Россия: трудный путь к цивилизации

ГУРЕВИЧ Павел Семенович,

доктор философских наук, доктор филологических наук, профессор,

зав. кафедрой психологии РГТЭУ.

Тел. (4дом.). E-mail: [e-mail].

РОССИЯ: ТРУДНЫЙ ПУТЬ К ЦИВИЛИЗАЦИИ

Русский философ Сергей Булгаков () побывал на выставке скульптора Анны Голубкиной (). Скульптуры произвели сильное впечатление на мыслителя. Как заметил философ, будто веяние духа носится над толпой. Становятся слышны биения собственного сердца, какие стоны и жалобы тихим шепотом стелются по залу. И в душе каждого невольно оживает собственная, никогда не умолкающая, а только затихающая тоска, как русская даль, плачущая и сиротливая как заунывная русская песня. Хватает за сердце эта исповедь в мраморе и гипсе, излияния скорбного и страстного, сурового и нежного, унылого и верующего женского сердца.

Историю России можно представить как летопись цивилизации, которая обладает общими чертами и особенностями и по отношению к европейской цивилизации, и по отношению к традиционным цивилизациям Азии. Россия занимает особое место на рубеже между Востоком и Западом. Поэтому можно указать на общее и особенное в ее развитии, раскрыть самобытность российской истории.

Влияние географического фактора на историю бесспорно. Нельзя понять историю страны без учета ее географических условий. Российский историк () писал: «Взаимная близость главным речных бассейнов равнины при содействии однообразной формы поверхности не позволяла размещавшимся по ним частям населения обособляться друг от друга, замыкаться в изолированные гидрографические клетки, поддерживала общение между ними, подготовляло народное единство и содействовала государственному объединению страны»[1].

Россия всегда отличалась неимоверностью своих пространств и малостью населения на этих просторах. Люди просто физически были не способны освоить и цивилизовать эти пространства. Именно поэтому самобытные русские мыслители от Петра Чаадаева до Николая Бердяева постоянно обращали внимание на географический фактор как на важное препятствие на пути цивилизации России.

Философское осмысление путей России – одна из ключевых тем и проблем русской и западной мысли. Попытки очередного новейшего переосмысления накопленного Россией опыта значительны и неизбежно включают в себя поиски русской идентичности, то есть выявления специфики национального характера, национальной истории.

Круг вопросов здесь чрезвычайно широк. Философы рассматривают отношение России к Западу. Они видят в российской истории противостояние стихийных элементов цивилизационно организующим. Многие специалисты озабочены тем, что выявить присущую России «картину мира», способ восприятия реальности. Указывают также на роль степного фактора, который мешал верховенству права и закона. Философы не обходят вниманием и феномен насилия, который постоянно «обеспечивал» цивилизационные срывы в России.

Многие исследователи обратили внимание на своеобразие российского демократизма, который неизменно приводил к тирании. Указывают также на то, что в России нет настоящей бюрократии, зато обнаруживается засилье чиновников. В нашей стране, отмечают философы, не сложился цивилизационный механизм поколений. Наконец, отмечают факторы, которые мешают буржуазному предпринимательству.

Специфику положения России определяет ее географическое положение между Европой и Азией, миром постоянного преобразования и миром традиции. Тип хозяйства, который сложился в России, требовал коллективных усилий. Вырубить лес или вспахать землю легче не одному человеку, а нескольким семьям. Поэтому в среде русских индивидуализм развился слабо. Зато приобрел особое значение коллективизм, с которым обычно связывают душевность, сочувствие, широту души русского народа, способность к самопожертвованию. Среднестатистический англичанин, чьи, казалось бы недавние, предки казнили голодных детей за украденные булки, вряд ли мог понять, почему сердобольные русские крестьяне потчевали чем Бог послал по арестантским трактам закоренелых преступников. Каторжникам несли еду, а за убийц молились. Да и во время Отечественной войны, свидетельствует писатель А. Лиханов, русские женщины всматривались в лица пленных немцев, который вели под конвоем, а потом протягивали им хлеб. Для пленных это было потрясением[2]. Не понять европейцу, отчего на Руси издревле почитались юродивые.

