НИКОЛАЙ ТИМАШЕВ – НАКОНЕЦ-ТО УСЛЫШАННОЕ ПРОРОЧЕСТВО?
Факт неоспоримый – заметно оживился интерес к социальному творчеству русского учёного Николая Сергеевича Тимашева (1886 – 1970). Причина лежит почти на поверхности. Дело даже не в том, что многие теоретические идеи Н. Тимашева, будучи опубликованы на Западе, куда он был вынужден эмигрировать в 1921 году, теперь оказались не просто доступны, но и стали вполне «лакомым кусочком» - особенно специалистам по социологии. Суть дела, как теперь становится ясно, в том, что в своих политических трудах, посвящённых советской России, он оказался значительно проницательнее многих западных советологов и кремлеведов…
За примерами ходить не надо. Даже такой «мастодонт» антикоммунизма как Зб. Бжезинский в 1990 году в книге «Большой провал. Агония коммунизма», вышедшей буквально накануне развала Советского Союза, не рискнул предсказать бурный распад СССР, точнее расценил его как «наименее вероятный». Другой, столь же известный американский специалист по , хотя и не разделял никогда со своим соотечественником его антироссийской брутальности, тоже, кажется, переоценил живучесть коммунизма: «русская революция завершилась лишь со смертью Сталина в 1953 году», и к 1990 году якобы Россия отказалась от доброй половины революционных завоеваний.
Откуда, спрашивается, такая робость и загипнотизированность перед масштабами и долговечностью коммунизма? По-видимому, у западных корифеев, специализирующихся по России, были к этому основания. Гадать не буду. Лучше сказать то, что важно сказать в данном случае. В 1946 году Николай Тимашев, оценивая советский период за 1935 – 1945 годы, пишет и выпускает книгу с названием равносильным вердикту – «Великое отступление». Вердикт убийственный. В течение указанного периода в СССР произошло «великое отступление». Обратить внимание следует на две вещи. Во-1-х, «великое», а во-2-х – «отступление». «Отступление» от чего? Конечно, от коммунизма. Не в 1953, а тем более не в 1991, а в середине 1930-х коммунизм сдох. Невероятно? Но факт!
Но самое интригующее даже не в этом. По словам одного из самых вдумчивых первооткрывателей тимашевского наследия Игоря Голосенко, в этой работе («Великое отступление») за 50 лет до решающих событий пророчески предсказана «перестройка» и закономерный финал СССР. У нас есть свидетельство дочери и сподвижницы Тимашева Татьяны Николаевны Бобринской (Тимашевой), которую трудно заподозрить в семейной экзальтации и которая в «Заметках о своём отце» как раз и пишет об этой буквально пророческой актуальности своего отца: «Недавно я увидела в русской газете статью, перепечатанную из газеты «Возрождение» от 30-х годов. Во вступлении к статье говориться: мысли излагаемые автором [т. е. ], настолько современны, что, кажется, будто статья написана сейчас, в 90-ые годы».
Вопрос естественный и сам собою напрашивающийся: что могло питать эту провидческую актуальность и прозорливость, востребованную через десятилетия? Талант учёного? Да, конечно. Все, кто знал , признавали за ним это достоинство. Но мало ли талантливых учёных в конце концов. Дело, похоже, было не в этом. Попробуем разобраться.
Безусловно, вынужденный бежать из России профессор был в полной оппозиции к коммунистической власти в России. Для Кремля же он был, естественно, «белогвардейцем и черносотенцем». Но по большому счёту интересно другое. Действительно, пикантность состояла совсем в другом. Дело в том, что очень многие русские эмигранты связывали некоммунистическое будущее России чаще всего с внешней интервенцией против советского режима.
Николай Тимашев был из иного политического теста. Он искал факторы внутреннего преобразования Родины. Он видел будущее России в самоочищении от коммунистического греха и соблазна. У нас нет оснований считать, что Николай Тимашев полностью бы разделил со своим тёзкой Николаем Бердяевым философские и исторические идеи последнего, но, похоже, обоих роднило заинтересованное и бережное отношение к России как к живому социальному организму, а лучше сказать, к материнскому телу. В своих воспоминаниях Н. Бердяев писал? «Я относился совершенно отрицательно к свержению большевизма путём интервенции… Я уповал лишь на внутреннее преодоление большевизма. Русский народ сам освободит себя… На меня мучительно действовала злобность настроений эмиграции. Было что-то маниакальное в этой неспособности типичного эмигранта говорить о чём-либо, кроме большевизма». Как и Бердяеву, Николаю Тимашеву претили упования на антибольшевистскую борьбу, «организованную за границей». Известен, например, такой случай. Во время II-ой Мировой войны Тимашев на предложение одного видного деятеля русской эмиграции в США войти в антибольшевистский «Координационный комитет» ответил тому отказом.
