лишь номинально, но при этом ей объективно нет места в системе наук [1].

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Обогащая терминологический аппарат социологии «этничностью», социологи США с самого начала заложили основы дальнейшей понятийной неразберихи вокруг этого термина. Т. Парсонс писал: «Несмотря на трудность точного указания критериальных черт и компонентов, то, чтó обществоведы называют этнической группой, действительно принадлежит к относительно четко отличающемуся социологическому типу. Это такая группа, члены которой как в отношении своих чувств, так и в отношении чувств тех, кто не является членом группы, имеют четко выраженную идентичность, коренящуюся в некотором особом ощущении своей истории. Это, далее, – диффузно определенная группа, социологически совершенно отличная от коллективов со специфическими функциями. Для своих членов она скорее характеризует то, чтó индивид есть, а не то, чтó он делает» [2]. Но за этим признанием фактической невозможности трактовки этноса как сущностно социальной группы (т. е. трактовки этноса через социальную деятельность) стоял в высшей степени расплывчатый постулат: «Кажется общепринятым, что то, чтó мы называем этничностью, есть важнейшее средоточие групповой идентичности, то есть организация многих людей в четко различающиеся группы, и, во-вторых, солидарности и лояльности отдельных членов этим группам» [3].

Вместе с тем, в той же коллективной монографии 1975 года говорилось об «этничности» как о стратегически эффективном организующем начале и рассматривались возможности эксплуатации этничности в политических целях, с целью организации активности масс для достижения определенных политических, экономических и идеологических целей; в РФ именно такую трактовку «этничности» поддерживает в последние годы . Фактически эта трактовка подтверждает марксистский тезис о подмене буржуазией классовой борьбы борьбой национальной; в этнологии же этот тезис был сформулирован буржуазными социологами именно в контексте противостояния идеологии марксизма, и поэтому творцы «этничности» утверждали объективное вытеснение классовой борьбы борьбой между этническими группами, говорили не об идеологической подмене, а о реальной смене классовых лозунгов и классовых форм групповой привязанности этническими.

Следует, однако, признать, что замысел редакторов «Этничности» преподносился ими не как замена тезиса о фундаментальном значении категорий нации и класса для понимания и современных обществ, но лишь как скромное дополнение его. Н. Глейзер и во введении к «Этничности» писали: «От класса в современном мире ожидали, что он станет центром мобилизации групповых интересов – он был непосредственно связан с рациональным характером общества и с тем, как оно порождает различные интересы. Нация была другим большим полюсом, вокруг которого можно было мобилизовать групповые интересы. Мы ни в коей мере не утверждаем, что нация и класс не являются главными категориями для понимания современных обществ; но верно и то, что мы должны добавить этничность в качестве нового важнейшего центра мобилизации интересов, к беспокойству тех, кто хочет подчеркнуть первостепенную роль класса, или тех, кто хочет подчеркнуть первостепенную роль нации» [4]. Такое скромное дополнение старых теорий «этничностью» могло показаться тем более оправданным, что только исторические примеры мобилизации вокруг классовых интересов имеются, так сказать, в относительно чистом виде, а исторические примеры мобилизации вокруг нации связаны, как правило, не с «типовым» ее пониманием, а с этнически или даже расово модифицированным.

В средствах массовой информации «этничность» фигурирует не совсем в том контексте, в каком ее принято обсуждать в науке. «Этничность», как правило, интересна журналисту не сама по себе, а в аспектах экономики, политики и идеологии. Публикующиеся же на страницах газет и журналов и выступающие по радио и телевидению политические деятели, затрагивая вопрос о самых разных аспектах этничности, в конечном счете превращают «этничность» в один из козырей своей политической позиции. Скажем, в широко тиражируемых средствами массовой информации высказываниях проскальзывал термин «этнос» – в частности, на Всемирном конгрессе информагентств «Информация: вызовы XXI века» 23 сентября 2004 года, – но ни оратор, ни авторы озву­чиваемых им текстов заведомо не могли найти ни в одной научной работе непротиворечивого понятия этноса, зато могли найти целый ряд примеров научной критики этого понятия как мифа. Это говорит о том, что «этничность» прагматистски используется властью и распространяется газетами, радио и телевидением как чисто политический миф; кстати, на том же конгрессе , пытаясь обосновать предстоящую аристократизацию власти в РФ, сообщил журналистам, что он лично вычитал в отечественных и иностранных (!) словарях определение терроризма через «террор», под которым-де понимается подавление политических противников насильственными средствами. Такое «понимание» террора (не случайно даже «Комсомольская правда» предпочла умолчать о нем в сообщении о пресс-конференции [5]) позволяет считать террористом -де-Толли, , А. Молдагулову, М. Джалиля, А. Матросова, Н. Гастелло и вообще всех участников обеих Отечественных войн; вероятно, это в свое время и навело на мысль о том, что террорист «не имеет национальности».

Вместе с тем, «национальность» террориста и сегодня не вполне вытеснена из средств массовой информации даже таким модным теперь внеэтнологическим термином, как террорист. И сейчас еще фигурируют на страницах газет и на телеэкране «чеченские боевики», «этнические преступные группировки» и т. п., но и в помине нет «русских солдат» и «этнической милиции». Но, если вторых называют «федералами» («федеральными войсками» и т. п.), то первых не называют «регионалами». Поэтому по действительной частоте употребления средствами массовой информации наименований этносов в контексте, скажем, нынешней кавказской войны можно легко понять, что «этничность» как раз сохраняется как привилегия террориста, которой абсолютно лишен тот, кто с террористом воюет. В такой ситуации говорить о какой-то «национальной» идее (помимо относящейся к сфере экономического сознания идее наживы, которая в специальном утверждении в РФ уже не нуждается) можно объективно лишь как о «федеральной» идее [6]. Этим лишний раз подтверждается, что «этничность», которая не стала и не могла стать действительной категорией науки об обществе, ибо наука требует от понятий четкости, нашла себе удобное место в буржуазной политике и идеологии, где двойной стандарт остается нормой. Объективное отсутствие «этничности» как научной категории лишь способствует социально безответственному раздуванию «этничности» в политическом контексте и с политическими целями.

В этом отношении наиболее показательно обращение к «этничности» не проправительственных и не оппозиционных, а именно псевдооппозиционных средств массовой информации. Именно псевдооппозиционным газетам более всего свойственно повышенное внимание к «этничности» как к одному из наиболее действенных орудий воздействия на сознание обывателя в периоды социального кризиса. Пример выхода Германии из кризиса по дороге национал-социализма – один из наиболее ярких, но отнюдь не единственный пример использования «этничности» в мобилизации толпы в интересах эксплуататоров, но под псевдооппозиционными лозунгами.

Использование «этничности» средствами массовой информации, являясь почти исключительно политическим, весьма многоаспектно, но не в связи с плюрализмом значений термина «этничность», а в связи с многоаспектностью самой политической жизни РФ. Но, если проправительственная печать использует «этничность» косвенным образом, не формулируя открыто своих проконфликтных ориентаций и почти никогда не превращая «этничность» в предмет специального рассмотрения, то псевдооппозиционная печать интересна для нас в данном случае именно специальным обращением к «этничности» общества, попытками ее толкования (иногда достаточно академичными) и критикой ее актуального состояния.

Один из контекстов эксплуатации «этничности» связан с идеей воссоединения государств – бывших республик СССР в тот или иной тип нового союзного государства. Эта идея обречена на успех в глазах многих миллионов обывателей, которые, не вдаваясь в технические детали, могут хотя бы оценить экономические последствия (для всех бывших граждан СССР и каждый для себя лично) расчленения СССР на несколько де-юре независимых государств. Не так давно негативное историческое значения гибели СССР признал даже президент РФ. Правда, бесланской трагедии оказалось явно недостаточно для того, чтобы из таких признаний российское руководство сделало какие-то практические выводы; полагаем, даже после повторений этой трагедии в новом месте и в новых масштабах адекватных такому признанию выводов оно не сделает, в том числе и в области национальной политики. Проправительственные средства массовой информации, скажем, упорно называют Абхазию то «непризнанной», то «самопровозглашенной» республикой. Непризнанной, очевидно, потому, что народ провозгласил государство, не испросив на это согласия за пределами его границ, и продолжает жить в нем, игнорируя отсутствие такого согласия. Самопровозглашенной – опять-таки потому, вероятно, что государственная независимость Абхазии провозглашена была Абхазией, а не кем-то иным (скажем, Грузией). Тем не менее, проправительственная печать не называет РФ самопровозглашенной. Известно, однако, что независимость от Грузии была поддержана большинством населения Абхазии (что в известной мере доказал и ход войны за эту независимость), а сегодня поддерживается практически всем ее населением, в то время как Россия обрела независимость от СССР (что и знаменовало конец СССР) в нарушение воли большинства ее населения, выраженной на всесоюзном референдуме, и не спрашивая согласия руководства СССР (к тому же вообще без массовой жертвенной войны за «независимость», путем верхушечных переворотов при минимальной активности населения, сосредоточенного на частной жизни).