Николай Бердяев писал: «Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира»[3]. Но какой части души отдать предпочтение? Подводя итоги петровским преобразованиям, Екатерина II в «Наказе» объявила своим подданным: «Россия есть европейская держава». Европейские принципы жизни действительно во многом органичны России. Но в то же время Александр Блок восклицал:

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами!

Разумеется, кроме почтенного язычества, Россия пережила и вторичную варваризацию во время монголо-татарского нашествия. Это глубоко врезалось в память русского народа. Понятное дело, речь идет не только о том, что русские много восприняли от завоевателей. Некоторые исследователи полагают, что деспотизм царского самодержавия – это прямое следствие монгольского ига.

Когда говорят о своеобразии русского пути, о трудностях, которые сопутствуют постижению русского национального характера, неизменно цитируют Федора Тютчева:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить,

У ней особенная стать,

В Россию можно только верить.

Однако постижение любого национального характера – трудная задача. В этом отношении Россия не является исключением. Конечно, многое в его истории кажется загадочным, труднообъяснимым. Однако это вовсе не означает, будто Россию «умом не понять»

Каким образом культурные и религиозные традиции восточного и западного христианства дополняют друг друга и нуждаются друг в друге? Восточный и западный типы мышления и порожденные ими общественные институты ведут свое происхождение от различных религиозных традиций. «Русская философия всегда понимала себя одинаково, - пишет современный американский исследователь Клинтон Гарднер, - она знает то, что Западу неведомо, но что нужно ему и всему роду человеческому. Русская философия знала в глубине сердца, что Восток сумел сохранить такое понимание христианства, истины и действительности, которые вообще либо неизвестно, либо игнорируется на Западе. Великая русская литература XIX в. возникла для того, чтобы возвестить эту истину»[4].

Русская культура уходит своими корнями в жизнь русского народа. Она развивалась из осмысления русскими людьми их христианско-православного наследия. Но до начала XIX в. она еще не могла выразить себя в формах собственно философских. Ведущим представителем возникшей, наконец, философии стал Алексей Хомяков (). Русские мыслители выступили против западного эгоистического мышления. В противоположность европейскому возвеличиванию «я» восточное укоренено в «мы». Оно отвергает подчеркивание индивидуализма и личности и тяготеет к коллективности.

В русской культуре постоянно обсуждаются вопросы, которые не потеряли своей актуальности и сегодня. «Действительно ли Западная Европа – это «страна святых чудес» и в самом ли деле ныне там «ложится тьма густая» ()? Надо ли противопоставлять Богу христианскому русского Бога», который есть «Бог голодных, Бог холодных, нищих вдоль и поперек» ()». Справедливо ли утверждение, что «умом Россию не понять» и благословил ее Царь Небесный ()? И хорошо ли, что она в рабском виде? Можно ли в Россию верить или – без усилий новой христианизации – на ней можно «поставить крест»?

Извечен спор между славянофилами и западниками. Славянофильство – это направление, сторонники которого настаивали на самобытном развитии России, на религиозно-историческом и культурно-национальном своеобразии нашей страны. Славянофилы стремились доказать, что славянский мир призван обновить Европу своими экономическими, бытовыми, нравственными и религиозными достижениями. Они вели ожесточенную критику западничества.

Западники, напротив, исходили из возможностей построения общепланетарной цивилизации. Поэтому они считали неизбежным для России повторение европейского пути развития. Приверженцы западничества отвергали идею «избранности» России. Они полагали, что Россия, к сожалению, плохо воспринимает уроки Европы, медленно движется в сторону цивилизации. Отсюда призывы к усвоению не национальных, а общечеловеческих ценностей.

Однако важно подчеркнуть, что противостояние западничества и славянофильства – это органическое проявление русской культуры. Они представляют собой единый феномен в истории страны, поскольку имеют общие истоки. Трудно представить себе славянофильство без западничества в той же мере невозможно охарактеризовать общечеловеческое начало русской культуры без спора со славянофильством. Такой феномен – слияния и расхождения двух разграничительных мировоззренческих установок – не имеет аналогов в истории. Он органично характерен для России.

