Экстремальная педагогика

Экстремальная педагогика

1.

-Так, Любовь Сергеевна, Ваша деятельность как педагога в нашей школе не выдерживает никакой критики - директор Нурлан Абишевич был строг и принципиален (а где вы видели директоров школ нестрогих и непринципиальных?).

-До чего додуматься: курить за углом школы! Это позор! Вы превращаете нашу школу в свинарник! В гадюшник! Это... Это нетерпимо... Вы должны принять меры, со всей строгостью. Вы - педагог...

Тон начальника был, не то, чтобы, как всегда - недружественный.. Он был гораздо хуже, чем просто недружественный. Это был тон разносный.. Да, это был разнос! И Любовь Сергеевна, учительница уже скорее опытная, чем молодая, повидавшая уже и других директоров: толстых и худых, в очках и без, вобщем - разных, но неизменно - строгих и принципиальных, тут же заняла подобающую ей в подобных случаях позицию: конфузливо потупясь глазами, готовыми уже как-бы испустить слезы раскаяния, как будто это она курила за углом школы, а не ее ученики.

-Провести работу, о результатах доложить...

Таково распоряжение. Экстренное. Или даже - приказ. Потому, как - ЧП! Потому, как: в школе курить нельзя! А школьникам курить нельзя и не только в школе. Курение в Карабулакской школе преследовалось так последовательно беспощадно, как никакой другой из многочисленных людских пороков. Идеологические диверсии, например, не преследовались совсем. Почти. Вероятно, потому, что их не было...

Выпить - это еще куда ни шло. Наверное... Во всяком случае, не припомню, чтоб с пьянством в нашей школе так уж активно боролись.

Были, конечно, и другие проблемные пункты: успеваемость там, дисциплина вообще, внешний вид опять же. Все это конечно, не оставалось вне внимания педколлектива. И не просто не оставалось, а подвергалось интенсивному воздействию всеми имеющимися в наличии педагогическими методами, среди которых популярнейшими были почему-то именно экстренные методы. В те времена вообще в моде были экстренные методы. И если кое-кто порой кое-где прибегал с какой-либо блажи к обычным, неэкстренным методам, то, - если это был, конечно, не явный вредитель - это могло означать например, что проблема, которую он пытается таким образом решить, не стоит выеденного яйца, решение ее руководство не интересует, оно, руководство, даже не требует «о результатах доложить» и, стало быть, вся эта байда - лишь блажь и самодеятельность.

Но курение в Карабулакской школе это, как вы поняли, ЧП. Чрезвычайное Происшествие, оно же - Чрезвычайное Перманентное. Потому, что мальчики, достигая определенного возраста, имеют иногда к нему склонность. Т. е., не иногда, и не все... Но, определенное количество - всегда. Во все времена.

-Цыганков, Юзефович, Алимов... выйти и встать перед классом! Ишь... куряки...

О! Это уже нечто... А я собирался, позевывая украдкой в кулачок, терпеть эти 45 минут литры... Делать вид, исключительно из жалости к Любови Сергеевне, что мне жуть как интересен Пушкин, а особенно его исписанные мало кому понятным текстом, и почему-то в столбик порядка 300 страниц.

Про какого то городского, приехавшего сдуру в деревню. Который не сеет, не пашет... Вообще ничего не делает. За все 300 страниц повествования убил, смешно подумать, только одного человека, и то какого-то там Ленского... То ли дело Чингачгук!

Да Чингачгук не стал бы даже этого Ленского убивать: скальп такого слюнтяя не сделает много чести настоящему воину...

Конечно, еслиб не в столбик, было бы меньше, а значит, не так страшно. И зачем, спрашивается, в столбик? Вроде - потому, что стихи. А стихи положено в столбик... Да кто же их будет читать? Ах, да - конечно, ученики... Пожалуй, для того он это и написал. Иначе раздел «Поэзия» в школьной программе пустовал бы. Работа такая... То же не сахар: ну, ничего интересного не происходит... и не виноват Пушкин... а писать надо. Дела...

-Ишь... куряки...

Голос Любови Сергеевны звучал... «над седой равниной моря»... и Буревестник, слишком поздно проснувшийся Буревестник хотел уже взлететь, «черной молнии подобный», но, нерешительно нервно, рефлексивно взмахнув крылами, окончательно затем проснувшись, благоразумно укрылся за утесом... Буря уже началась... Кто не спрятался - я не виноват.

2.