Такой двойной стандарт проправительственной печати не способствует укреплению дружбы между народами и лишь резервирует почву для возможных межнациональных конфликтов, ибо обыденное сознание, вполне способное отличить позицию населения от позиции правительства собственной страны, обычно забывает об этом отличии применительно к другим странам и склонно судить о позиции народа чужой страны по политике ее правительства. Принцип «мы – они» относительно доступен обывателю при противопоставлении своего правительства себе лично и своему народу; население же чужой страны, вместе с правительством ее, обыватель воспринимает, в оценке политического поведения в том числе, как некое нерасчлененное целое. Правда, этнологи, используя принцип «мы – они» в качестве отмычки для понятия групповой самоидентификации, обычно не учитывают это качественное структурное отличие «мы» от «они» в обыденном сознании, то есть внутреннюю расчлененность этого самого «мы» на собственные «мы» и «они» по неопределенно большому ряду признаков.

Печать же, выдающая себя за хотя бы отчасти оппозиционную, то и дело обсуждает вопрос воссоединения народов, входивших в состав СССР, при этом объективно делая многое против такого воссоединения, в том числе благородными порывами защищать русское (или русскоязычное) население в бывших республиках СССР. Такая непоследовательная эксплуатация «этничности» приводит в итоге к тому, что лишь очень немногие бывшие республики СССР рассматриваются такой печатью как потенциальные участники воссоединения. Примеров интереса к чужой «этничности» в средствах массовой информации – множество; в последние годы этот интерес более всего касается ситуации с правами русскоязычного населения Прибалтики. «15 апреля русские школьники выйдут защищать свои школы. Хорошо, если бы с ними вместе вышли бы и школьники латышские. Ведь если сегодня поражают в правах одних, то завтра наступит очередь других. Если завтра в Латвии исчезнет русский язык, то в обозримом будущем на Земле не будет языка латышского. Вообще не будет! А на территории, зовущейся сейчас Латвийской Республикой, будут говорить на каком-нибудь местном варианте испорченного английского. И некому будет заступиться за латышскую культуру – никто о ней и не вспомнит…» [7] Бесспорна истина, что не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Но понимание ее должно ориентировать на уничтожение такого угнетения в собственной стране, а не на защиту интересов именно «своих» в чужой стране (тем более, что эти «свои» – «свои» для «Советской России» и иных патриотических газет – включают в себя и имущие слои, чьи интересы и были удовлетворены уничтожением союзного государства). Да и в чужих странах можно защищать любые дискриминированные социальные группы, и ограничивать интерес «своими» значит превращать «этничность» в средство разобщения людей под благородными политическими лозунгами. Показательно, что преуспевает в этом именно КПРФ, само название которой подразумевает отнюдь не «этничность» как критерий выделения своих.

Патриотическая печать изобилует упреками в адрес руководства РФ в недостаточно активной защите «русских детей в Латвии»: детей этих «будут принудительно обращать в латышей, еще более ограничив их и без того скудные возможности учиться на родном языке» [8], пишет Ю. Квицинский, ныне депутат Государственной Думы, посвящая всю заметку обоснованию интересов РФ как государства, априорно отождествляемых им с интересами населения РФ, и критике российского руководства фактически за отсутствие твердости во вмешательстве во внутренние дела Латвии.

Патриотическая печать не публикует заявлений с требованием исправления положения в национальных отношениях в Испании, в Канаде или в США, но типичными для нее являются публикации против дискриминации именно «своих» на бывшей территории СССР [9]. Разумеется, никакое воссоединение не возможно без решения национального вопроса внутри каждого из новых суверенных государств; в первую очередь это касается такого многоязычного государства, как РФ. Но экспорт интернационализма из одного государства в другое, контроль за состоянием интернационализма в соседней стране до наведения порядка в межнациональных отношениях у себя дома, – лучший способ противодействия интернационализму и формирования негативного образа собственного народа как целого в глазах других народов. Но мы не будем специально рассматривать здесь «этничность» как фактор давления одного государства на другие под флагом защиты соотечественников именно за рубежом, а сосредоточим свое внимание прежде всего на участии средств массовой информации в использовании «этничности» как инструмента решения (пусть даже методами внешней политики) внутренних политических, экономических и идеологических проблем.

По мнению ряда публицистов, национальный вопрос в РФ вообще не может быть решен в рамках существующих в стране общественно-экономических отношений, для которых национализм является нормой [10]. Авторы же, объективно выступающие с позиций исторического идеализма (т. е. с позиций непризнания первичности экономических и вторичности идеологических отношений), предлагая свои рецепты укрепления дружбы народов, не учитывают общественно-экономического строя РФ и апеллируют к чему угодно, только не к экономическим противоречиям внутри общества и не к экономическим интересам классов и иных социальных слоев населения: на психологию народов, на их традиции обыденной жизни, языки, исторический опыт и т. п.

Ссылаются даже на «генетические» свойства «этносов»; например, Ш. Зарипов пишет: «По национальности я волжский булгар. Общепринято называть нас татарами, но это имя присвоили нам русские, чтобы оправдать свою экспансию на Восток. … Я принадлежу к пензенской (мещерской) этнической группе. У нас генетически заложена положительная комплиментарность к русским» [11]. «Генетически заложенная» дружба народов даже с точки зрения обыденного сознания (не говоря уже о научном) недалеко отстоит от названия одной из книг доктора философских наук «Я русский по крови и духу».

Интересно, что некоторые авторы, апеллирующие к экономике и признающие социальную значимость экономических интересов, расходятся с историческим материализмом, пытаясь приложить свои представления об экономически обусловленных качествах к «этносам» как к социально неструктурированным целым, не выделяя внутри этих «этносов» никаких социальных групп по этим самым экономическим интересам и по экономическому положению. Вместе с тем, выпячивается не этически-оценочный, а именно экономический аспект концепции: «Это старо: мирный горец – не мирный, жид – еврей, немец – фашист, культурный папуас – дикий, хороший индеец… Для немцев Власов – хороший русский, Эйхман – хороший еврей, а Горбачев и вовсе – лучший немец. Представители народа, действующие в интересах другого народа, оным всегда именуются хорошими. Есть хорошие люди из евреев, но не бывает ни плохих, ни хороших народов»[12]. Но в этой же статье констатируется и следующее: «Евреи как этническая система испокон веков паразитируют на финансах и власти стран пребывания. … Но есть еще способ, опробованный китайцами и евреями. Смешанные браки с активными, перспективными кандидатами из высших сословий коренного населения. До 30% евреев на Западе и 50% в СССР вступали в смешанные браки (ясно, что не с посудомойками), разнося свое жидовское мировоззрение. Что получилось – деятельные полукровки без традиций и совести, занявшие в силу своей активности лучшие места в обществе, а теперь и власть. И не имеет значения национальность, процент еврейской крови у Лужкова или Немцова – они входят в гигантскую систему, с разными политидеями, одной целью – паразитарное существование во власти. … Стержнем системы является еврейский народ целиком как носитель жидовского мировоззрения» [13]. Такая позиция недалека от позиции , объяснявшего многоэтничностью гаремов масштабные исторические процессы [14].

Следует заметить, что этнологическая трактовка этноса как «системы» представлена во многих работах советских и российских авторов. Этнологи признают за этносом системность совершенно априорно; опасность такого априоризма тем больше, что тезис о системности этноса выступает в их трудах как отправной пункт целой цепи рассуждений, сам не будучи обоснованным. Теоретической предпосылкой этого тезиса можно считать отсутствие у таких авторов не только категории этноса, но и категории системы [15].