Почему Россия так трудно осваивала европейский опыт? Отчего многочисленные попытки преобразования России оказались во многом тщетными? Важно прежде всего выделить четыре особенности, которые определяли рождение Российского государства. Два фактора позволяли Росси легко войти в Европу. Это, во-первых, призвание варягов. Было ли оно на самом деле или так назвали потом норманнское завоевание? Во всяком случае можно утверждать, что славянские и некоторые соседние северные племена составили впоследствии основу государства под названием Русь. Они находились под влиянием Запада. Важно также и то обстоятельство, что пришедшие варяги остались на этой земле не как собиратели дани, а как ее жители, и стремительно ославянились.

Другой факт – крещение, принятие христианства. Несмотря на особенности православия, они является христианской, то есть европейской религией. Русь, которая находилась на распутье между Западом и Востоком, Европой и Азией, могла выбрать и другую религию. Однако она обратилась к Византии, с которой ее связывали торговые и культурные отношения. В это время Византия была самой цивилизованной частью христианского мира. Крещение связало Русское государство не только с Византией. Русские князья стали еще активнее вступать в родственные отношения с королевскими дворами всей христианской Европы.

Принятие христианства обеспечило разрыв с теми культурными сценариями, которые связаны с буддизмом, индуизмом, мусульманством. Православие оказалось той духовной силой, которая скрепляла русские княжества и содействовала их объединению, чтобы выстоять против давления Востока и Запада. Крещение Руси в 988 году позволяло наряду с православием принять достижения Византии, которая была тогда лидером европейской цивилизации.

Но можно назвать два других фактора складывания Российского государства, которые мешали общеевропейскому единству. Это географический фактор: степная структура Древней Руси и завоевание ее монголо-татарами. Отсутствие резко обозначенных естественных границ, бескрайность простора всегда позволяла людям искать лучшей доли, не устраивать свой дом навечно в одном месте. писал: «Исторически Россия, конечно, не Азия, но географически она не совсем и Европа. Это переходная страна, посредница между двумя мирами. Культура неразрывно связала ее с Европой; но природа наложила на нее особенности и влияния, которые всегда влекли ее к Азии или в нее влекли Азию».

Монголо-татарское завоевание Руси во многом определило дальнейший характер развития России, Славянофилы писали, что в Западной Европе история складывалась как результат взаимного сожительства двух племен: завоеванных и завоевателей, к примеру, галлов и французов. Россия же устроилась самобытно, на собственной основе. Но так ли это на самом деле? Если утверждать, что варягов пригласили на княжение сами славяне, то уж татар никто не звал.

По мнению , наши необъятные просторы поглотили татар и спасли нарождающуюся европейскую цивилизацию. Россия оказалась форпостом между степной Азией и Европой. Но для самой России это не прошло бесследно. Золотая Орда, которая в течение нескольких столетий определяла социальные и политические отношения на Руси, наложила свой отпечаток на культурный облик страны. Вот почему России трудно снова стать частью Европы.

в книге «Россия и Европа» ставит вопрос и в другой плоскости: а как Европа относится к России? Он отмечает: Европа не признает нас своими. Он видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как происходит с Китаем, Индией, Африкой, большей частью Америки[5].

В чем дело? Европа инстинктивно чувствует, полагает Данилевский, что под верхним слоем культуры лежит крепкое, твердое ядро, которое не растолочь, не размолотить, не растворить. Это ядро имеет силу и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью. Итак, причина отвержения России Европой лежит в неизведанных глубинах тех племенных симпатий и антипатий, которые составляют как бы исторический инстинкт народов. Это бессознательное чувство заставляет Европу не любить Россию. Все самобытно русское и славянское кажется ей достойным презрения. Искоренение его составляет, стало быть, для Европы священнейшую обязанность и истинную задачу цивилизации.