Подобная позиция давала Тимашеву привилегию свободного и неискажённого видения российской ситуации. Ум Тимашева поэтому оставался открытым к восприятию всех закоулков российской судьбы-пленницы коммунистической власти. Помноженное на добрый социологический талант это настроение сыновнего отношения к стране, которую Тимашев до конца жизни называл «родиной», наверное, и было «секретом» его недюжинных интуиций, которыми поражает сегодня нас, людей XXI столетия, этот человек, которого не случайно за рубежом считают «одним из самых недооцененных современных социологов».
* * *
Впрочем, обо всём этом можно было бы так подробно и не говорить, точнее разжёвывать. Вдумчивый и любопытный читатель и сам бы без посторонней помощи дошёл бы до этого и даже извлёк бы больше смыслов и выводов, если бы прочёл главный тимашевский труд о советской России – а о нем собственно и речь – «Великое отступление». Повторю. Произведение это вышло в 1949 году в Нью-Йорке. Вышло по-английски. По этой причине назову его на языке издания – «The Great Retreat». По этой же причине многие россияне, скорее всего, его не прочтут. И это речь идёт о книге, которая вышла более полувека тому назад. Была переведена на многие европейские языки и даже на китайский, не однажды переиздавалась и которая, по словам самого Николая Тимашева, была его «первым и настоящим успехом на научном поприще».
* * *
…Пожалуй, первым кто почувствовал, что с коммунизмом в советской России, происходит что-то неладное, был …Троцкий. Оно и понятно. Коммунизм был его самым дорогим детищем. Для его торжества он готов был практиковать (и практиковал) римскую децимацию – расстреливать каждого «десятого» из тех кто, дезертировал с фронтов коммунизма. Самое любопытное, что Лев Давыдович бил тревогу не тогда, когда новая Россия была в военном и экономическом кризисе 1918 –1920 годов, а напротив, в разгар успехов НЭПа. Волю своим чувствам Троцкий даёт в книге, в название которой он вложил всё кокетство своей обиды на Россию. Книга называлась «Преданная Революция». В ней он обрушился на Сталина, который в 1925 году «приступил к подготовке денационализации (привычно говоря, к «приватизации». - А. Щ,) земельной собственности» и который готов был «закрепить за каждым крестьянином землю на десять и даже 40 лет». Троцкий в панике: «Везде чувствуется капиталистический прибой». Самое любопытное, что он даже не отдаёт отчёт насколько он прав в своей панике: «Не стоило для этого производить октябрьский переворот». Естественно, что НЭП заклеймён им как откровенный «оппортунизм» и «самодовольный квиетизм (несопротивление ходу вещей в данном случае.- А. Щ.)»
Коммунистическое отчаяние Льва Троцкого = это пример отточенной чувствительности доктринёра к реальной опасности. НЭП действительно не уместился бы в рамки ленинской ловушки (построить социализм руками капиталистов). НЭП начал уже также выходить из берегов, как зажиточное крестьянство на внешний рынок, минуя монополию партии на экспорт. Точно так же через 60 лет «перестройка» Горбачёва выйдет из-под контроля КПСС и КГБ.
Вот почему Сталин в одночасье меняет ориентацию и становится большим «троцкистом», чем сам Троцкий. Генсек организует свой ГКЧП – год «великого перелома», 1929 год. В этот год при помощи ударных темпов «коллективизации» и «индустриализации» Сталин физически расправился с крестьянской Россией, русской Вандеей. Так что НЭП как «первое отступление» от коммунизма» так и не успел стать полноценным и полномасштабным бегством от жестокой утопии. Сталин и партия спасали свой режим от нэповского рынка и хозяйственной демократии с авантюризмом обречённых. (Троцкий как «барометр революции», как это ни парадоксально, в очередной раз оказался прав: «Оппортунизм превратился в свою противоположность – авантюризм»). За безумие темпов и программы первых лет 1-ой пятилетки последовала расплата.
Воздвигнутые заводы-гиганты не удавалось по-настоящему ввести в строй. Новые прокатные станы простаивали до 40 –45 %времени. Упала угледобыча: половина новых пневматических отбойных молотков бездействовала. Ситуация на транспорте стала откровенно катастрофической: средняя скорость передвижения грузов снизилась до 4,5 км/час.