Призыв отличать «хороших» представителей «этноса» от «плохих» представителей его же давно стал общим местом для «оппозиционной» печати в РФ. Но лишь немногие авторы проявляют стремление провести разграничение конкретного «этноса» под углом зрения экономических отношений, экономического положения и экономического сознания его представителей. В этой связи интересно обратиться к заметке П. Куракина: «Я предполагаю, что (несколько упрощая и огрубляя), за Ельцина голосовал новый народ. Это действительно новые русские. Они не обязательно богаты. Они могут даже быть беднее нас с вами. Но их устраивает сама атмосфера нынешних реформ – обогащайся любой ценой (возможно, не сразу) и (самое главное) – не думай о ближнем. Те же, что голосовали за коммуниста Зюганова, вовсе не противники рыночной экономики и частной собственности и марксисты. Они против того, чтобы в угоду личной выгоде переступать через старых и слабых. Мы живем в одной стране, говорим на одном языке, даже, скорей всего, в одну Церковь ходим – не православные сербы и католики хорваты, а вот веры у нас разные. И потому народы мы разные. … И пространственно, кстати, разделены – есть «голубой» пояс, есть «красный» пояс. … Мы уже потерпели поражение как единый этнос. … Отталкиваться надо от этой горькой реальности (или опасности) и не обманывать себя термином «русский народ», по крайней мере, его очевидностью» [16].

Авторы же, более углубляющиеся в этнографию, чем в анализ современной международной экономической ситуации и международных политических отношений, традиционно не склонны учитывать две нации в одной нации и принимать в расчет наличие в рамках групп с общим языком групп с противоположными экономическими ролями и интересами; такие авторы предлагают пути единения населения РФ, так или иначе, через культивирование в гражданах сознания принадлежности к тому или иному «народу России» [17].

Социал-патриотизм стал господствующей позицией руководства КПРФ, прежде всего – . «Русским надо вернуть по всей территории России их исконную работу, занятия. Они должны вернуться на свои заводы, продолжить выпуск умных машин, огромных турбин, гигантских агрегатов…» [18]– требует , не указывая признаков, по которым он предполагает выделить русских при решении столь масштабной задачи. Считая своим долгом руководителя коммунистической партии позаботиться об укреплении капитализма в РФ, играет на чувствах обывателя, сваливающего свои имущественные беды на приезжих: «В кратчайшие сроки должен быть создан русский капитал – средний и малый. Русский предприниматель должен иметь возможность создавать свои малые предприятия, свои торговые места, участвовать в банковской деятельности, в эксплуатации природных недр. Разве гоже, что вся торговля в крупных городах передана в руки заезжих «гостей», которые продают ту же русскую картошку или русскую рыбу втридорога, вытеснив с рынков исконных хозяев земель?» [19]. Упоминание о «русской рыбе» однозначно говорит о том, что язык никоим образом не предусмотрен в качестве «этнического признака».

не указывает, по каким основаниям именно работу по выпуску «огромных турбин» он считает традиционной именно для русских. Если его программа не предусматривает насильственного выдворения законопослушных инородцев из «крупных городов», то как именно он собирается их трудоустраивать, вернув русским все перечисленные роды занятий как традиционные? Ведь, по этой логике, заезжим «гостям» останутся лишь те хозяйственные ниши, которые традиционны для них, и это будет никак не выпуск «огромных турбин» и выращивание «русской рыбы», а скорее всего именно мелкая (розничная и оптовая) торговля.

Типичной социал-шовинистской пропагандой, могущей лишь компрометировать движение, являются утверждения о том, что «по радио и телевидению вы не услышите русской песни, не увидите сцены из русского спектакля, не увидите сцены из русского спектакля, не увидите чтеца, читающего отрывки из замечательной русской классики, проповедующей добро, святость, служение Отечеству» [20]; это может опровергнуть любой, кто хотя бы изредка включает телевизор. Искоренение русской (прежде всего советской) культуры в сознании людей – само по себе оно несомненно – совершается отнюдь не столь плоскими методами, как это представляется . Да и трудно говорить о «русском» при отсутствии дефиниции русского. Многочисленные (хотя и изрезанные цензорами) песни и кинофильмы советских лет, постоянно транслируемые по телевидению, обширные театральные и иные программы, посвященные наследию советского или досоветского периода, – относит всё это , хотя бы формально, к русской культуре или нет? Или же он считает художественное чтение сочинений , исполнение песен , показ фильмов Ф. Эрмлера подрывом русской культуры заезжими «гостями»? Тогда всю историческую застройку Московского Кремля можно считать средневековой диверсией заезжих «гостей» против русской культуры. Да и демонстрация «развлекательной буржуазной культуры» по телевидению отнюдь не ограничивается сегодня «ядовитыми разноцветными помоями» [21], но представляет нашему вниманию множество классических достижений именно буржуазной культуры, относящихся к областям науки, техники, художественной литературы, кино, оперы, балета, изобразительного искусства.

«Мы будем требовать, чтобы слово «русский» вновь входило в словосочетание «русский гений», «русский герой», «русский подвижник», а не в мерзкое клише «русский фашизм», с помощью которого пытаются затоптать, забить любое проявление национального самосознания среди национально мыслящей интеллигенции или бритоголовых подростков» [22]. Что означает «национально мыслить» (тем более по отношению к защищаемым им «бритоголовым подросткам»), не объясняет. Во всяком случае, использование выражений «затоптать» и «забить» применительно не к самим «бритоголовым подросткам», а к их словесным критикам, нетипично даже для современных патриотических средств массовой информации.

Газета «Советская Россия» в последние годы совершила, вслед за руководством КПРФ, заметный дрейф в направлении социал-патриотизма и социал-шовинизма: «Русские – главные в стране по имени Россия, а все ныне процветающие на наших рынках мигранты (чеченцы, азербайджанцы и проч.) должны не только потесниться, но еще заслужить почетное право быть гражданином России, занимаясь производительным трудом и защитой нового Отечества, если удостоятся» [23]. Позиция коммуниста состояла бы, напротив, в том, чтобы бороться с рыночным обществом как таковым, а не устраивать на рынке конкурс национальностей. Так или иначе, экономические положение людей будет зависеть в первую очередь от господствующего способа производства и от конкретного исторического состояния экономики, а вопрос о «национальности» не является ключевым вопросом экономической жизни. При сохранении частнособственнических отношений непосредственный производитель «огромных турбин» (потому-то работать над ними сейчас стремится меньшинство населения) будет получать многократно меньший доход в сравнении с дилером, маклером, брокером, шулером, менеджером, риэлтором, киллером и т. п., а эти профессии как раз не включает (и справедливо) в число традиционных для русского народа.

Высокая степень совмещенности национальных границ с классовыми – или, иначе говоря, принадлежность экономически господствующего меньшинства не к численно преобладающему «этносу» – отнюдь не является спецификой современной России, но характерна для среднеразвитого капитализма вообще. Этой закономерности посвящена, между прочим, опубликованная в 2003 году и уже в 2004 году переизданная работа «Мир в огне: как экспортирование демократии свободного рынка взращивает этническую ненависть и глобальную нестабильность» Э. Чуа, профессора права Йельского университета (США) [24]. Эта работа получила целый ряд положительных откликов в западной печати; мы процитируем рецензию, опубликованную «Гардиан»: «Книг о глобализации существует море, и многие из них говорят примерно одни и те же вещи. Эта книга – иная. Действительно, редко доводится читать книгу о глобализации, где этничность является центром аргументации. Это, очевидно, как-то связано с тем фактом, что огромное большинство авторов таких книг – белые и с Запада. Автор этой книги – филиппинская китаянка. Это также удивительно потому, что, увы, и китайцев, пишущих об этничности, мало» [25]. «Ее отправная точка – в том, что во многих развивающихся странах малочисленное – часто очень малочисленное – меньшинство пользуется чрезвычайно непропорциональной экономической властью. Как она указывает, это не относится к Западу: напротив, мы привыкли к тому, что малочисленные этнические меньшинства находятся как раз в обратной ситуации, в весьма ущемленном экономическом положении. Классическим случаем является юго-восточная Азия, где китайцы, обычно составляющие мизерную долю в населении, занимают в целом господствующее экономическое положение. На Филиппинах, на китайцев приходится 1% населения и гораздо более половины богатства. В разной степени то же верно по отношению к Индонезии, Бирме, Таиланду, Лаосу, Малайзии и Вьетнаму. Как утверждает Чуа, богатые и обладающие властью меньшинства всюду вызывают негодование; но, когда эти меньшинства этнически отличны – и очень явно, – тогда это негодование может нести опасный заряд» [26]. Автор книги отмечает, что «на Филиппинах миллионы филиппинцев работают на китайцев, почти ни один китаец не работает на филиппинцев. Китайцы доминируют в промышленности и торговле на всех уровнях… все миллиардеры Филиппин – китайского происхождения. Напротив, все места прислуги… заняты филиппинцами» [27].