Но справедливы ли эти чувства? Суждено ли этим предрассудкам исчезнуть? По мнению Данилевского, Россия к Европе не принадлежит. Она не питалась теми корнями, которые черпали пищу из глубины германского духа. Данилевский спрашивает: но разве Европой не выработано окончательной формы человеческой культуры, которую остается только распространить по лицу Земли, чтобы осчастливить все племена и народы?

По мнению Данилевского, именно культурно-исторические типы являются положительными деятелями в истории человечества. Процесс исторического развития происходит в России совершенно иначе, чем в Европе. Главный вывод русского философа таков: славяне не предназначены обновить весь мир, найти для человечества решение исторической задачи. Они представляют собой особый культурно-исторический тип, рядом с которым может иметь место существование и развитие других типов.

После XIX в. Европа, как считает В. Шубарт, совершенно отвратила свой взор от русского Востока. Все сильнее проявлялась национальная гордыня западных народов, уже не желавщих заимствовать что-либо у других культур. Россия была для Запада страной, духовные ценности которой оставались столь же невостребованными, как и богатства ее недр.

Шубарт обращается к самопознанию Европы. Но он осуществляет этот процесс путем контраста. Русские и европейцы являют по отношению друг к другу «совершенно другой мир». По мнению Шубарта, в нынешнем своем виде проблема Восток-Запад предстает как грандиозная проблема обновления человечества, как возможность одухотворения Запада Востоком, как призыв к восстановлению первоначального единства расколотого человечества, как задачу созидания совершенно нового человека.

По мнению русского философа Ивана Киреевского (), русскому человеку свойственны смиренность, спокойствие, достоинство, внутренняя гармония человека, выросшая на традициях Православия. Русский человек не выходит из себя от умиления. Напротив, он обращает особое внимание на сохранение трезвого рассудка и гармоничного состояния духа.

Шубарт считает, что с татаро-монгольским игом не идет в сравнение никакое другое явление в европейской истории. Все народы, будучи долго порабощенными, обнаруживают в виде общего признака ущербность правосознания. Испытав слишком много бесправия, они теряют веру в нравственную и практическую ценность права. С исчезновением чувства свободы исчезает самоуважение и смысл личной ответственности. Рабы лишь отбывают поденщину, но они не выполняют своего долга[6]. Русская история дает бесчисленные примеры угнетения и унижения достоинства людей. После монгольского нашествия в начале XIII в. монголы добились от русских князей повиновения, выплаты дани и военной поддержки на ближайшие полтора столетия. Когда монголы потеряли свою власть, Московское государство расширилось, и его цари стали распространять свое деспотическое господство на всех своих подданных.

Постепенно, начиная приблизительно с конца XV в. русский крестьяне оказались закрепощенными феодалами-землевладельцами. С конца XVI в. огромное большинство русского сельского населения были рабами государства и не могли освободиться от этого принудительного рабства до крестьянской реформы 1861 г. Почти три десятилетия советского периода русской истории принудительный труд был нормой жизни миллионов узников в концентрационных лагерях.

Современный американский психоаналитик Даниэл Ранкур-Лаферрьер пришел к выводу о мазохистском характере русского народа. Он ставит вопросы: какие особенности психического склада русских позволяют им выживать, несмотря на то, что они постоянно ощущают себя жертвами? А может быть, им вообще присуще некое тайное желание страдать вплоть до самоуничтожения? «Русской душе, - пишет психоаналитик, - присуще нечто гораздо большее, чем просто мазохистский аспект. Но все же мазохизм является е неотъемлемой частью. Он пронизывает эту душу, психику, культуру, начиная от принесения себя в жертву в общинах старообрядцев и кончая самопожертвованием интеллигенции XIX в.; от странного поведения юродивых до ужимок Ивана-дурака; от терпимости женщины к оскорблениям мужа до приятия железной воли коллектива»[7].

Всякие обобщения условны. Конечно, можно, опираться на факты русской культуры, показать жертвенность русского народа. Однако нет сомнения в том, что есть возможность в такой же мере утверждать, что русский народ по психологическому складу садист. Разве в истории России не было деспотов и тиранов? Откуда, вообще говоря, вербовались палачи, истязатели, убийцы?

