Здравствуй, Денюгино

Здравствуй, Денюгино!

Здравствуй, Денюгино!

Речка и ров!

Все закоулочки

Улиц, дворов!

Всякий раз, когда я поднимаюсь в Денюгино, мысленно произношу это незамысловатое четверостишие, которое когда-то давно сочинил Ефим Васильевич Честняков.

Вроде как и незамысловатое, на первый взгляд, а сколько чувства вложено в каждую строфу, да что там, в каждое слово!

Это словно бы признание в любви деревне, дорогой с детства.

Денюгино – родина его матери Вассы Родионовны Кевиной (в девичестве). туда часто ездил маленький Ефимка с матерью и отцом на престольный праздник, Николу зимнего, еще на сговоры сестер Вассы Родионовны.

«Шур…шур…шур… брякает большой шоргун –бубен на лошади. Сани скрипят… я сижу в окорчеве весь закутанный. Мне тепло…. Хорошо. Тятька в тулупе волчий воротник – и в биленькой барашковой шапке рядом с мамкой сидит – вся закутана платком. Раннее утро. Еще не рассвело. И звезды на небе мерцают едва. Едем речкой Савлевкой. Подымаемся, лесом дорога идет. Рассветает. Елки – березы покрытые снегом.

- Тять, погляди как елки – ти бежат. Приехали в Денюгино к баушке… И вот уже в избе. И много народу. Улыбаются все и приветливы так … и говорят про деда Лукьяна, про Илюшку…про Якова. Жил в Денюгине некоторое время (от сговора кажется до Федотьиной свадьбы). Ловил клестов во рву…хорошо.» - это одно из воспоминаний Ефима Васильевича от поездки в Денюгино.

Все чувства уложились в этом емком слове – хорошо. Именно эти хорошие воспоминания детства вели его в эту деревню снова и снова. снова и снова шел он туда, куда вела его память сердца, давнишнее детское – хорошо!

«Здравствуй, Денюгино!» - словно к человеку обращается Ефим. И это так, это правильно. Деревня, как единый живой организм жила в веках, стоило только нарушить одно звено, рухнуло все.

«Здравствуй, Денюгино!

Речка и ров!

Прежде чем попадешь в Денюгино, нужно пройти через огромный ров, внизу которого течет речка. Ров этот очень глубок, края его отвесны. Только древние ели карабкаются по его склону, да еще люди проторили тропу по крутым берегам оврага. веками ходили они по этой тропинке из деревни в деревню. И ров был не помеха! Ефим особенно любил это место. здесь во рву мечтал он построить избушку и жить здесь. а ведь и построили бы денюгинские мужики, если бы не война…

Тихими зимними ночами приходил он к оврагу и слушал звонкий говор Денюгинской речки, пил ключевую воду, умывался и другим советовал, не раз говоря о ее целебной силе.

И века пили денюгинские эту ключевую воду, может от того и крепкими были.

Работали славно и жили справно.

Ох и тяжело было подниматься по отвесной стороне оврага с полными ведрами воды, но куда денешься. В деревне было всего два колодца и те не всегда с водой, да и любили крестьяне именно эту водичку.

Да, Денюгинский ров удивительное, даже какое-то загадочное место. Сейчас, проходя по его склонам, остается восхищение от его дикой красоты, и еще удивление, что здесь когда-то не смолкали людские голоса.

И голос Ефима здесь тоже слышался.

«Проходите, проходите – это я Ефим», - говорил он молодому парню, лихо скатывающемуся с горы прямо к ручью, чтобы затем так же ловко вбежать на гору и в Денюгино к своей любимой.

Ох и испугался же тогда Василий Морозов (так звали парня), когда он с задорной частушкой с картинкой летел с крутой горы и неожиданно увидел человеческую фигуру во всем белом. Ночь тогда была морозная, звезды на небе и серпик месяца, словно на нитке привязан к небосклону, того гляди и оборвется и упадет прямо здесь, на дно оврага, а тут еще такое.

Да, сильно напугал белый плащ Ефима (он всегда его носил и летом, и зимой надевал поверх полушубка) и не только одного Василия.

