«Я хочу, чтобы Родина моя была моей любви

достойна»

Стрела НТС № 000 от 01.01.2001г.

Валерий Сендеров

«Я хочу, чтобы Родина моя была моей любви

достойна»

«... стоит подумать о единых учебниках истории России для средней школы, рассчитанных на раз­ные возрасты, но построенных в рамках единой концепции, в рамках единой логики непрерывной российской истории, взаимосвязи всех её этапов, уважения ко всем страницам нашего прошлого».

(Из выступления Владимира Путина)

Свершилось. Цели ясны, задачи определены. И ес­ли бы лишь властью — нам ли привыкать топить в анекдотах очередной всенародный антиалкогольный или антитабачный порыв. Но на сей раз — анекдотов не будет. Пляски очередных переименований Царицы­на — не путинская инициатива. В лучших традициях демократий Путин лишь подстраивается в хвост низ­шим инстинктам борзеющего народа. (Ах, нет, нет: не народа, «электората», «избирателя» — в подмене слов светится какая-то остаточная стыдливость демокра­тического жаргона.) Но дело не в словах. Дело в самих инстинктах. В бетонной нераскаянности — стержне­вой заповеди национализированного православия; в замоскворецком самодовольстве; в хамоватом не­вежественном презрении ко всему чужому... Против последнего, впрочем, Путин всё ещё пытается высту­пать. Но недолго осталось. «Всё это наши, ..., предки построили! А не всяких чучмеков, немцев, католиков и жидов!» От этого утробного вывода никуда не деться на одобряемом президентом пути постижения российской истории. И милостивое, всегда подчер­киваемое согласие русского национализма считать «своими» выходцев из малых народов Азии и Сибири положения не спасёт.

Что ждёт страну, реально уже вступившую на пер­спективный путь?

Вопрос на первый взгляд кажется риторическим: общим местом стало говорить о послевоенной Гер­мании, давшей именно противоположный пример. Но такая страна в Европе есть тоже. Гордящаяся — как призывают ныне и нас — всем, что когда-ли­бо в ней происходило. Каждый год она радостно празднует юбилей героического штурма пустующей уголовной тюрьмы. (Кто назовёт хоть одного «борца с тиранией», ещё томившегося в застенках Бастилии в момент штурма её взбесившейся чернью?) И каж­дый год над ликующей толпой реют транспаранты. Разные на них лики. От убиенного короля до глав­ных его убийц. Но французская духовная истори­ософия их демонстративно не различает. «Всё это — наше великое прошлое! Всё это, в конечном счёте, сформировало нашу сегодняшнюю замечательную страну!».

И на первый взгляд — всё это так и есть. Чем была Франция до своей великой революции, что мы знаем о ней? Бесправная, забитая страна с королями-само­дурами. Один Людовик заявлял: «Государство — это я», при другом несчастной страной правила его любовница, мадемуазель де Помпадур. И что там, в ко­ролевстве французском, было ещё? После революции же Франция — великая держава, учитель всей Европы. Первая страна нового мира! Свобода, равенство, брат­ство; социальная справедливость; Декларация прав человека и гражданина... Разве эти священные по­нятия, озарившие путь европейского прогресса, не во Франции родились? Разве они не придали сил и самим французам — не воодушевили нацию, не устремили её вперёд, не подвигли отразить агрессию презренных монархических держав?

До боли, словом, знакомые аргументы. И можно было бы — опять же привычным для нас образом — на них возразить. Напомнить, скажем, о рекордном (по своим временам) изуверстве «Великой Француз­ской». И прежде бывали в Европе революции, кото­рые, казалось, трудно перещеголять. Но лишь фран­цузы додумались до формулы «Подозрителен всякий, кто не может доказать свою неподозрительность». А чему подлежит «подозрительный»? — Правильно: гильотине, конечно...