Шубарт, в частности, делает вывод: революционное движение, от Герцена до Ленина, в своей своеобразной истории, полной страданий и почти религиозной одержимости, было направлено против не свойственного русским западноевропейского и сугубо азиатского духа, который оно было призвано окончательно сломить. Без монголо-татарского нашествия не было бы русской революции!

Русской культуре, по мнению немецкого философа, свойственен мессианский дух. Иначе говоря, русские всегда думали о себе как о народе, который призван историей совершить нечто небывалое. Для русского народа, как и для дохристианских иудеев, характерна близость религии и истории. Из бездны страдания бьет первоисточник ненависти к жизни, которая обнаруживается в русской душе одновременно с глубокой любовью к земле.

Сравнивая европейцев и русских, Шубарт подмечает: для западного человека нет ничего ненавистней, через переворот и хаос. Он в такой же степени избегает революций, с какой русский с нетерпением ждет их. Русского больше вдохновляет картина развала, нежели забота о сохранении традиций. Европейца вполне устраивает мир. Он в нем уютно обживается и цепко держится за земные блага. Он – реалист. Русский же мало ценит мир. Внутренне он не привязан ни к чему. Ничто не удерживает его надолго.

Шубарт отмечает, что русский всегда ощущает близость Бога, и это дает в решающие мгновенья спокойное чувство вечности. Он во всем полагается на сверхчувственную силу, которая организует собой изнутри всю земную жизнь. Конечно, о религиозности русского народа после опыта насильственного уничтожения религии в нашей стране можно говорить лишь с некоторым сомнением. Вряд ли также можно без сомнения утверждать вслед за Шубартом, что русского человека поддерживает живое, вселенское чувство всеобщности.

Разумеется, всякие философские и психологические интуиции нуждаются в проверке. Мы сослались на Шубарта только потому, что его взгляды дают возможность понять русскую культуру извне, глазами немецкого философа. Тем не менее можно сказать, что Россия действительно своеобразна и непохожа на другие страны. Это неоспоримый исторический факт. Такое своеобразие от славянской крови до славянской души, не похожей ни на монгольство, ни на романство, ни на германство. Славянская кровь смешалась с кровью азиатских и европейских народов. «Наше своеобразие, - считал русский философ Иван Ильин, - от нашей природы, от климата, от равнины, от отсутствия близкого моря, от рек, от погоды, от почвы и от растительности; и от далекого расстояния по пространствам. Мы сами не знаем, когда и как мы вжились в нашу природу и вжили ее в себя. Но получили мы от нее много: и страстность, и созерцательность, и неуравновешенность, и свободолюбие, и склонность к лени, и братскую спайку»[8].

Ильин говорит братской спайке. Это действительно черта русского народа. В русской философии выработалось даже своеобразное понятие - соборность. Она понимается как единство во множестве. Иначе говоря, речь идет о духе коллективизма. Другие течения христианства требуют от человека послушания и покорности. Они, с другой стороны, культивируют индивидуализм. Понятие соборности синтезирует эти две крайности.

Соборность предполагает нравственное единство коллектива. Но здесь есть и пространство для проявления личности. Этическая общность служит основой индивидуальных действий. Человек отказывается от своеволия и сознательно подчиняется религиозной общине. Такая вера не разъединяет людей, а сплачивает их, направляет в сторону общей нравственно-практической жизни.

Национальная идея – это одухотворенная интегративная, идея национального самосознания. Она выражает судьбу данного народа, его предназначение и мобилизует огромную национальную энергию для реализации поставленных целей.

Русская православная церковь рассматривала русский народ в качестве уникального хранителя и проповедника православной веры, обреченного на страдания во имя очищения всего человечества. Так, например, родилась идея «Москва-третий Рим». Русские философы полагали пытались осмыслить конкретную политическую ситуацию, в которой оказалась Россия во второй половине XIX в. Мыслители разных ориентаций выдвигали идею о том, что Россия служит своеобразным щитом, который разделяет Восток и Запад. Россия мыслилась как начало, которое способно объединить Восток и Запад.