Раз тетка Августа по воду пошла, тоже сильно испугалась, когда человека увидела, дар речи потеряла: «Ноги, - говорит, - отнялись. Ни ступить, ни молвить не могу».

«- И чего испугалась. Я это, Ефим.»

«Так что это ты по ночам – то шастаешь? – отошла от первоначального испуга тетка Августа.

«Дак, а ты что же в такую пору по воду идешь, или дня тебе не хватило?» - отвечал Ефим Васильевич. У тетки Августы ноги от страху отнялись, так и вел Ефим ее в гору.

Влекло его туда, в этот ров. Его красота дикая с мерцанием звезд на черном небе и тонким журчанием струй никогда не замерзающих по зимам ключей Денюгинской речки.

Что- то волшебное, неземное виделось ему здесь, словно из сказки, окружающей его повсюду, а здесь особенно, доносились отовсюду чарующие звуки ночной тишины.

И, поднявшись в деревню, произнесет снова и снова: «Здравствуй, Денюгино!

Речка и ров!

Все закоулочки

Улиц, дворов!»

Все закоулочки улиц, дворов Денюгина были дороги и близки Ефиму.

И в зрелом возрасте не раз и не два хаживал он по деревне, любовался избами, сделанными по всем правилам строительного искусства.

одним из самых лучших в Денюгине был дом (занимался он промысловой охотой на белку за речкой Никургой, на охоте и умер). На окнах красовались ажурные наличники. Карниз с фронтоном придавали дому особую значимость.

Хорош дом был и у , в 30-е годы прошлого столетия там размещалась школа.

Конечно, заходил Ефим Васильевич и в просторные дома торговцев Ивана и Михаила Матвеевича Мясниковых. У одного из них так и вовсе дом был двухэтажный, а на первом этаже размещалась торговая лавка, где продавалась всякая всячина, ведь за товаром ездили и в Чухлому, и в Солигалич, да и до Галича добирались.

Обоих братьев раскулачили в страшные 20-е годы. Чем только не занимались денюгинские мужики. Если надо тебе вдруг приобрести ведра, или кадочку с квасницей, к примеру, то добро пожаловать к бондарю Степанову Якову Ефимовичу, ну а уж ежели овчины выделать для будущего полушубка, так ступай прямиком к Рыжову Василию Ивановичу. А придаст ровный стойкий цвет красильня Якова Рыжова.

Да, когда Ефим бывал в этой деревне, то невольно, наверное, восхищался ее жителями, и их стремлением полноценно и счастливо жить на родной земле. Для них - самый тяжелый труд не в тягость. Я читаю записи нашего краеведа , которые сделаны со слов местного жителя д. Денюгино . Удивительно интересно, можно сказать поэтично, описывает он труд скорняка Рыжова Василия Ивановича. Очень сложный и трудоемкий процесс выделки кож:

«Коровьи и овечьи шкуры собирали по всем деревням волости, свозили ивовое сухое корье в пучках.

Двор чуть ли не в центре деревни, где стояли чаны-великаны, врытые глубоко в землю. В одном из чанов находился бурлящий раствор извести… Василий Иванович вынимал из раствора голые скользкие шкуры и перебрасывал их в такие же огромные чаны для дубления. С помощью железных клещей сильным рывком из клокочущей под ним раствором извести. Опустив шкуры в соседний чан, он нащупывает клещами следующую, рывком выхватывает на доски…

Очень сильный и выносливый человек встает передо мной, судя по описанию его работы. На месте его двора я была, видимо, неоднократно, всякий раз, когда проходила там, то удивлялась обилию ям, достаточно глубоких, не подозревая, что здесь была целая мастерская, а чуть вдалеке пруд, там видимо промывали шкуры от извести.

Вот так бы все шел и шел вместе с Ефимом по деревне тех далеких 20-х, 30-х годов прошлого столетия.

Любовался бы на дома, многие из которых были поставлены плотниками Дмитрием Крутиковым и Иваном Орловым, они не только дома ставили, но и барки строили, охотно разговаривал с народом, тут и там снующим по деревне, но, к сожалению, теперь только в мыслях возможно осуществить эту мечту.