Но такие возражения, впрочем, на самом деле ничего не доказывают. Ни во французском случае, ни в нашем. Да, жестокость. Ничего не поделаешь, ве­ликие революционные времена! А зато идеи — светоч для мира. Зато в стране в итоге — бурный прогресс... Что ж, давайте посмотрим на аргументы впрямую. Начнём с рассуждений о французской идеологии од­ного из самых глубоких исследователей тоталитариз­ма, Ханны Арендт.

«Французская революция соединила Декларацию прав человека с требованием национального сувере­нитета. Одни и те же основные права были одновре­менно провозглашены и как неотчуждаемое достояние всех людей, и как особенное наследие определённых на­ций; одну и ту же нацию разом объявляли и подчинён­ной законам, кои предположительно вытекали из этой Декларации, и суверенной, т. е. не связанной никаким всеобщим законом и не признающей ничего высшего над собой. Практическим результатом этого противо­речия стало то, что отныне права человека были за­щищены и упрочены только как национальные права и что сам институт государства... потерял свой юридический, рациональный облик и мог быть истол­кован романтиками как туманное воплощение "наци­ональной души", которую сам факт её существования ставил над законом. Соответственно "национальный суверенитет" терял первоначальный дополнительный оттенок своего значения как "свободы народа" и оку­тывался псевдомистической атмосферой беззакония и произвола».

Так что светить-то революционная идеология све­тила. Но — на разные стороны... Гражданин — патри­от — революционер... В «Великой французской» эти понятия слились. И идеология французской револю­ции со временем стала основой взглядов не только свободолюбивых «друзей народа». А и новых револю­ционеров. Гитлеровских.

Основательный немец — не легкомысленный фран­цуз: он не будет резать головы, основываясь лишь на «подозрительности» казнимого. Немцу обоснование нужно. Юридическое, а ещё прежде — глубинное, философское. И во французских рассуждениях о свя­щенной суверенности нации немец такое обоснование нашёл. «Коронный юрист» Третьего придал солидный вид этим рассуждениям, «онаучил» их. Но он мало что к ним добавил. Впрочем, одно за­мечательное открытие на совести Шмитта всё-таки есть. В чём проявляется суверенитет нации? Высшее его проявление — свобода выбирать себе врага. И эта высшая свобода никаким внешним, вненациональным факторам не подвластна. Вот так — просто и гениаль­но. Французы в своё время до этого не додумались. Дорога на газовые камеры была открыта. К достиже­нию «коронного юриста» ничего уже не требовалось добавлять.

Был, однако, в Рейхе ещё один ценитель француз­ской общественной мысли XVIII века. Ещё более ком­петентный, чем Карл Шмитт.

«Когда я читаю французские памфлеты XVIII века или беседы Вольтера, мне становится стыдно за на­ших современников с их примитивными разговорами».

Так говорил Адольф Гитлер. Для сравнения: к не­мецкой мысли — вплоть до Лютера! — «фюрер герман­ской нации» относился с глубоким недоверием.

Это — ценное свидетельство. У фюреров XX века был безошибочный вкус на своё. И дело тут не только в патологическом антисемитизме того же Вольтера. Гитлер чувствовал между якобинской и нацистской революциями глубокую, системную связь.

«Ну и что же? — спросит нас критичный чита­тель. — Этак что угодно можно доказать. Отвечает ли, в конце концов, мыслитель или деятель XVIII века за извращение своих идей через два века и в другой стра­не?» Вопрос непростой. Юридически — не отвечает, конечно. А вот морально... Допустим, твой «коллек­тив» (семья, научная лаборатория, целый народ...) вы­работал в своих недрах нечто чудовищное. Ты знаешь об этом, но — упорно молчишь. Не становишься ли ты — именно вследствие своего молчания — моральным соучастником преступления? Но в том-то и дело, что никаких серьёзных оценок «Великой революции» во Франции нет. И в ближайшее время — не пред­видится. Потому как сотворили её — «наши великие предки». Потому как сформировала она — «нашу за­мечательную страну»...

Но посмотрим на более простой аспект «Великой французской». Ну хорошо... Ну идеология... Но разве революция не принесла, после всех мук и страданий, самим французам насущных прав и свобод?