Н. Бердяев подмечал, что русская религиозность носит соборный характер. Христиане Западе не знают такой общности, которая свойственна русским. Все это черты, находящие свое выражение не только в религиозным течениях, но и в течениях социальных. У русского народа нет такой любви к историческому величию, которым пленены народы Запада. «Нужно помнить, - писал Бердяев, - что природа русского человека очень поляризованная. С одной стороны – смирение, отречение; с другой стороны – бунт, вызванный жалостью и требующий справедливости. С одной стороны – сострадательность, жалостливость; с другой стороны – возможность жестокости; с одной стороны - любовь к свободе, с другой – склонность к рабству»[9].

В 1997 г., а затем перманентно и в другие годы, в том числе и сегодня, обсуждается возможность сформулировать национальную идея, которая могла бы воодушевить все слои населения и вывести страну из кризиса.

Может ли Россия стать капиталистической? Ответ вроде бы наивности прозрачен: у нее нет теперь другого пути… Будет частная собственность, развернет свои потенциал рынок. Со временем появится в родной деревне капитал, и тогда – прощай размытый и несбыточный идеал социализма! Усилия реформаторов в России направлены именно к этой цели. Пускай возродится дух частной инициативы!

Однако впору задуматься: отчего благие намерения не оборачиваются реальностью? Возможен ли рынок в стране, где верховенствует православие, вообще отвергающее ценности накопления и гордыни? Насколько приемлем для страны дух либерализма, то есть утверждение культа индивидуализма, если русская культура по своему духу соборна?

В философии давно укоренился вывод, будто либерализм порождает демократию. Разумеется, современная демократия получила мощный импульс от либеральной концепции человека, общества и политики. Однако может ли либерализм найти опору в стране, где, как уже отмечалось, огромные пространства, где трудно обойтись без регулирующей роли государства.

Надежды радикальных реформаторов на то, что рынок может решить все вопросы, которые сложились в экономике, не оправдались. Безусловно, без рынка нельзя строить цивилизованное общество. Но возможности рынка не абсолютны. В цивилизованных странах это древнее изобретение дополняется совокупностью других мер. В частности, экономическое развитие направляется государством на основе продуманных и взвешенных рекомендаций.

Злободневно ли при нынешнем повороте событий в нашей стране, когда усилия реформаторов привели к катастрофе, говорить о либерализме? Либерализм в широком значении – это интеллектуальная и нравственная установка на такую организацию общественной жизни, которая построена на признании политических и экономических прав индивида в пределах, ограниченных действием законов. В этом значении либерализм стал доминирующим типом политической культуры Запада.

Совсем недавно мы толковали о том, что Россия обречена на либерализм. Всякий иной вариант будущего воспринимался как немыслимый. Усилиями культурологов, философов, социологов, публицистов и политиков неожиданно свалившееся на нашу страну либеральное сознание было мгновенно расщеплено на лозунги. В то же время в условиях демократии, когда всякие преобразования опираются на общественное мнение, обнаружилось, что большинство людей в России далеки от либеральных идей. Во время выборов они демонстрируют приверженность идее сильного государства, имперской деспотии, национального мессианства. Стало быть, в России возможны и другие пути экономических преобразований, которые связаны с укреплением государства.

В последнее время мы так много говорим о том, как должна выглядеть наша страна, какие достижения в ней возможны. Толкуем об идеальном социальном устройстве. Но не очень понятно, как туда спарашютировать. Лермонтовский Демон обещал Тамаре «сны золотые навевать». Актуально ли такое стремление в международном масштабе? Достославное предсказание графа Бенкендорфа, который отвечал при императоре Николае I за тайную полицию и за идеологию: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать самое смелое воображение». Действительно, смелое воображение оскандалилось.