В 1931 году в ряде регионов начался голод. В 1932 – 33 гг. поднялась новая и еще более лютая волна голода. Умерло от4 до 5 млн. человек Власть буквально начинает звереть. Указ от 7 августа 1932 г. об охране государственной собственности (указ известный в народе как «закон о пяти колосках») стал мрачным символом политического безумия: даже за малочисленное проступок – «вышка», в лучшем случае – «червонец» (десять лет заключения). Всё это походило на агонию. В стране была введена карточная система и паспортный режим. В рядах партии – массовая чистка. Фактически Россия стояла на пороге самоистребления.
Чтобы эта мрачная «перспектива» не стала реальностью власть с 1933 г. судорожно и рывками начинает менять курс. В новейших учебниках по истории России эти отчаянные попытки будут даже названы «неонэпом». Приоткрываются шлюзы для свободной торговли хлебом. В промышленности срочно введена новая оплата труда – сдельная. Политике «больших скачков» был положен конец. «Левацкая» практика прямого продуктообмена окончательно выходит из употребления. Как результат: 1934 – 1936 годы можно считать, по мнению специалистов-историков, «тремя хорошими годами» Если указ 1932 года «о пяти колосках» был изуверским символом репрессивного коммунизма, то Указ 1935 года об отмене карточной системы стал знаком отступления от этого коммунизма.
Лев Троцкий с яростью доктринёра издевался над этим отступлением, называя его «беспорядочным бегством». В дальнейшем мало кто обратил внимание на этот факт. И только Николай Тимашев стал с этого времени прозорливо и одновременно с надеждой собирать всё растущие симптомы отхождения страны от коммунизма. К 1946 году, к моменту выхода в свет книги «Великое отступление», было что с чем сравнить. Если коммунизм времен первых лет 1-ой пятилетки обратил советскую Россию, по убийственному замечанию одного историка, в «общество зыбучих песков», то «Великое отступление» способствовало росту СССР до размеров и состояния «сверхдержавы».
Отступление действительно оказалось «великим» и по ряду позиций беспрецедентным. Были поколеблены многие основы и принципы коммунизма. Страна начала возвращаться к проверенным историей и жизнью «институтам» и «мотивам».
С середины 30-х в СССР власть заговорила вновь о «национальных интересах». С этой целью акцент переносится с интернационализма и перспективы «мировой революции» на заботу о национально-исторических традициях в России. К этому времени власть уже не бредит пожаром «мировой революции, тем более «странной и чудовищной» идеей самопожертвования отсталой Россией в этой борьбе за коммунизм в мировом масштабе. С этого момента Коминтерн начинает влачить сначала формальное, а потом и просто жалкое существование. Выйдя из II-ой мировой войны одним из главных победителей, СССР сам возглавит блоковое противостояние с Западом. К этому времени коммунистическая власть отказывается от большинства доктринальных, «левых» идей. Кремль поворачивается лицом к религии, к семейным устоям, к классическому наследию в русском искусстве и науке. Идея «отмирания государства» сдана в архив. Государство выступает инициатором на всех главных направлениях – в экономике, в обороне, образовании, науке, культуре –духовной и физической. Режим мобилизован сам и мобилизует страну настолько, что может позволить себе непозволительное: заигрывать в демократию, т. е. принять самую передовую, по европейским понятиям, Конституцию – впрочем, конституцию объявленную, как говорят юристы, но не действующую.
Западная демократическая интеллигенция даже по-своему заворожена. Начинается паломничество в Москву как новую социальную Мекку – Л. Фейхтвангер, Н. Беньямин, А. Жид. Представителям русской эмиграции легче. Старая эмиграция за редким исключением (примиренческим порывом «сменовеховцев») не строила никогда иллюзий и убеждена, что знает, вроде бы Россию не понаслышке. Вот здесь-то и важен опыт социологического зрения - а в прочем берите выше, прозрения – Николая Тимашева.
В самый разгар Великой отечественной войны в статье «Сила и слабость России» (1942) он признаёт, что сталинское «Великое отступление» от коммунизма стало источником силы России в борьбе против Гитлера. буквально говорит по этому поводу: «Известно, что пропаганда, в особенности монопольная, свободная от всякой конкуренции, может достигнуть многого. Но всё же, когда она направлена против естественных стремлений человека и против исторической линии развития, пределы её успеха ограничены: так и не создала «нового социалистического человека» упорная пропаганда первых семнадцати лет режима. Иное дело, когда пропаганда направляется в ту же сторону, как естественные стремления и историческая традиция: тогда успехи могут быть колоссальны. Это и произошло в России за последние семь лет. Под влиянием уступок в пользу исторической традиции и сопровождавшей их пропаганды, Россия вновь нашла себя. У русского человека есть опять за что сражаться: и народная гордость, и, хотя бы очень ограниченное, но всё же реальное экономическое благополучие и, главное, надежда на лучшее будущее. Можно с уверенностью утверждать, что в 1933 г. Россия не воевала бы так, как она воюет в 19гг.: тогда, в начале тридцатых годов, вести, приходившие из России, говорили о широко распространённом пораженчестве. Но, начиная с 1934 г., время работало в пользу России».