«Трудно понять, каким образом Великая француз­ская революция могла считаться колыбелью свободы. Так думают люди, для которых ярлыки и лозунги важнее подлинных исторических явлений... Револю­ция нашла в старом режиме, вместе с устаревшими привилегиями и неоправдываемым уже гражданским неравенством многочисленные островки свободы: са­моуправление провинций, независимость суда (парла­ментов), профессиональные корпорации, университет. Она уничтожила всё это».

Это написал не монархист — ненавистник рево­люций. Не Токвиль, не Тен, не де Местр. Эту оценку находим мы в рассуждении о свободе замечательного мыслителя-социалиста Георгия Федотова.

Французская революция — провалилась по всем пунктам. Как общеевропейское явление. Как наци­ональное, французское. Но это не мешает жёсткой общественной цензуре на любую критику её в стра­не. Два века такая критика была уделом лишь ари­стократов-изгоев. Да немногих учёных, плюнувших, истины ради, на свою карьеру в стране. И тщетно было бы утешаться в такой ситуации отсутствием цензуры. Да, в России сегодня формальной цензуры нет. И, по убеждению автора настоящей статьи, не предвидится. В Третьем рейхе, к слову сказать, на­стоящей по советским меркам цензуры не было тоже. При подлинном единстве партии и народа — зачем она и нужна?

Что же было с Францией дальше на избранном ею морально-историческом пути?

Сравнение с Советской Россией было бы не в поль­зу пореволюционной Франции. Россия, при всех её во­енных поражениях, полвека угрожала миру. У Фран­ции при таких же претензиях это не получилось. Наполеоновский «экспорт свободы» завершили каза­ки, вступившие в Париж. И лишь русский царь Алек­сандр I спас «достижения французской революции»: лишь по его настоянию и территориальная целост­ность, и конституция Франции были сохранены.

Потёк XIX век. Выкрики демагогов-ораторов едва скрывали теперь катастрофическое ослабление стра­ны. В середине XVIII века Франция — мощнейшая дер­жава, бесспорный лидер Европы; век спустя она уже не может конкурировать с Англией и Германией. Шу­мящая Франция теперь — второстепенная держава: в очередной войне её армию легко разбивают прусса­ки. Быть может, Францию ждала судьба других выпав­ших из большой истории государств Средневековья. Были же когда-то и Испания, и Португалия великими странами... Но история распорядилась по-другому: в конце XIX века Франция принимает солидаризм. Принимает фактически и юридически: солидаризм становится официальной доктриной Третьей респу­блики. В 1895 году председателем Совета министров становится юрист Леон Буржуа, его прозаическая теория социального контракта вытесняет манию госу­дарственного величия. И итогом сделалось подлинное укрепление страны. Основы нынешнего французского благосостояния заложены именно в первой трети прошлого века.

Но яд ура-гордыни не был выведен из националь­ного организма. Болезнь лишь приняла латентную форму. Прогремевший процесс Дрейфуса это убеди­тельно показал.

Два масштабных антисемитских процесса про­гремели в Европе на рубеже XIX-XX веков. Во Франции был осуждён по обвинению в шпионаже офицер-еврей Дрейфус. В России был арестован и позднее оправдан по суду еврей Бейлис — по обвинению в ритуальном убийстве христианского мальчика. Процессы были во многом сходны. Оба были грубыми фальшивками, это было ясно любо­му непредубеждённому наблюдателю. Оба ставили перед собой далеко идущие шовинистические це­ли. Организаторами обоих процессов выступили сходные силы: крайние националисты, включая и влиятельные фигуры из правительственных кру­гов. Но была между этими процессами и ощутимая разница. Во Франции в защиту Дрейфуса прозвучал голос известного писателя Эмиля Золя, он адресо­вал организаторам неправого суда гневную статью «Я обвиняю». Это был, без сомнения, благородный жест. Но левый писатель был в оппозиции к «бур­жуазным» властям своей страны, его выступление вписывалось в общую систему его политических взглядов. Это, конечно, снижало эффект его проте­ста. Поддержки же справа, ставшей достаточно из­вестной, выступление Золя не получило. В России дело обстояло по-другому. В защиту несправедливо арестованного выступили самые разные деятели и силы. Среди них был и один из лидеров русских националистов, известный общественный деятель . Шульгин не любил евреев и своих взглядов не скрывал, книгу о евреях он так и озаглавил: «Что нам в них не нравится?». Но он любил свою страну. Арест неповинного человека был для Шульгина — позором России. И он выступил в за­щиту Бейлиса. Настолько резко, что и сам чуть не попал за решётку — «за оскорбление властей». (Лишь уйдя добровольцем на фронт, он избежал ареста.) Итогом стало освобождение Бейлиса: при­сяжные, малограмотные крестьяне, сумели разо­браться в навете.