Разумеется, на протяжении тысячелетия, которое существует Россия как государственно оформленное целое, этот строй менялся, как менялись общественно-политические структуры. Но все же какие-то коренные особенности оставались, в зависимости от ситуации играя то положительную, то отрицательную роль. Если верить отечественным романтикам (славянофилам и пр.), то такими особенностями являются общинность, соборность и крепкая православная вера. В 30-е годы прошлого века, когда европеизм уже слишком сильно “заразил” русское общество, этот романтический взгляд обрел каноническую официальную формулу: православие, самодержавие и народность. Три кита, на которых, казалось, вечно стояла и будет стоять Россия, стоять неколебимо. Так мы тогда попытались отделиться от Запада. В эпоху недавнюю, эпоху более плотного железного занавеса, триада превратилась вроде бы в диаду: партийность и народность. Но суть была та же: роевое, общинно-государственное начало в противовес “гнилому индивидуализму Запада”.

Если же обратиться к тем, кто выражал самокритику культуры (Чаадаев и др.), не отрицая ее специфики и самобытности, мы увидим картину более мрачную, но тоже опиравшуюся на конкретные факты, а именно: склонность к отречению народа от своих прав, полное подчинение личности государству, а в моменты народных возмущений - дикий произвол, побеждаемый еще более лютым государственным произволом, сызнова приводящим народ в рабское состояние. Из недавних исторических вариаций на эту тему можно напомнить Октябрьскую революцию и гражданскую войну с их лозунгом (по свидетельству Питирима Сорокина) “все дозволено”, на смену которым пришла большевистская тирания, невиданная даже в российской истории, наглядевшейся тиранов.

Разумеется, каждая по отдельности, эти точки зрения вполне односторонни, но они, в общем-то, прекрасно взаимодополняются. К примеру, в ситуации сегодняшней “свободы” больше всего жалоб на распад общинных, коллективистских связей, войну всех против всех, как оно было и в Европе в период первоначального накопления капитала. Человек отделился от государства, и выяснилось, что никакой он не общинник, если не считать общиной мафиозные структуры. Рухнул общественный порядок, а апологеты “неособорности” способны только проливать слезы да мечтать о “крепкой власти”, наподобие сталинской, которая живо бы всех вновь вернула в коллектив, или, если исходить из нынешних идеологических реалий, в “православно-коммунистическую общину”.

Стоит, однако, обратить внимание на историко-культурные причины, породившие такое состояние дел. По мнению большинства русских историков, культурологов, философов истории (как романтиков, так и реалистов) тип государства, тип социокультурных отношений, который в той или иной степени продолжается доселе, сложился на рубеже XV-XVI вв. То есть тогда, когда с помощью татар произошла “московизация” Руси (Г. Федотов), затем татарская власть слабела, была отброшена и образовалось не похожее на западноевропейские (хотя примерно в то же время) централизованное государство. Поколебленное реформами Петра и последующей европеизацией, оно было реанимировано большевиками. Его называли “государством правды” (М. Шахматов), “тоталитарным государством” (Н. Бердяев), “народной монархией” (И. Солоневич), суть же его в следующем.

Все права были у верховной власти, подданные имели только обязанности, но они мирились с этим, поскольку их вынуждали к тому два обстоятельства социально-психологического характера, роль которых в истории много больше, чем мы традиционно считаем. Во-первых, преобладающим моментом была психология осажденной крепости: кругом враги (так оно и было), природных преград никаких, крепость можно построить не из камней (еще С. Соловьев подчеркивал, что в отличие от Европы Россия - страна деревянная, а дерево, как известно, плохая защита, оно горит), а из тел жителей этой крепости (Ф. Нестеров). Поэтому личность не ставилась ни во что, надо всем преобладали интересы государства. Именно этот архетипический фактор народной психологии столь удачно использовали большевики, объявив страну в кольце буржуазной осады. Во-вторых, изолированность и связанный с ней мессианизм. Менялись цари, менялись социальные структуры, но чувство изолированности и мессианизма оставалось.

Возникло оно, возможно, как результат византийского наследия, которое через Балканы (Сербию и Болгарию, неудачно претендовавшую на роль Третьего Рима) утвердилось в России, единственной политически независимой стране с православной верой. Отрезанные татарами от Европы, идеологи российского православия охотно принимали восхваления униженных и разгромленных греков, болгар и сербов, уверявших московитов, что они одни являются спасителями подлинного христианского благочестия. В момент освобождения от многовекового ига это падало на весьма восприимчивую почву и льстило национальному самолюбию.