Ефим идет через всю деревню, которая вытянулась длинной лентой на высоком правом берегу Унжи, к дому своего друга Смирнова Василия Яковлевича. Дом его расположен в самом конце деревни, ближе к Жукову. Хороший справный дом, на две половины, с пятистенком.

Василий Яковлевич на 8 лет моложе Ефима, но что-то было в нем такое, что ценил художник. А ценил он людей добрых, честных, трудолюбивых. Таким и был Василий Яковлевич. Работал он кузнецом. И кузня его стояла ближе к реке. Там и пропадал он с утра до вечера, до самой вечерней зари раздавалось эхом, уходило за дальние леса пение молота и наковальни.

Из воспоминаний (записал ).

«Он вынашивал свою идею сконструировать двухлемешной плуг своего производства, которым возможно пахать одной лошадью. Это был добрый мастер. Высокий длиннорукий кузнец нажимал ногою на рычаг и кожаными складками мехов раздувал огонь в горне. Отложив работу над плугом, кузнец приступал к ковке подковы, из Жукова привели коня подковать.»

И в самом деле кузнец был добрый. Какое емкое определение характера, Добрый мастер и добрый человек! Это о нем, о Василии Яковлевиче.

Да, он был добрым, т. е. хорошим кузнецом, знатоком своего дела, вот и шли к нему и из соседних, а иногда из дальних деревень волости. И жил он справно, имел не один дом, а целых три, еще и охотиться любил, да и рыбой тоже промышлял. И при всей его зажиточности его раскулачили частично (если можно так сказать). Забрали один из домов и кое-какую скотину увели со двора. Вступилась за него беднота, потому как не выжить без него, да и ковал он бедному деревенскому люду задаром, никогда никому не отказывал.

И отстояли они своего кузнеца в страшные годы репрессий.

А брат его Алексей сгинул на Кунаже, что в Вологодской области.

Раскулачили Алеху, со всей семьей отправили умирать мучительной голодной смертью.

Так уж вышло, что я случайно побывала на том самом месте, где когда-то стоял Олехин хутор, где он жил со своей большой семьей. отделиться ему посоветовал его брат Василий Яковлевич, напутствовал по-братски: «Поможем Алексей! Стройся».

И Алексей строился, благо умен и трудолюбив был. Землю облюбовал не далеко от Денюгина, на другой стороне реки Унжи, в те края денюгинские по грибы да ягоды ходили. Ой видела я эту поляну, залитую ярким мартовским солнцем. Когда мне сказали, что это Олехин хутор, то ничего кроме любопытства, не промелькнуло в моей голове. Но сейчас, когда я знаю об этом человеке достаточно много и считаю близким, а его трагическая судьба болью отозвалась в моем сердце.

На этой поляне среди леса в далекие 20-е годы кипела жизнь. Мычали коровы, пели петухи, кудахтали куры на насесте. Каждую весну Олеха с сыновьями мял в руках горсть земли, остро пахнущую чем-то особым, пробуждающим к жизни. только по весне так пахнет земля!

Когда он понимал, что время подошло пахать, чувствовал какое-то нестерпимое, ничем не заглушаемое волнение, которое будоражило его изнутри.

Он был крестьянином, настоящим крестьянином. и поэтому поля, которые он вместе с женой и детьми отвоевал у леса, давали хороший урожай.

Потом он поставил мельницу на речке Пеженге, но сам на ней не работал, в разное время на этой мельнице проработало не менее 4-х мельников, когда уже и хутора – то не было, все равно Олехина мельница еще много лет крутила свои жернова, еще долго везли оттуда овсяную и ржаную муку, нестерпимо пахнущую свежим хлебом.

Говорят, что сам Олеха был задумчив, кряжист и любил пошутить. Я знаю его правнуков, они очень похожи на своего прадеда.

Только вот я не могу избавиться от тяжелого ощущения безысходности, когда слышу рассказ племянницы Алексея Яковлевича Нины Васильевны, о том, как погибал он. Как было брошено его исхудавшее тело в огромный котлован вместе с другими репрессированными в этом самом Кунаже. Вот так лишали нас, не побоюсь этого слова – великих людей земли русской. великие труженики, кровью и потом полившие нашу землю ушли от нас в годы репрессий, а потом сгинули на полях великой войны.