Две точки зрения прозвучали, таким образом, в разных странах. Две точки зрения на патриотизм. «Моя страна не должна делать подлости!» — раздалось в России. «Пусть творит что угодно — она ведь моя страна!». Так своим равнодушием к осуждению Дрей­фуса заявили французы.

С таким вектором национального самосознания вступила Франция во Вторую мировую войну.

Об этой войне не сказана, верно, и десятая часть правды. Гитлеровские, немецкие преступления чу­довищны, вряд ли кто-либо станет это отрицать. Но именно очевидность этого факта позволяет часто использовать его как дымовую завесу: за ней, вольно и невольно, скрывают преступления народов иных. В том числе порабощенных народов — они подчас были не меньше. Кто задумывается, например, почему, войдя в Прибалтику, немцы не занялись уничтожени­ем евреев. А ответ очень прост: уничтожать в малень­ких культурных странах было уже некого...

Во Франции «еврейский вопрос» всё же встал. Встал своеобразным образом. Гитлеровцы потребо­вали от Франции выдачи всех евреев старше трёх лет. Как понять такое ограничение? У бредового расизма своя, непостижимая для нас логика. Но дело не в ней. Недисциплинированные обыватели пытались, вопреки договору, всучить эсэсовцам ещё и младенцев. К не­малому удивлению палачей: их-то приучили действо­вать по инструкции...

Но дело, конечно, не только в евреях. «Доносы на соседей больше не принимаются», — начертало парижское гестапо в объявлении на дверях. Вряд ли доносчики изучали метрики соседей, скорее перед изумлёнными гестаповцами предстал вполне интернациональный порыв...

Конечно: в историю вошли прежде всего другие французы. Кто не знает о маки, о героическом со­противлении генерала де Голля? И вопрос «кого было больше» был бы, разумеется, бессмысленным и бес­содержательным. Нас интересует другой вопрос. Всё тот же: вопрос об отношении страны к своей истории. Своей славой гордиться немудрено; а как относится народ к своему позору? Французы опять попытались замазать, затушевать позор. По послевоенной стране прошли процессы коллаборантов, подлинных и мни­мых. Судили глухо, без огласки, стараясь не вынести сор из избы. Смертные приговоры, часто явно неадекватные вине, поспешно приводились в исполне­ние. Сам де Голль в мемуарах оказался не в силах эту чудовищную практику оправдать. «Мы расстреляли его, — пишет он об одном из своих бывших сослужив­цев. — Честь Франции требовала этого. Пусть дальше нас рассудит история».

Война окончена, Гитлер разбит — и Франция ста­новится страной фанатичного сталинизма. Мы из­бегаем оборотов типа «вся страна» — но на сей раз так можно писать практически без оговорок. Гитлер был явным врагом, коллаборация с ним лишь коллаборацией и была. Кто-то, может, купился на демаго­гию возглавляемой Германией «новой Европы», кто-то сделал вид, что купился... Иное дело — после войны. СССР — светоч мира, прогресса: кто тот мракобес, фашист, что смеет утверждать обратное?! И вот начи­нается бешеная, фанатичная травля. В чём только не обвиняют несчастных, едва вырвавшихся из «рая» бе­женцев из СССР. Бездна подлости: среди грязных об­лыжных обвинений одним из главных оказывается... сотрудничество с НКВД. Логика левой интеллигенции непостижима...