Физрука Серика Пуштуновича я всегда побаивался. Суров был Серик Пуштунович. Даже, когда он был в добром расположении духа, я чувствовал себя с ним наедине как-то неуютно... Когда же Серик бывал невдухе, что, вобщем, бывало чаще - он внушал ужас и трепет, в некоторых случаях мог и зарядить... Скажу вам честно: я старался не вступать с Сериком Пуштуновичем в открытые противоречия. И вам бы не советовал...

И вот этот его талант - внушать ужас и трепет - помогал нашему физруку делать невозможное. То, что никому, кроме него, не удавалось.

Он организовывал свободолюбивое и подлое племя учащихся в хоккейные, волейбольные, баскетбольные команды. Возил их на какие-то соревнования. И даже привозил оттуда какие-то кубки, медали, грамоты!

Где-то я читал: зайцы, которых тренирует волк, всегда обыграют волков, которых тренирует заяц...

Мы, как-будто, не очень походили на зайцев. То есть, при нормальных условиях - совсем не походили. Но... Под чутким руководством Серика Пуштуновича...

Под уверенным диктатом Серика Пуштуновича, безжалостно подавлявшего любую попытку любого из нас высказать, предьявить свое, с позволения сказать, «эго»... Или, скажем, свое - альтернативное - толкование понятия «дисциплина»...

Как правило, после нескольких боев местного значения мы обьединялись в боевую единицу - команду, где один - за всех и т. д. И начинали триумфальный путь по маршруту «Золотой шайбы»: зона-район-зона-область... Набивали шишки, разбивали носы - себе и соперникам. Себе - зло стивнув зубы и сопя, сопернику - с нескрываемым удовольствием, даже с показным восторгом.

И каждый соперник был - не меньше, чем враг...

И была Победа. Жестяные кубки, деревянные медали, грамоты, грамоты...

Но победа была - исключительно ради Победы. И мы - за нее - расписывались...

На татуированном кровью снегу...

3.

Класс, девятью мальчишечьими и четырнадцатью девичьими парами глаз уставился на трех негодяев. На этих трех антигероев нашего времени, порочящих честь и достоинство и т. п., а самое главное, тянущих его, класс, назад в социалистическом соревновании по разделу «дисциплина». На трех мучеников, безумство храбрости которых... никто не воспоет.

И все-же, в глубине глубин, где-то, класс ликовал... Или, по меньшей мере, испытывал некое теплое чувство удовлетворения. Нет, мы небыли борцами за свои особые права и не разделяли, боже упаси, идей этих мерзавцев.

Мы их осуждали. Да.

То есть, не то, что бы очень, но - как положено – лицемерно, можно сказать... А можно сказать - почти искренне... Но чуть-чуть...

И кто-то услышал глас... А кто-то – гром, и увидел молнию... Кто-то просто почувствовал зов... Но каждый непременно что-то услышал или почувствовал. И запахло озоном. И ангел вострубил. И принес добрую весть Посланец: музы сегодня молчат!

Да, они сегодня на литре наконец-то заткнулись, эти нудные музы!

Впрочем, как и на прошлой неделе, когда попался с поличным Копсанов...

Так вот... Я, лично, услышал не глас, и не гром. Я услышал -увидел-почувствовал БОЙ!

БОЙ - это и есть экстренный метод. БОЙ - это и пьянству, и разгильдяйству, и - прочему супостату.

БОЙ - это набат.

БОЙ - это Бородино и Курская дуга.

-А ну, выворачивайте карманы!...

У Юзика выпал из кармана «бычок» - класс едва удержался от крика ужаса и ликования. У других тоже было что-то... Крошки табака, что-ли...

-Эти люди тянут наш класс назад...

Лица самых добрых девочек приняли укоряющее выражение: «что ж вы так, мальчишки?». «Мужчины племени» остались внешне невозмутимы.

-...а в 20 лет вы уже будете больными стариками...

Дальнейшую тираду никто уж в точности не припомнит... Было все напористо, эмоционально, слегка сбивчиво, хотя и изобиловало порой штампами, порой балансировало на границе цензурных выражений с их нецензурными собратьями, пару раз, кажется, даже несбалансировало...

Онегин, который собирался перед всем классом прикончить этого педрилу Ленского еще в прошлый четверг (тогда ему помешал Копсанов), и уж наверняка расчитывавший это сделать сегодня, процедил сквозь зубы что-то непечатное и, засунув пистолет за ремень штанов, отправился к знакомому помещику, о котором Пушкин ничего не знал, курить сигары.

Перепуганный Юзик...

Он, конечно, всегда перепуганный, но сегодня, по особому поводу - особо перепуганный.