При этом, продолжает рецензент, «имеет место очень малое социальное смешение и почти отсутствуют смешанные браки. И эти несоответствия, утверждает Чуа, стали более резкими с ходом глобализации и рыночными реформами, вдохновленными Западом. Юго-восточная Азия – яркий, но никоим образом не единственный пример. Во всей Латинской Америке малочисленная белая элита традиционно обладает и экономической, и политической властью, равно как и культурным и расовым превосходством. Однако, в то время как в восточной Азии антикитайское чувство давно уже является мощной политической силой, в Латинской Америке, по крайней мере до недавнего времени, было мало этнического – в противоположность классовому – возмущения против белой элиты. Господство малочисленной белой элиты давно существует в южной Африке» [28]. «Получается такая картина, что во многих (хотя не во всех) развивающихся странах экономическая власть в огромной степени сконцентрирована в руках – используем выражение Чуа – «рыночно-доминирую­щего» этнического меньшинства» [29].

Таким образом, с точки зрения и автора книги, и рецензента, существует единообразие межэтнических экономических диспропорций в различных обществах с однотипной социально-экономической организацией.

Но, как видим, , в отличие от Йельского профессора и от журналиста из «Гардиан», считает возможным выдвигать устранение инородцев с российских рынков в качестве самостоятельного (первичного) лозунга; за этим может стоять либо непонимание вторичности «этнического» мифа по отношению к экономическим процессам в обществе, либо сознательная манипуляция «этничностью».

Вместе с тем, в сознании обывательского большинства населения РФ позиция вытеснения инородцев может казаться оправданной на фоне откровенно антирусских выходок правых буржуазных средств массовой информации. Приведем в качестве примера уже не новую статью «Русская мафия примеряет итальянский «сапожок»» (т. е. Апеннинский полуостров, где расположена Италия), опубликованную газетой «Комсомольская правда». «В одном из тихих итальянских городков полиция арестовала одного из отцов русской мафии в Америке Моню Эльсона по кличке «Кишиневский»» [30]. И далее: «Недавно в Италии был арестован видный русский мафиози Моня «Кишиневский»» [31].

Итак: если граждане – так не русские, а «дорогие россияне»; если мафия – так не российская, а русская. Можно лишь удивляться долготерпению русского населения РФ (особенно – учитывая социал-шовинистскую пропаганду «оппозиционеров»). Ведь ни в одной патриотической газете не найти утверждения вроде: «Арестован Вася Иванов по кличке «Улан-Баторский», еврейский преступник, отец еврейской мафии». Такие формулировки неминуемо вызвали бы бурю в правых средствах массовой информации и породили бы громкие судебные процессы. Но таких формулировок в прессе пока не бывало. По какой же логике, по каким признакам устанавливается журналистом русский Моня Эльсон (Кишиневский)? Может быть, у Мони «в натуре» такое «чисто конкретное» русское самосознание, на которое требуют опираться нынешние этнологи, разуверившиеся в объективных «этнических» признаках?

Точка зрения представляется в этой связи, помимо прочего, пропагандистским обслуживанием той естественной реакции, которую в сознании малообразованной массы населения вызывает халатно-негативное или прямо провокационное употребление термина «русский». Такую же реакцию вызывает очевидная международная дискриминация российского (прежде всего русского) населения и игнорирование его интересов российской же властью; это отметил, в частности, писатель в интервью корреспонденту газеты «Московский комсомолец», рассказывая о праздновании 300-летия Санкт-Петербурга (мы опускаем подробности): «Этот праздник показал, насколько наша власть лицемерна и насколько ей безразлично все то, что происходит внутри страны. Это проявление неуважения к самим петербуржцам, праздник не для них, а для залетных авторитетов и международных паханов. Это такое постыдство, когда на празднике 300-летия Петербурга приглашенная американская певица вдохновенно исполняет гимн Америки, как бы желая показать, что они главные и на этом празднике, а их президент – главнюк. Это не концерт для питерцев, а отчет перед директором земного шара. И это происходит в стране, где администрация Буша воспринимается как карикатура из советского «Крокодила»» [32].

Подобных примеров постановки российского населения на место можно привести сколько угодно. Журнал «Итоги» в рубрике «лучших анекдотов недели» тиражирует следующий: «Как будет по-русски «афроамериканец»? «Кавказороссиянин»» [33]. Анекдот может быть понят либо в том смысле, что Кавказ является столь же внешней по отношению к РФ территорией, как Африка по отношению к США, либо в том, что «заезжие гости», жирующие на московских рынках, – сплошь потомки кавказцев, когда-то насильственно доставленных в Москву в качестве рабов. Неудивительно, что , играя на реакции населения на нередкое совпадение классовых границ с национальными, а также на антироссийские и антирусские выпады газетчиков и политиков, до сих пор может рассчитывать на сочувствие обывателей, несмотря на неуклонное падение его авторитета в его собственной партии.

В сравнении с позицией позиция Ю. Белова несколько более адекватна названию партии, хотя также страдает социал-шовинизмом. «Русский народ… никогда он не был народом-господином: многие века исполнял нелегкую жертвенную миссию обеспечения общенациональной безопасности» [34], утверждает Ю. Белов, считающий, очевидно, и англичан, исполнявших веками ту же миссию в Индии, в Северной и Южной Америке, в Африке и в Австралии, «жертвенным» народом, а не «народом-господином». Ю. Белов оказывается левее (собственно, в ином направлении оттуда двинуться чрезвычайно трудно), когда утверждает, что «не случайно бюргерская Германия потерпела крах в двух мировых войнах: на разгуле мелкобуржуазности формируется шовинист, космополит, но никак не патриот. Этого не в состоянии понять устроители нынешнего режима власти в России – их «патриотизм» бандитский, насильнический» [35]. Коммунист вместо последних уголовноправовых терминов поставил бы термин «буржуазный» или «капиталистический». Избегание классовой оценки патриотизма как такового и неприятие лишь какого-то «бандитского» показывает, что Ю. Белов теоретически допускает и благой патриотизм в условиях империализма. Но такая позиция столь же, сколь и позиция , далека от коммунизма, который по определению враждебен патриотизму (социал-патриотизму в особенности) и отвергает понятие отечества. Та же социал-патриотическая позиция обусловливает постоянные апелляции нынешнего руководства КПРФ к религии, соответствующей-де «национальным чувствам русского народа» [36], до сих пор не имеющим, как известно, научного определения. Ю. Белов, правда, связывает современную русофобию (прежде всего, еврейской интеллигенции) и с борьбой за консервацию капиталистических отношений: «Антисоветизм предполагает русофобию, равно как и наоборот. … Чего больше всего страшатся гонители России, так это пробуждения достоинства русского человека как человека труда, человека-коллективиста. Больше всего русофобов страшит то, что с возвращением к своему национальному сознанию произойдет национальное дооформление его советского сознания» [37].

Напротив, откровенно социал-патриотическими (что почти всегда означает – и прорелигиозными) являются печатные выступления (первого секретаря Нижегородского обкома КПРФ, депутата Государственной Думы). «Общность коммунистических настроений и учений вселенских Отцов Церкви очевидна. … Даже такие антикоммунисты, как Иван Солоневич, говорят о братстве людей на основе социальной справедливости. Политическое сотрудничество коммунистов и православных патриотов как раз на этой базе возможно» [38]. Но на такой базе «возможно» было бы также и «политическое сотрудничество» с германским нацизмом, да и вообще трудно отыскать идеологию, отрицающую братство людей на основе социальной справедливости: разница только в трактовке терминов «братство», «люди» и «социальная справедливость», но эту разницу, судя по тексту интервью, игнорирует. Защита же «своих» в Прибалтике от защиты «своих» в Судетах отличается лишь внешним образом, а Беловежские соглашения –для комплексов обывательской психологии значат ничуть не меньше, чем значила когда-то Версальская система, особенно если учесть и различие стартовых позиций падения, т. е. разницу между СССР периода развитого социализма и измотанной Первой Мировой войною Германией.

Разумеется, постоянные ссылки «оппозиционной» печати на общность идей коммунизма и христианских идей (и на общность тех и других «русской национальной идее») нацелены отнюдь не на приобщение церковников к диалектическому материализму и воинствующему атеизму, а, наоборот, на пропаганду религии в среде читателей «коммунистических» газет, на размывание специфических идейных основ коммунистического движения. Поскольку вселенских отцов церкви уже не перевести на позиции марксизма-ленинизма, для «политического сотрудничества» с «православными патриотами» остается лишь единственный вариант – отказ его самого от коммунистической идеологии и согласие с религией и с социал-шовинизмом. «Выступая как-то в Петербурге на патриотической конференции, я напомнил слова Александра III о том, что у России нет друзей, есть только армия и флот. Что тут началось! Выступления армян, белорусов и т. д. о том, что им-де это обидно, они любят русский народ. Мне пришлось объяснять, что если мы будем ждать, пока на помощь нашей армии подойдет батальон дружественных армян, то нас разобьют окончательно, что русские в первую очередь должны рассчитывать на самих себя и т. п.» [39].