Но умирает Сталин. В России идут на убыль ре­прессии, исчезает постоянный панический страх. XX съезд КПСС не так уж много нового сообщил жителям России. Но для западных интеллектуалов он оказался взрывчаткой. Сталина разоблачили его же соратни­ки... Как оправдать теперь своё низкое вчерашнее идолопоклонство?

«Кем же вы были вчера — дураками или негодя­ями?» — прозвучал на одной из дискуссий адресо­ванный левакам вопрос. «И тем, и другим», — честно ответил писатель-коммунист Пьер Дэкс. Но Дэкса никто не поддержал. Голос такой оказался в стране единственным.

К чему же в итоге пришла такая страна? Куда ведёт постоянное национальное самодовольство?

Расизм во Франции — более угрожающ, чем в дру­гих странах Европы. На всём старом континенте креп­нет градус антисемитизма. Евреи мешают сближению Европы и мусульман, если бы не израильские про­блемы — арабы давно бы и с удовольствием вписались в великую западную цивилизацию. Таково просвещён­ное мнение европейского обывателя. Но сдвинуться с насиженного места непросто, и европейские евреи в Израиль всё же пока не бегут. А вот бегство из Фран­ции — уже началось. «Спасибо французам! Нам так нужна иммиграция — и вот...» — с грустной иронией говорят израильтяне.

Но кто сеет свой расизм — тот чужой расизм по­жинает. По всей Европе есть «национально напря­жённые» кварталы. Но в Париже в арабский квартал коренные жители города давно уже просто боятся вхо­дить. Беспорядки и погромы во Франции вспыхивают нередко, длятся порой по нескольку дней. Подавить их полиция не в силах, она, по сути, ждёт, пока погромная энергия выдохнется сама собою...

Впрочем — что нам до Франции? Она для нас — лишь пример. Пример отношения к своей истории, к своей стране. Следовать которому — не стоит.

«Я не понимаю французов, которые умеют любить всякую Францию и всякой Франции служить... Я желаю, чтобы отчизна моя достойна была моего уважения, и Рос­сию всякую... я могу разве по принуждению выносить».

Так написал Константин Леонтьев.

Ж. «Посев» №4, 2013г.

Антон Васильев

Швеция: чему научила Полтава

В 2009 году известный шведский историк Петер Энглунд написал фундаментальное исследование «Полтава. История гибели одной армии» («Poltava. Berattelsen om en armees undergang»). В книге даётся ос­мысление Полтавской битвы с точки зрения шведской историографии. Автор доказывает, что битва, в кото­рой шведская армия потерпела сокрушительное по­ражение, больно ударившее по национальной гордости шведов, тем не менее оказалась для страны мощнейшим стимулом к развитию и стала, как это ни парадоксаль­но, основой сегодняшнего преуспеяния Швеции.

«...поражения нередко представляют едва ли не больший интерес, чем победы. Бывает, что благодаря подобному разгрому обнажаются интересные противо­речия и внутренние конфликты, которые иначе оста­ются скрытыми в глубине общественного порядка: так изучение испорченного прибора может иногда дать больше сведений о его работе, нежели исправного. Кроме того, победы зачастую склоняют к самоуспокоенности и консерватизму, тогда как неудачи подталкивают к пересмотру взглядов и развитию. ...Как ни странно это звучит, можно сказать, что одна из дорог, привед­ших к сегодняшнему богатству и преуспеванию Швеции, брала начало именно там, на равнине под Полтавой».

С детства шведам внушается понятие об ответ­ственности перед обществом: каждый за свою жизнь обязан сделать что-то для общего блага.