Так вот, в непричесанной голове особо перепуганного Юзика суетились, как всегда, непричесанные Юзиковы мысли: «Эх... не повезло... будут бить... такой бычок «спалился», сантиметра два, жалко... опять будут бить... скорей бы все закончилось... а может, не будут бить? Хорошо бы не били... опять не повезло... может, и не будут бить... а может, будут... но лучше бы не били...». Юзик был нелюбим.

Цыган, будучи циником по натуре, смущаться вообще-то не умел. Не исключаю, что он и хотел бы изобразить на лице нечто, подобающее моменту... Но – навряд-ли... Да и все равно бы не получилось...

Не исключаю также, что он совершенно искренне не понимал причины такого громкого «шухера»: список только нам известных его «грехов» был настолько широк, и достигал уже таких сфер, что упрекать этого джентльмена лишь в том, что он остановился в школьном дворе перекурить, было бы с нашей стороны верхом наглости. Ну, покурил... А ведь мог бы чего натворить...

Так или иначе, называя этого человека джентльменом, я не оговорился. В продолжении всей акции Цыган не высказал ни слова. А ведь их у него было... И было, как минимум, два! И они явно читались порой на его циничной физиономии: «Утухни, тетка»...

А Алим ничего не думал. Он опустил голову так низко, что, если смотреть на него со спины, можно было подумать, что чья-то карающая длань уже обезглавила Алима. Но это не так. Не каждая длань способна обидеть нашего Алима.

У Алима тактика. А тактика - сила!

В критические моменты, как, например, сегодня, Алим отключается и смотрит в пол. Он ничего не слышит и не видит. Непробиваем! Глухая защита - это вам даже не «каттеначио». Это - значительно глуше... И небыло еще никого, кто мог ее поколебать. Какие бы словеса ни обрушивались на него, к чему бы нападающая сторона не аппелировала, все приводило к одному результату. То есть, собственно - к отсутствию результата.

К несомненным прeимуществам этой тактики я отношу и то, что Алим оставляет нападавшему эксклюзивное право свободно интерпретировать его, Алима, реакцию. Точнее, отсутствие какой-либо реакции. А может, он глубоко раскаивается... А? Вы думаете - нет? Как хотите...

А после Алим выходит из класса со своей открытой, как всегда - беззаботной улыбкой: разве что-то случилось?

4.

Великая страна, на плечах своего народа исполина, двигалась навстречу своему великолепному будущему. Герои космоса начали уже доставать - уже не только космос.

Весна явилась, между тем, как всегда, не извинившись за опоздание.

И пьянству был бой. И работяги - те еще знаменосцы борьбы и труда - пили так, что черти, эти заклятые враги рода человеческого, смущенные головокружением от своих успехов, уже начинали канючить под руку: «может, тово... хватит... на сегодня..?». Но кто их, чертей, слушает, в наше время победившего атеизма?

Лет через 20 скажут умные люди: «какая Великая страна? Какой такой исполин? Не было никакого движения вовсе, а была лишь иллюзия...». Таких я отправляю в страну Укбар на далекой планете Тлен. Ищите и обрящете!

Кто стал бы курить в Карабулакской средней школе, если бы школа с курением не боролась? То-то же...

Космонавты? Эти были героями... Когда-то... Для наших отцов - может быть... Если нашим отцам вообще было какое-либо дело до них.

Хотя, космонавтом - тоже ничего... Лучше, чем - на тракторе или комбайне. Не так пыльно...

Чтобы стать космонавтом, нужно хорошо учиться - так говорила нам Любовь Сергеевна...

Но кто же согласиться платить такую плату, да еще - вперед?... И без гарантий?

Нет, мы - валенки другого фасона. И у каждого должна быть своя «Четвертая высота»,или какая она еще там по счету, не так ли, Любовь Сергеевна?

И Зырик решил вдруг, с чего-то, покурить именно в раздевалке спортзала Серика Пуштуновича...

Знаю: есть такие спортсмены-экстремалы... В Австралии, кажется, они прыгают с моста, метров что-ли 100 высотой - вниз, привязав к ногам эластичный канат. Круто, нет слов...

И красиво...

У нас, в Карабулаке, небыло такого моста. Там вообще никакого моста не было. Ни одного.

Но и у них, в Австралии процент несчастных случаев всеж был невысок...

А здесь... В спортзале у Серика Пуштуновича, обладающего болезненно чувствительным обонянием, как это бывает у людей некурящих...

Здесь каждый второй случай был несчастным!

Пожертвование, или самопожертвование, необходимость которого продиктованно откуда-то из юнговских глубин психологии. Мы, щенки, дети беспородных родителей - мы вытатуировывали на скрижалях чего-то там - души, сознательного или бессознательного: «Мы волки!».