«Мамонька, мамонька, - кричала испуганная маленькая Нина, когда открыла двери в сени, а потом резко захлопнула обратно и бросилась бежать к матери, - там покойники пришли, - неподдельный ужас был во всем ее детском личике.

«Да полно, дурра, что ты неладное – то говоришь, не бойся, сейчас поглядим, - успокоила Нину мать и, приподнявшись с лавки, пошла открывать двери.

Там и впрямь стояла тетушка Анна, вся исхудавшая, оборванная, а к ней прижимались две ее дочери.

«В тепло - то они и лезли», - вспоминала спустя годы Нина Васильевна Смирнова.

Один Бог знает, как им хватило сил именно прилезть до родного Денюгина, где их не бросили пропадать.

Василий Яковлевич отдал жене брата одну из двух своих изб, выделил и телушку, и овечку. Так вот и возрождались их мертвых.

И в хорошие годы, и в годы лихолетий – всегда у русского человека было место празднику.

В Денюгине – это Никола Зимний (у нас говорят Микола), да Казанская Летняя.

К празднику готовились, кроме того что стряпали, пекли, еще и до блеска намывали полы, стлали наилучшие половики. Ощущение праздника, его предчувствие, было уже за неделю.

И в доме у Василия Яковлевича готовились во всю. Гостей людно* приходило.

надо и овечку заколоть, студеню наварить, нехудо бы и рыбки к столу, да мало ли дел перед праздником. Ну, а девки, известно что, избу моют, кирпичом натирают некрашеные полы, задышат, заиграют янтаринки светом. кипит работа и в доме у Смирновых. Глядишь, все и готово. Половики постелили, столы поставили. Ну, а после того как у церковь съездят, можно праздновать. Гуляли чаще всего не один день, как полагается устраивали беседы (беседки), где веселилась не только молодежь.

Часто в праздники в Денюгино захаживал и Ефим Васильевич. кузнец с другого конца деревни услышал свистулька Ефима, зашел в избу со словами: «Девки, убирайте половики, Ефимко идет».

А вслед за Ефимом шли акатовские, спешили к дому кузнеца денюгинские, жуковские.

До порядка ни теперь, когда целая изба народу. А Ефим располагался в середине избы. его ондрец по въезду закатил Василий на сарай (часто он у Ефима ломался и приходилось кузнецу его ремонтировать), вот и сейчас внимательно осмотрел, не лопнуло ли чего.

И начиналось представление.

«Гляди-ко, гляди – баба – яга схватила Чивилюшку - то?» - слышался восхищенный шепот.

«Потащила, повезла. За быстрые реки, за крутые горы», - это уже Ефим продолжает свой удивительный спектакль.

Маленькая Нина тоже стояла и смотрела, все ей было интересно, весело.

ну, а когда подросла, и всего –то может лет 15 было, Ефим ей и жениха наворожил, говорит как-то Нининой матери Федосье «Женишок – от у её есть за ровком (т. е. в Акатове), умненький, ходит в дедушкиной шляпе, по калужинам не бродит».

«Дак, буде Борька Жиров из Акатова», - пыталась угадать мать.

«Нет, Васенькой зовут»,- отвечал Ефим.

Тот самый васенька и встретился Ефиму в ночную пору в Денюгинском овраге, и спешил он тогда к своей невесте Нине. вот так предсказанное когда-то сбылось, и по сию пору они вместе, Василий и Нина Морозовы.

Бывал на представлении у Ефима и брат Василия Яковлевича Константин. (Его портрет есть в нашем музее).

Когда я смотрю на портрет Константина Яковлевича Смирнова, написанный Ефимом Васильевичем в 1932 году, то невольно понимаю, почему эта работа так притягивает мой взгляд. Именно в образе этого мужчины видится мне суть настоящего русского крестьянина, землепашца.

Умный пронзительный взгляд его карих глаз заставляет еще пристальнее всматриваться в детали портрета.