Мессианизм претерпел всевозможные модификации и метаморфозы, но пафос остался: мы потому одиноки (но могущественны), что несем свет вечной истины, ибо одиночество - родовое свойство пророков. Не случайно те же большевики так легко отвергли западноевропейский опыт пролетарского движения, наконец-то вроде бы с полным основанием призывая Запад учиться у страны “победившего социализма”. Это мессианистическое безумие, начиная с Достоевского, приобрело адептов в широком кругу русской интеллигенции, пусть даже не принимавшей православия или революционаризма, но все равно верившей, что нечто пророческое сейчас совершается именно в России. Например: И ты, огневая стихия,

Безумствуй, сжигая меня,

Россия, Россия, Россия

Мессия грядущего дня!

Это из стихотворения Андрея Белого “Родине”, написанного в августе 1917 г. Их этих факторов вырастал российский утопизм, т. е. склонность к футуризму, будетлянству: от Чаадаева и Герцена до Федорова, Хлебникова и Маяковского. Что это значит? Это значит неприятие жизни сегодняшней и даже завтрашней во имя жизни послезавтрашней. Таков был один полюс - высокой мечты и жажды всемирной гармонии.

Через призму антропологии рассуждает Розанов о русском народе – сострадательном, невоинственном и добром. Ему суждено преобразовать мещанскую бездуховную западную цивилизацию. Осмысление своеобразия национальной истории и психологии определило и мессианские взгляды Бердяева. Он видел смысл русского мессианства не в гордыне самоутверждения, а в жертвенном горении духа, в духовном порыве к новой жизни. Речь шла об обожении тварного мира и всего космического вселенского дома. Как же это совмещалось в персоналистической установкой философии Бердяева?

Забота требует самостоятельной деятельности, муравьиной хлопотливости в построении собственного дома, труда на себя, что предполагает в культуре независимую личность, которая так и не смогла выработаться в общей массе российского народа, всегда трудившегося на “чужого”: на татар, на казну, на царя, на бар, на партократию. Неумение, непривычка строить сегодняшнюю жизнь приводит к желанию жить “настоящей минутой” (пока “не отобрали” заработанное), не думать о перетекании сегодняшнего дела в завтрашнее (новый хозяин - новые приказы: а сам себе не хозяин), т. е. в реальное будущее, а потому возникают мечты об утопическом прыжке через время, через века, где получат оправдание и сегодняшние бессмысленные страдания и нелепица жизни. Такова российская “неевклидова математика”, преодоление мира, где “все противоречия вместе живут” (Достоевский), идея “единого мига” (так подробно прослеженная у своих героев тем же Достоевским), предполагающая добиться всего не постепенным многолетним трудом, многовековым развитием, а разом - прыгнув через столетия. Только такой мечтой о будущей всеобщей счастливой и равной жизни можно утешить рабов, к тому же и не знающих иного состояния, кроме принудительной общинной уравниловки. Поэтому и вроде бы осуществленная мечта оборачивалась новой модификацией рабства (как у Шигалева: “все рабы и в рабстве равны”), оставаясь жить в народном сознании в качестве мифической реальности, воображенной духовной соборности, “подлинного равенства” и коллективизма.

[1] Ключевский русской истории. Соч. в 9-и тт. Т. 1. М., 1904. – С. 30.

[2] Литературная газета. – 2010. – № 35. – С. 14.

[3] Бердяев идея. – М., 1997. – С. 18.

[4] Гарднер Клинтон. Между Востоком и Западом. М., 1993. – С. 40.

[5] Данилевский и Европа. М., 1991.

[6] О закате Европы и призвании России. М., 1997.

[7] Ранкур-Лафферьер Даниэль. Рабская душа России, Проблемы нравственного мазохизма. М., 1996.

[8] О русской природе.

[9] Бердяев . М., 1991. – С. 40.