С точки зрения коммунизма, на самих себя должны рассчитывать пролетарии, но не представители какой бы то ни было «национальности». Социально-экономическая ситуация в Армении принципиально та же, что в РФ, и с тем же успехом мог бы заявить о том, сколь бессмысленно армянам ждать «батальона дружественных русских». Мы уж не говорим о бестактности такого рода заявлений в многонациональной аудитории. , возможно, не знает, что те подразделения, которые обеспечивали в Москве в годы «перестройки» избиение демонстрантов, идущих именно под красными флагами, или те, которые вели орудийный обстрел высшего органа власти государства, были укомплектованы отнюдь не заезжими «гостями» с овощного рынка, и уж тем более не помнит, но что Багратионовы флеши российские войска обороняли не под началом генерала Власова, что российско-прусскую армию в 1814 году привел в Париж главнокомандующий не по фамилии Путин, что Советскую власть и ленинский Совнарком когда-то буквально спасли от антисоветского мятежа не казачьи атаманы, а латышские стрелки, и что на знаменах Победы нередко было вышито лицо «лица кавказской национальности». Ратуя за «великолепный кристалл русского социализма», фактически предлагает русскую версию национал-социализма. Отличие от последнего могло бы состоять лишь в отличии экономических основ «русского социализма» (ибо германский национал-социализм в свое время был именно капитализмом); но считает, что основой «справедливого общественного строя» являются не те отношения собственности, которые упоминаются в названии КПРФ, а «совесть», и такая пустая абстракция полностью исключает возможность разграничения германского национал-социализма и «русского социализма» по версии .

Напомним, что задолго до формирования идеологии национал-социализма в Германии апологеты национализма как такового уже прибегали к такому пропагандистскому приему, как объявление национализма одной из форм социализма, как именно социализма для одной нации; но такая позиция, разумеется, принуждала – в частности, раввина Соломона Шиндлера, – трактовать национализм совершенно нетипично даже для социологии XIX столетия: «Если анархизм есть теория правительства, которая не даст власти никакому управляющему органу, то социализм или национализм предоставят правительству еще бóльшую власть, чем оно имеет теперь. Если первый полагает, что индивид взвалит на себя все следствия, проистекающие из конкуренции, и что соответственно своим шансам человек либо не устоит в борьбе за существование, либо выживет как наиболее приспособленный, то вторые считают общество или нацию ответственными за благополучие каж­дого из их членов, пока этот член выполняет свои обязательства перед обществом. … Национализм – дитя нашего (т. е. XIX! – А. Э.) столетия» [40]. Национализм, утверждает раввин, стремится утвердить в рамках одной нации то, что социализм предполагает утвердить в масштабе человечества [41]. Скажем, с точки зрения национализма по С. Шиндлеру, «если можно считать справедливым, что человек пользуется результатами своего труда на протяжении всей своей жизни, то не является справедливым, если люди платят дань капиталисту, который попросту получил свои миллионы по наследству» [42]. Поэтому важная задача националистов (при таком понимании национализма) – учить и просвещать людей, «устранять их страхи по поводу того, что предлагается нечто, что не является справедливым для всех и что не улучшило бы условия всех» [43].

Но, если раввин С. Шиндлер, еще задолго до А. Гитлера, справедливо считал полезным для пропаганды национализма связывание национализма с социализмом, то нынешняя газетная «оппозиция» в РФ пытается приблизить к массам свой «социализм», усердно сдабривая его национализмом. Патриотическая позиция, отстаиваемая «оппозиционной» печатью, по существу не отличается от патриотизма, предлагаемого проправительственной печатью; поверхностное же отличие состоит именно в том, что патриотизм считает платформой объединения «этничность» (с разнобоем в трактовках которой связан и разнобой в трактовках патриотизма), а позиция патриотов от власти предлагает в качестве основы объединения идентичность гражданского общества. Несущественность различия между этими позициями показал, как известно, исторический опыт Первой Мировой войны, когда с ходом войны всё большая доля солдат воюющих стран начинала игнорировать в равной степени как этнический патриотизм, так и патриотизм государственный, и отказываться от обоих вариантов образа врага, навязываемого правящими классами: и от черносотенного варианта, и от государственно-патриотического.

Для социологии как таковой экономическая основа социальных процессов вообще и, в частности, тех социальных конфликтов, которые обыденное сознание квалифицирует как этнические, давно уже не является тайной; имеется предостаточно публикаций, показывающих, что «этничность» в объяснении каких бы то ни было социальных процессов никогда не должна толковаться как первичное. В 1998 году, скажем, Калифорнийским университетом в серии международных и региональных исследований опубликована коллективная монография «Миф «этнического конфликта»: политика, экономика и «культурное» насилие» [44] (нам известна лишь в электронной версии). В 2004 году вышла уже четвертым изданием коллективная монография «Наши голоса: Очерки культуры, этничности и коммуникации»; это издание, по сравнению с предыдущими, дополнено разделом «Экономический класс и культурная идентичность» [45]. Названный раздел включает две статьи. Первая – статья Д. Энджена «Невидимые тождества: Заметки о классе и расе» [46], в которой ставится, между прочим, и вопрос о том, почему рабочий класс США можно и следует рассматривать как культурное сообщество. Вторая – статья К. Вонг «Проникновение в идентичность: понимание класса в контексте расы, этничности и пола» [47], в которой автор, опираясь и на собственный личный опыт взросления в китайском иммигрантском и американском университетском поселениях, рассматривает взаимодействие расовых, этнических, половых и классовых аспектов тождества.

Но в РФ большинство авторов по-прежнему предлагает патриотические рецепты – стабилизации общества вообще и гармонизации «этничности» в частности – в обход вопроса об экономическом содержании групповых интересов. Это содержание, безусловно, не является самодовлеющим в поведении конкретных индивидов, но совершенно полное его игнорирование может быть понято лишь как идеологическое обслуживание совершенно определенных именно экономических интересов. Скажем, по мнению Э. Паина, в России имеется «огромный ресурс этнической ненависти» [48]. Каким же образом должен быть нейтрализован этот ресурс? Оказывается, «задача состоит в том, чтобы прекратить раскачивать маятник, а (? – А. Э.) перейти от этнической мобилизации к межэтнической интеграции. Это когда появляется не общность русских, евреев и проч., а общность граждан, у которых есть цели и объединяющие идеи, не связанные с этничностью, которые могут себя защитить, не прибегая к объединению в племена и кланы» [49]. Но это – окончание интервью; естественно было бы процитированным текстом начать интервью, а далее рассказать читателю о том, что же это за идеи (за исключением разве что откровенно националистических), которые могут объединить «граждан» с многотысячекратной разницей в уровне доходов. Но интригующая фраза Э. Паина о «целях и объединяющих идеях, не связанных с этничностью», повисает в воздухе, делая всё интервью сугубо идеологическим и научно бессмысленным. Это совершенно естественно: таких «идей» рыночное общество не может иметь по определению: оно может (как любое общество) иметь общее общественное сознание, общие идеи, но эти общие идеи – не объединяющие, а, напротив, разъединяющие, ибо отражают реальные отношения конкуренции на всех уровнях социальной иерархии. Уничтожение же рыночного общества как путь уничтожения имманентных этому обществу отчужденных форм общественного сознания (включающих и национализм) принципиально неприемлемо для патриотов рыночного общества. Поэтому фразами вроде вышеприведенной они и заканчивают свои интервью, показывая, что действительная ликвидация «ресурса этнической ненависти» в их задачи не входит и их интересам не соответствует. Приведенное нами выше мнение правоведа из США Э. Чуа о том, что именно «экспортирование демократии свободного рынка взращивает этническую ненависть и глобальную нестабильность», явно не может рассчитывать на поддержку со стороны патриотов РФ.