Да, его глаза говорят о многом! Непростая, нелегкая прожита жизнь, но из года в год засевал денюгинские поля, из год в год убирал их. Давали они то скудный, то изобильный урожай, но он жил здесь на земле своих предков, растил детей, их у него было десять. все они выросли, поднялись. Воспитывал он их со всей строгостью, как полагается в крестьянской семье. Некогда лениться, всякий с измальства знает свое дело. Это уже потом с годами, помягчел дядя Константин, внуков баловал, да с Денюгинской ребятней на рыбалку ходил, любили они его. Это еще до войны было!

Чувствовал, ох чувствовал Ефим Васильевич войну, в каждой деревне о ней предсказывал. Вот и в Денюгине бывало нарядит лошадями много много народу и приговаривает «Всех лошадей в армию уведут, всех на войну отправят».

А Дунька Грунькина и скажет так: «Ну какая армия. Чего мелет.» Ну, а когда война – то началась, тут и заговорили: «Вишь, Ефим-то чего говорил, правду».

Но и в тяжелые военные годы не отступался Ефим, ходил со своим ондрецом из деревни в деревню, Денюгино, конечно, не забывал.

«Придет в Николу, нарядит наряженками, маски наденет, а мы друг на дружкк смотрим, со смеху помираем, - вспоминает Екатерина Степановна Невзорова 1923 г. р. (в замужестве Крутикова).

А он приговаривает: «Не пачкайте, у меня все чистое».

«А мы вслед за ним песни поем, руками машем, весело всем. Коляда, коляда не пьет ни пива, ни вина, только просит коляда по яичку со двора».

Да, заставлял Ефим улыбаться, кого-то и громко рассмеяться, и уходили куда-то невзгоды и горести, и хотелось жить и любить, и далеко-далеко уходило ледяное дыхание войны.

Как-то уже после войны и Катерине пришлось побывать у Ефима в гостях в Шаблове. Посватался к ней парень из Церковнова, работала тогда она в тех местах, но какое-то сомнение в душе жило. А кто лучше Ефима посоветует! Испекла мама каравай (хоть и сами бедно жили, отец погиб на войне), и пошла Катерина в Шаблово.

Ефим встретил ее хорошо, по-доброму. Была она у него в избе-овине, открыл он дверь, повел на верх. Гостинец взял, сказав при этом: «Давай покушаем, устала небось, голодная. Это теперь ведь мой пирог»,- он улыбнулся и отломил ей полпирога. А насчет замужества заметил: «Терпи год, терпи два и три дак ничего».

Вот и ждала Катерина, послушалась Ефимова совета, а на третьем году посватался к ней Василий Крутиков, денюгинский парень, с ним и шла по жизни, детей - внуков вместе вырастили.

Жили – поживали они в Денюгине вплоть до 1979 года, а в 1981 году деревни не стало.

Но как – то уж очень не хочется расставаться с живым Денюгиным, с его жителями, теперь такими близкими, как Василий Яковлевич, например. Вот он и участникам похода, который проводился в1948 году летом, встретился.

«В конце деревни Княгинино встретили представительного старичка, он оказался хорошим знакомым руководителя, это колхозный кузнец Василий Яковлевич. разговорились. Он дал нам точный адрес местонахождения самородной охры и самородной мумии, о которой многие знают в городе, даже красят полы и заборы, но где она, точно не знают. Со слов Василия Яковлевича мы записали номер квартала, дорогу и расстояние до этого места от д. Денюгина. Поблагодарив, пошли далее».

О многом знали наши старики, многое умели делать многим могли гордиться.

Ефим тоже знал, где находятся залежи охры, сам ходил туда за многие километры, сам делал краски, чтобы потом рисовать картины. Получается, что многие свои картины рисовал Ефим красками, сделанными их охры, залегающей где-то совсем недалеко от Денюгина. Вот так!

Здравствуй, Денюгино!

Речка и ров!

Все закоулочки улиц, дворов!

Горько, что нет больше Денюгина, нет закоулочков улиц, дворов.

Но речка журчит и поет на самом дне Денюгинского рва.

заведующая дома-музея