* * *
Русский социолог Николай Тимашев не пошёл так «далеко» как «сменовеховская» эмиграция (Н. Устрялов, Ю. Ключников, С. Чахотин и другие, которые ещё в начале 1920-х призывали признать советскую власть, будучи уверенными, что она перерождается). Он, скорее, разделял позицию другого знаменитого соотечественника, оказавшегося в эмиграции – Павла Милюкова. В «позитивной» оценке Сталина они были фактически едины: в 1930-ые годы Сталин фактически проделал грязную работу истории, уничтожая большевиков и дух Брест-Литовска в партии.
В последующие годы Н. Тимашев продолжал отдавать отчёт в неприемлемости идеи внешней интервенции как способа освобождения от коммунизма в России. Возможно, он, повторю эту мысль ещё раз, был проницательнее и бережливее в отношении российского материала. Не исключено, что он лучше других понимал, что «антикоммунизмом» заражены высшие круги власти, которые могли бы совершить бескровное возвращение России в свою национальную и мировую историю. Достаточно вспомнить «казус Берии»: похоже, после смерти Сталина именно самый опытный и кровожадный коммунист Лаврентий Берия радикальнее всех намеривался расправиться со сталинским наследием, но «полукоммунисты» из окружения Хрущёва ещё радикальнее расправились с опасным «конкурентом».
* * *
Всё же свои же реальные и демократические надежды на внутреннюю эволюцию России в лоно современной цивилизации (коммунизм он вместе с Арнольдом Тойнби называл случаем «абортивной цивилизации») Н. Тимашев связывал со ставкой на процесс конвергенции двух систем. Суть дела такова: Россия (советская и особенно досоветская) это не сирота и не подкидыш в семье современных европейских государств. Наоборот, она самодостаточна и способна оплодотворить современную цивилизацию. Отсюда и пафос конвергенции – переплетения достижений Запада и России в ткань единого индустриального общества.
Обычно авторство этой теории приписывалось западным корифеям, у которых мелодия конвергенции звучала, скорее, как похоронный марш для советской России, чем свадебный марш Мендельсона. В этой связи как раз любопытнее и справедливее вспомнить авторские права на идеи о конвергенции как преодолении коммунистического тупика были высказаны в более заинтересованной и человеческой редакции именно нашими соотечественниками за рубежом. В этой связи упоминают Питирима Сорокина (1889 –1968) , который в 1ые годы начал высказываться о перспективе мира в духе конвергенции двух систем. Но фактически пионером идеи мирного врастания советской России в цивилизационное сообщество был именно Николай Тимашев, который еще в программной работе «Россия и Европа» (1948) говорит как о довольно скорой перспективе возвращении России в правовое и духовное лоно Европы.
* * *
…Реальное экономическое развитие событий в посткоммунистической России – увы - пошло в большей части по «катастрофическому», чем «эволюционному» (как, например, в Китае) сценарию. В результате страна оказалась на грани деиндустриализации, депопуляции и других опасных симптомов. В значительной степени вина за это ложится на КПСС, которая не сумела авторитетно и легитимно распорядиться своим главным ресурсом государственной власти и перестроиться (опять же как КПК в Китае) на парадигму «рыночной экономики». Частично можно винить и новых демократических руководителей России, которых ответственными «государственниками» тоже не назовёшь.
К чести русской политической традиции можно отметить, что среди наших соотечественников были выдающиеся учёные, которые принципиальную и непримиримую позицию по отношению к коммунизму могли сочетать с трезвым пониманием того, что и в советской России, не меняя коммунистической вывески, делалось многое из того, что требовал здравый смысл и безопасность России – родины, одной на всех русских, на всех россиян. Николай Сергеевич Тимашев – один из этой плеяды соотечественников, чья звезда только начинает подниматься из-за горизонта забвения, обогащая арсенал нашего всё ещё скудного социального и исторического воображения…
АЛЕКСАНДР ЩЕЛКИН
Опубликовано в книге: . Россия возвращается к своему будущему. Катарсис отечественного кризиса.— СПб: «Борвик полиграфия», 2002. —134