Теоретической предпосылкой как правого, так и «оппозиционного» патриотизма остается идеологический подход к «этничности», господствующий в пропаганде в любом буржуазном обществе. Последние полтора столетия дают этому немало эмпирических доказательств. Что говорить о РФ, если, скажем, даже такое благополучное, по западным меркам социальной стабильности, государство, как Канада (занимающее почти ежегодно первое место в мире по критерию предпочтительности проживания), современными канадскими социологами рассматривается весьма критически именно в аспекте «этничности» [50]. Отношение же господствующего общественного сознания к «этничности» толкуется в таком случае как чисто идеологическое, а под идеологией понимается «совокупность знаний, эмоциональных убеждений и привязанностей, служащих интересам конкретных общественных классов и служащих «посредниками между отдельными группами с одной стороны и ‘социальной реальностью’ с другой»» [51].

Именно поэтому последовательные социологи считают невозможным преодоление «этничности» как элемента общественной жизни классового общества без смены экономических общественных основ и критикуют ограниченность обыденного сознания в этом вопросе: «Миф бесклассовости следует понимать идеологически; ведь класс – сравнительное понятие и, если мы все принадлежим к среднему классу, тогда никто из нас не принадлежит к среднему классу. Классы могут существовать только в отношении к другим классам; поэтому понятие среднего класса имеет смысл только постольку, поскольку имеется низший класс или высший класс, которым он может быть противопоставлен. А если мы все относимся к среднему классу, то на самом деле мы живем в бесклассовом обществе. В политическом плане из этого следует, что, если классы не существуют, классовое неравенство есть термин лишний или ненужный. Однако, коль скоро неравенство очевидно и не подлежит отрицанию, оно должно быть объяснено теми, кто не согласен с термином класс, в каких-то иных терминах. Здесь-то и вводится в действие идеологическое понятие индивидуализма. Неравенство существует потому, что определенные индивиды выбирают его. Понимание неравенства через структуру уступает таким образом место пониманию через индивидов и через волю, согласно которому индивиды повинны в собственных трудных условиях.

Это связано с идеологическим игнорированием и других форм неравенства в обществе. Хотя могут существовать отдельные сексисты и расисты, человек не может утверждать, что существует системный сексизм и расизм, ибо это влекло бы за собою тотальное обновление системы. С другой стороны, если отдельные сексисты и расисты существуют, решение просто: найти их и искоренить, но не вмешиваться в систему как в целое. Консервативные следствия подобного анализа, таким образом, совершенно ясны» [52].

Патриотизм классовых обществ в науке и в публицистике давно уже был определен как консервативное, более того – как реакционное явление. Для современных газетных патриотов было бы неожиданностью узнать, что наиболее резкой специальной критике основы их позиции подвергались не в научных трудах К. Маркса, Ф. Энгельса, или и даже не в известной работе , но в публицистике , в мировоззренческих рамках исторического идеализма: «Мне уже несколько раз приходилось высказывать мысль о том, что патриотизм есть в наше время чувство неестественное, неразумное, вредное, причиняющее большую долю тех бедствий, от которых страдает человечество, и что поэтому чувство это не должно быть воспитываемо, как это делается теперь, – а напротив, подавляемо и уничтожаемо всеми зависящими от разумных людей средствами. … свойства истинных благ, будут ли это блага нравственные, научные, или даже прикладные, практические, – по существу своему таковы, что они распространяются на всех людей, и потому желание таких благ кому бы то ни было не только не есть патриотизм, но исключает его. … не есть патриотизм и особенности каждого народа, которые другие защитники патриотизма умышленно подставляют под это понятие. Они говорят, что особенности каждого народа составляют необходимое условие прогресса человечества, и потому патриотизм, стремящийся к удержанию этих особенностей, есть хорошее и полезное чувство. Но разве не очевидно, что если когда-то эти особенности каждого народа, обычаи, верования, язык составляли необходимое условие жизни человечества, то эти самые особенности служат в наше время главным препятствием осуществлению сознаваемого уже людьми идеала братского единения народов. И потому поддержание и охранение особенностей какой бы то ни было, русской, немецкой, французской, англосаксонской, вызывая такое же поддержание и охранение не только венгерской, польской, ирландской народностей, но и баскской, провансальской, мордовской, чувашской и множества других народностей, служит не сближению и единению людей, а всё большему и большему отчуждению и разделению их. Так что не воображаемый, а действительный патриотизм, тот, который мы все знаем, под влиянием которого находится большинство людей нашего времени и от которого так жестоко страдает человечество, – не есть желание духовных благ своему народу (желать духовных благ нельзя одному своему народу), ни особенности народных индивидуальностей (это есть свойство, а никак не чувство), – а есть очень определенное чувство предпочтения своего народа или государства всем другим народам или государствам, и потому желание этому народу или государству наибольшего благосостояния и могущества, которые могут быть приобретены и всегда приобретаются только в ущерб благосостоянию и могуществу других народов или государств» [53].

Такую же позицию отстаивает в статье «Патриотизм или мир?», напоминая, что «моря крови пролиты из-за этого чувства и будут еще пролиты из-за него, если люди не освободятся от этого отжившего остатка старины» [54].

Как видим, классик русской литературы выдвигает против патриотизма (русского в том числе) важный ряд аргументов, чем и обусловлено наше столь пространное цитирование; если не знать источника цитаты, может сложиться впечатление, что патриотизм подвергает критике кто-то, систематически изучивший деятельность средств массовой информации послесоветского периода, но рассуждающий на гораздо более передовом научном уровне, нежели современные нам ученые, политики, писатели, журналисты и т. п. с их отжившими представлениями об этничности, патриотизме и даже национализме [55]. Значение приведенных цитат тем выше, что взяты они не из работ «заезжих гостей», «русофобов», «детей Шарикова», «смердяковых», «космополитов» (можно набрать еще сколько угодно ярлыков из современной патриотической – как правой, так и «оппозиционной», – пропаганды), а из статей , в истории русской культуры занимающего место несомненно более значительное, чем все современные патриоты, вместе взятые. Слово же «космополитизм», как утверждал , часто применявшееся к его позиции оппонентами, еще не опровергает его доводы [56].

Собственно, то этическое содержание патриотизма, которое критикует ­стой, – это и есть то этическое содержание национализма (включая этнонационализм), которое сегодня вызывает неоправданно высокий интерес у западных социологов. «Поскольку я идентифицирую себя с моей семьей, моим колледжем или моим местным сообществом, я вполне признаю обязательства перед членами этих групп, отличные от обязательств, которые у меня есть перед людьми вообще. Считая себя одним из членов, я чувствую лояльность к группе, и это выражается, помимо прочего, в том, что я считаю имеющими особое значение интересы членов моей группы» [57], пишет Д. Миллер в книге О национальности».

В целом употребление терминов «народ» («этнос») и производных от них в средствах массовой информации остается сегодня на уровне обыденного словоупотребления, а контекст «этничности» можно считать, по-видимому, одним из наиболее политизированных контекстов современных средств массовой информации в РФ: обсуждение вопросов хозяйственной, спортивной, педагогической, естественнонаучной и многих других областей общественной жизни в газетах, на радио и на телевидении характеризуется гораздо меньшей степенью политизированности. Но теоретический уровень бульварной печати (независимо от несущественных тонкостей ее политической направленности) и не может быть выше, чем уровень существующих научных теорий объекта, а эти теории в настоящее время находятся, как это отмечается в научной литературе, в безысходном кризисе. Что касается специальных рассуждений о «народе» («этносе», «национальности»), о нациях и о национальном вопросе, таковые рассуждения в современных средствах массовой информации подчинены политическим и экономическим интересам различных слоев общества и связаны с теми или иными позициями и программами нынешней политической борьбы. Между прочим, почти полное отсутствие примеров социалистического подхода к национальным отношениям и к «этничности» вообще в нынешних многотиражных средствах массовой информации есть отражение почти полного отсутствия интереса населения РФ к марксистской теории и – если судить по программам и идеологической деятельности, а не по названиям и божбе, – чрезвычайно малого удельного веса социализма (коммунизма) среди нынешних политических движений в этой стране.

Если в рассуждениях общеполитического, экономического, философского характера публицисты, пусть даже не имея желания и заказа, всё-таки имеют возможность опираться на достижения науки, то в контексте «этничности» эти авторы оказываются совершенно беспомощными. Вместе с тем, среди всех научных цехов этнологи, не только не опре­делившие до сих пор собственных фундаментальных категорий, но и доходящие уже до отказа от этих категорий как от мифов, находятся, пожалуй, на первом месте по числу устных и печатных призывов к общественности – к педагогам, журналистам, школьникам и т. д. – изучать их великую науку. Но из обилия социальных конфликтов еще не следует, что человек научится их лучше преодолевать, если досконально изучит науку, которая даже «этническую» принадлежность индивида не в силах определить самостоятельно и может лишь записывать ее с его же слов.

В этой конкретной ситуации было бы необоснованным и, более того, вредным призывать деятелей средств массовой информации к изучению этнологии. Напротив, и они, и сами этнологи в равной степени нуждаются (с точки зрения объективных интересов большинства населения) в изучении целого комплекса общественных наук и в овладении методом материалистической диалектики, с помощью которых только и можно понять действительную роль «этничности» в общественной жизни и полнейшую непригодность теоретического багажа этнологии для адекватного отражения действительности. Одним из методологических аспектов такого отражения должно быть понимание того, что такое социальное явление, как миф «этничности», и этнологией, и средствами массовой информации больше конструируется, нежели отражается.

Разумеется, главный порок средств массовой информации в рыночном обществе состоит в их рыночности, в их адекватности данному типу общества, и не имеет ни малейшего отношения к научному теоретизированию. Но ведь, кроме этого главного, есть и теоретический порок, который нас в данном случае более всего интересует. И этим теоретическим пороком современной публицистики в отношении вопросов «этничности» является не слабая ее связь с этнологией, а, напротив, весьма тесная объективная связь с нею (пусть и не осознаваемая участниками этой связи), то есть совпадение позиций обеих сторон в лоне обыденного сознания. Не то беда, что не всем детям со школы вбивают в головы факт разноэтничности человечества как исторически существенный (между прочим, именно против такой педагогической тенденции принудительной этнизации выступает сегодня ). Беда в другом. В теоретическом плане журналисты и этнологи в этой стране имеют то решающее общее, что и те, и другие учились в школах, где в число изучаемых предметов не входила логика. В общем же историческом плане уровень и позиция средств массовой информации, с одной стороны, и уровень и позиция этнологии, с другой стороны, также ничем не могут помочь друг другу, ибо являются продуктами одного и того же отчужденного типа общественных отношений. А ведь, как показывают классические произведения литературы и искусства, с помощью слепого даже зрячий может угодить в пропасть, а уж другой слепой – и подавно. Поэтому прежде, чем пытаться помочь обыденному сознанию своими великими достижениями, этнология сама должна отучиться следовать заблуждениям обыденного сознания. А что демонстрирует этнология? «Каждый этнос создает свой собственный уникальный универсальный жизненный мир. Жизненный мир каждого этноса уникален, будучи не похожим на жизненные миры других этносов, и одновременно универсален тем, что дает решение всех жизненных проблем этноса. Жизненный мир этноса… один из логически непротиворечивых «возможных миров» человечества» [58] (курсив наш). Такой этнологии газетчики и сами могли бы поучить ученых.

Правда, такой уровень рассуждений не мешает этнологам демонстрировать свой интернационализм, но в этом они еще менее убедительны, ибо интернационализм их выражается не в терминах науки, а лишь через оценочные суждения и лирику, никакого отношения не имеющую к научной объективности и к логике и стоящую даже ниже уровня многих публикаций бульварной печати: «Современные представления о равноценности культур исходят из того, что каждая культура (и этнос как ее творец) правомерно вплетает свой мотив в многоцветный узор культур человечества, представляя собой зону самобытного культурного творчества. Творчество – самая таинственная и самая великая загадка бытия человечества» [59] и т. д. Но еще большей тайной для соискателя степени доктора философии является, надо полагать, та философская аксиома, что всякое единичное потому и является единичным, что оно не возникает по нескольку раз. Л. Фейербах помнится, говорил, что оригинален любой камень; но из этого никоим образом не вытекает равноценность камней. Оригинальность и неповторимость не только не говорят в пользу ценности, но в большинстве случаев даже обратно пропорциональны ценности. Скажем, в производстве, как правило, шаблонна именно та продукция, которая соответствует техническим требованиям, а та, которая отмечена печатью уникальности, называется браком. Мы не сомневаемся в том, что оригинального и неповторимого можно гораздо более найти в культуре нанайцев, чем в культуре англичан или русских. Однако число нанайцев, добровольно «повторяющих», т. е. усваивающих, русскую или английскую культуру, явно превышает число русских или англичан, добровольно усваивающих нанайскую, а о соотношении числа языковых заимствований в ту и в другую сторону и говорить не приходится.

Человек, как утверждал Ж.-П. Сартр, осужден быть свободным; в своих осознанных действиях люди руководствуются выбором, а это значит, что за «неповторимостью» культурного явления частенько (хотя отнюдь не всегда) стоит такое низкое качество этого явления, что люди предпочитают не повторять его. Но из этого никоим образом не следует равноценность, скажем, английской и юкагирской, французской и нанайской, русской и якутской культур. Само обыденное поведение и повседневный жизненный выбор этих «равноценных» (а даже не тех, кому они набиваются в равноценные) на нынешнем конкретном этапе истории говорит о том, что разговоры о «равноценности» они оставляют для газетных схваток и националистических сборищ. В практике-то, как писал , все мы – материалисты. Но задача в том, чтобы быть материалистом и в теории.

А теории этничности материализм чужд принципиально. Поэтому и не делает этнолог логического вывода из своих рассуждений о «равноценности», не заявляет о необходимости для культурного развития индивида тратить равное количество времени в жизни на изучение культуры каждого этноса: английскую литературу читать в своей жизни, скажем, столько же часов в сумме, сколько и расшифрованные без году неделя кохау ронго-ронго, а французскую литературу – столько же, сколько и абхазскую. Наука, как известно, также не выходит за рамки культуры; стало быть, физику школьник должен изучать сегодня по учебнику русского автора, завтра – по учебнику, написанному татарином, и так далее.

Никакой равноценности культур не существует. Признание такой равноценности – подчеркнем особо – не имеет ни малейшего отношения к интернационализму. Безусловно, нет точных весов, позволяющих измерить соотношение ценностей культур английской и французской, нанайской и юкагирской. Но для сравнения ценностей французской и рапануйской культур ювелирная точность вряд ли необходима. Все обывательские разговоры о «равноценности» культур навязывает экономический строй, заинтересованный в сохранении национализма как проверенной стратегии развала обществ-конкурентов. Ведь национализм плох только у себя дома; национализм в доме соседа выгоден любой национальной буржуазии (в особенности – буржуазии метрополий на этапе неоколониализма, когда зависимые общества формально сохраняют государственную независимость). Пожар плох лишь в своем доме, но не в доме конкурента. Абстрактное понимание национализма как зла не находит поддержки в практике общества двойных стандартов, где по отношению к национализму – как и к любому идеологическому и материальному оружию, – действует принцип известного персонажа кинофильма «Белое солнце пустыни»: «Кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого он не окажется в нужное время…» Тезис равноценности культур объективно способствует и усилению позиций великодержавного шовинизма среди представителей любой нации, которые не чувствуют себя обязанными считать культуры каких попало «этносов» (пусть даже не знавших письменности до ХХ века) равноценными их собственной национальной.

Тезис «равноценности» культур «этносов» – лишь один из примеров характерного для этнологии чисто политического ухода от чисто научной проблемы. Никаких способов измерения ценности культур (без какового измерения невозможно приравнивание) никем, разумеется, не предложено, но тезис о равной ценности этих культур откуда-то берется. Если каждый вплетает мотив в узор, то, стало быть, все равноценны! Названный тезис, относительно приемлемый для политической риторики (где под ним понимается всего лишь равенство прав представителей всех «национальностей» в деле восприятия и пропаганды культурных достижений своих «национальностей»), в науке присутствует без всякого теоретического основания. Ведь, если в рамках одной культуры, да и между культурами также, никто не констатирует, скажем, всеобщей «равноценности» писателей (само наличие литературных премий говорит о международном признании факта неравноценности писателей), то еще меньше логики в разговоре о «равноценности» целых культур «этносов» между собою. Если что-то и в самом деле равноценно, так это – этнология и средства массовой информации РФ: в неспособности и нежелании понять действительные социальные основы мифа этничности и в попытках преодолеть негативное влияние этого мифа с помощью еще более опасного и сущностно политического мифа равноценности культур этносов. Правда, второй миф фигурирует лишь на уровне деклараций; в массовое сознание его принципиально невозможно протолкнуть. Ведь в эпоху бесклассовых обществ массовое сознание вообще не способно генерировать или воспринимать миф этничности, а в эпоху цивилизации ошибочность самого тезиса бросается в глаза любому здравомыслящему индивиду, тем более – на этапе капитализма с его всеобщей конкуренцией: скажем, мировое издательское дело не приравнивает суммарные годовые тиражи произведений якутских или башкирских писателей к суммарным тиражам произведений писателей русских или немецких именно потому, что капитал стремится к прибыли, а не к убытку, и нуждается в платежеспособном спросе на товар. А этнологи со всем их псевдогуманизмом не столь многочисленны, чтобы обеспечить массовый сбыт произведений какой-либо «равноценной» культуры, поистине обреченных на неповторимость, в отличие от регулярно повторяемых (т. е. переиздаваемых) произведений великих культур.

Что касается проведения границ между «этносами» в культуре, то в этом отношении публицистам также не на что опереться в научной литературе, ибо и в ее рамках не только отсутствует единое понимание «этноса», но нет ни единого понимания: налицо лишь плюрализм заблуждений и логических несуразиц. Как отметил несколько лет назад , «то, что в горах исписанной по этому поводу бумаги заслуживает хотя бы какого-то внимания, имеется в… работах . Все остальное – игра слов и придумывание нелепых терминов. Все это ничего общего не имеет с фундаментальной наукой» [60].

Ни одна общественная (и уж тем более – естественная) наука не могла бы существовать столь долго, сколь этнология, без установления собственной фундаментальной категории. Но для этнологии, которая и возникла на империалистической стадии развития капитализма, казенная социальная мысль делает исключение. В решении принципиального вопроса любых социальных переворотов – вопроса о власти – «этничность» не только сохраняет – что признают и этнологи, от Н. Глейзера и до , – свое значение как чисто идеологический инструмент в обществах «двойного стандарта», но и, по мере усиления социальной поляризации и обострения конфликтов внутри общества, становится всё более ценным оружием в арсенале сил, заинтересованных в консервации экономического строя. Но для критики «этничности» как категории науки констатация такой реакционной роли «этничности» совершенно недостаточна, как невозможно было бы ссылками на социальную опасность расизма доказать реальное отсутствие рас. Тем не менее, самокритика этнологии ограничивается пока идеологическими и политическими аргументами, и наименьшую конструктивность в критике категорий «этноса» и «этничности» демонстрирует, как ни странно, именно «конструктивизм». Работы же по имманентной критике этнологии как науки и «этноса» и «этничности» как категорий ее исчисляются пока единицами.

[1] См. об этом кн.: Критика этнологии. М., 2001.

[2] Ethnicity: Theory and Experience. Glazer N. and Moynihan D. P. Cambr. (Mass.), 1975. P. 56.

[3] Ibid. P. 53.

[4] Ibid. P. 18.

[5] Владимир Путин: Россия будет демократическим рыночным государством // Комсомольская правда. 24 сентября 2004 г.

[6] Интересно, что даже , отвечая на вопрос о связи символики государства с национальной идеей, признал: «Мы сможем говорить об этом лишь тогда, когда будем знать, что такое национальная идея. У нас такой формулы нет, но при этом нам все время говорят: национальная идея, национальная идея. Я просто не понимаю, о чем идет речь. … Какая, например, национальная идея у французов, у англичан? Я не знаю» (Чисто символически…: Интервью с главой государственной геральдической службы, заместителем директора Вилинбаховым // Итоги. №декабря 2002 г. С. 44.

[7] Черный Карлис, что ты вьешься?..: Перед забастовками латвийских школьников // Советская Россия. 15 апреля 2004 г. №

[8] Довольно слов, пора действовать!: Латвийский сейм – против русских детей // Советская Россия. 12 февраля 2004 г. №

[9] См., напр.: Требуем пресечь апартеид в Латвии: Заявление фракции КПРФ в Государственной думе Российской Федерации // Советская Россия. 7 февраля 2004 г. №

[10] См., напр.: Братским народам быть вместе // Советская Россия. 15 апреля 2004 г. №

[11] Зарипов Ш. Еще не вечер: «Старый человек – светлая голова» // Дуэль. 11 февраля 1997 г. № 3 (25).

[12] Дуэль – нужно ли убрать из России евреев? // Дуэль. 19 января 1999 г. № 3 (94).

[13] Там же.

[14] География этноса в исторический период. Л., 1990. С. 31.

[15] В качестве примера сошлемся на работу: Удмурты: Опыт компонентного анализа этноса. Л., 1977. С. 14–18. Критика трактовки этноса как системы (эта трактовка проводится ­вым и в последующих его публикациях) дана в работе: Критика этнологии. М., 2001. С. 208–218.

[16] Кого мы должны победить? // Дуэль. 24 сентября 1996 г. №

[17] См., напр.: Мы – булгары // Дуэль. 27 января 1998 г. № 2 (49).

[18] Уверен в победе: Беседа лидера КПРФ и НПРС Геннадия Зюганова с главными редакторами газеты «Завтра» Александром Прохановым и газеты «Советская Россия» Валентином Чикиным // Советская Россия. 26 августа 2003 г. №

[19] Там же.

[20] Там же.

[21] Там же.

[22] Там же.

[23] Русский, где твой Минин? // Советская Россия. 29 мая 2003 г. №

[24] Chua A. World on Fire: How Exporting Free Market Democracy Breeds Ethnic Hatred and Global Instability. N. Y., 2003.

[25] Jacques M. The power of ethnic minority: Martin Jacques salutes Amy Chua’s World on Fire, a book that faces up to the true nature of globalization // The Guardian. February 21, 2004.

[26] Ibid.

[27] См.: Ibid.

[28] Ibid.

[29] Ibid.

[30] Русская мафия примеряет итальянский «сапожок» // Комсомольская правда. 12 апреля 1995 года.

[31] Там же.

[32] Феерия по-русски // Московский комсомолец. 4 июня 2003 г.

[33] Итоги. №декабря 2002 г. С.5.

[34] Исполин: Сталин и русский вопрос // Советская Россия. 4 марта 2003 г. №

[35] Там же.

[36] Там же.

[37] Вечно живое: советское сознание // Советская Россия. 6 ноября 2003 г. №

[38] Соединить порядок с совестью: Беседа Константина Душенова с первым секретарем Нижегородского обкома КПРФ, депутатом Госдумы Николаем Анатольевичем Бенедиктовым // Советская Россия. 6 марта 2003 г. –№

[39] Там же.

[40] Schindler S., Rabbi. What is Nationalism? // New England Magazine. Vol. VII: September, 1892 – February, 1893. –P. 54.

[41] См.: Ibid.

[42] Ibid. P. 60–61.

[43] Ibid. P. 61.

[44] The Myth of “Ethnic Conflict”: Politics, Economics, and “Cultural” Violence. B. Crawford and R. D.Lipschutz. 1998. vii, 563 p. (UIEAS Digital Collection, Research Series; No. 98, 1998).

[45] Part VII: Economic Class and Cultural Identity / Our Voices: Essays in Culture, Ethnicity, and Communication. A. González, M. Houston, V. Chen. 4th Ed. Roxbury, 2004.

[46] Engen D. Invisible Identities: Notes on Class and Race. Ibid.

[47] Wong (Lau) K. Working Through Identity: Understanding Class in the Context of Race, Ethnicity, and Gender / Ibid.

[48] Эмиль Паин, политолог: В России огромный ресурс этнической ненависти // Известия. Московский выпуск. 20марта. С. 4.

[49] Там же.

[50] См., напр.: Comeau T. D., Allahar A. L. Forming Canada’s Ethnoracial Identity: Psychiatry and the History of Immigration Practices // Identity: An International Journal of Theory and Research. 2001. Issue 1(2). P. 143–160.

[51] Ibid. P. 147.

[52] Ibid. P. 145.

[53] Патриотизм и правительство / Полн. собр. соч. Т. 90. М., 1958. С. 425–427.

[54] Патриотизм или мир? / Полн. собр. соч. Т. 90. С. 49.

[55] Ведь даже национализм, как доказывает «современная» наука, и сегодня еще – не всегда «плохой» (см., напр.: Возможность либерального этнонационализма / Реальность этнических мифов. Под ред. А. Малашенко и . М., 2000. С. 77–92). К сожалению, это «не всегда» подобными социологами связывается в последнее время отнюдь не с ленинским советом отличать национализм нации большой и угнетающей от национализма нации маленькой и угнетенной, а скорее с советом раввина С. Шиндлера не отличать национализм от социализма в самой розовой трактовке последнего.

[56] Патриотизм или мир? / Полн. собр. соч. Т. 90. С. 49.

[57] Miller D. On Nationality. Oxford, 1995. P. 65.

[58] Там же. С. 16.

[59] Этнос: социокультурная динамика и традиции: Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора философских наук. М.,2000. С. 19.

[60] См.: , Камо грядеши? // Этнографическое обозрение. 1992. № 6. С. 8.