В Швеции крестьянство никогда не страдало от фе­одализма и традиционно владело землёй и лесами. Кро­ме того, наёмный труд в больших поместьях почти не использовался, что предотвратило политический кон­фликт между наёмными рабочими и земледельцами.

В 1842 году правительство Швеции издало указ о всеобщем школьном образовании, по которому образование должны были получать все дети без ис­ключения. Так, в каждом уезде появились народные школы с шестилетним обучением.

Рабочие стали организовываться в профсоюзы в се­редине XIX века, однако организации рабочих в совре­менных формах появились после начала промышленной революции. В 1898 году ряд профсоюзов объединил­ся в Центральное объединение профсоюзов Швеции (ЦОПШ). Через 8 лет ЦОПШ и САФ, крупная органи­зация шведских предпринимателей, подписали соглаше­ние, по которому САФ признало право рабочих объеди­няться в профсоюзы и вести коллективные переговоры.

Шведские профсоюзы — это около 80% всего эконо­мически активного населения страны. Они состоят из трёх частей: Центральное объединение профсоюзов Шве­ции, Центральное объединение служащих и Центральная организация лиц с высших образованием (интеллиген­ции). Самым старым и крупным является Центральное объединение профсоюзов, которое существует с 1898 г.

Когда лидер социал-демократов Пер Альбин Ханссон в 1928 году выдвинул концепцию Швеции как «дома народа», где говорилось об общности интересов нации в создании «общего дома», большие группы на­селения вне рабочего движения смогли принять его взгляды - огромная редкость в Европе во все времена.

В 30-е годы XX века сотрудничество труда и капи­тала приобрело большую силу. Как результат, в межво­енный период Швеция по темпам роста ВПП уступала только США.

Профсоюзным движением были сформулированы в начале 50-х гг. XX века основы шведской модели иде­ологии всеобщего благосостояния. Швеция раньше всех в Европе начала осуществлять активную полити­ку на рынке труда; ввела запрет на строительство АЭС; выработала курс на построение общества всеобщего благоденствия, перераспределяя через государствен­ный бюджет огромные средства. Это касается прежде всего института социального партнёрства, начало ко­торому было положено ещё в 1938-м году, когда Швед­ская федерация профсоюзов и Шведская федерация работодателей подписали соглашение о мирном уре­гулировании трудовых конфликтов и необходимости заключения коллективных договоров.

Сам термин «шведская модель» появился в конце 1960-х годов, когда иностранные наблюдатели с изум­лением стали отмечать успешное сочетание в Швеции быстрого экономического роста с обширной полити­кой реформ на фоне относительной социальной бес­конфликтности в обществе.

Идея равенства в социально-экономической по­литике Швеции стала залогом её завидного, по обще­европейским меркам, благополучия.

Профсоюзное движение, прежде всего ЦОПШ, было привержено уравнительной идеологии политики солидарности в области зарплаты. Основной лозунг политики — «равная зарплата за равный труд» — оз­начало, что тип и природа труда должны быть нормой для установления зарплаты, а не различная прибыль­ность фирм и отраслей.

Шведская модель, в частности, отличается очень высокой по сравнению с другими странами степенью выравнивания заработной платы между квалифици­рованными и неквалифицированными работниками, что отражает основные принципы идеологии всеоб­щего благосостояния в Швеции.

Можно смело сказать, что шведы ближе всего в Ев­ропе подошли к практическому воплощению принци­пов государства всеобщего благоденствия.

Суть теории общественного благоденствия, как её формулировал шведский экономист Карл Гуннар Мюрдаль, заключается в том, чтобы «мирно и без революции — а фактически взамен революции — проводить в капиталистическом государстве скоор­динированную публичную политику, и притом с та­кой эффективностью, которая постепенно привела бы экономику страны в соответствие с интересами большинства граждан». Государственное вмешатель­ство необходимо для поддержания равновесия и ста­бильного роста экономики. Планирование призвано урегулировать деятельность крупных экономических объединений и не затрагивает, следовательно, инди­видуальной свободы.

Всеобщее избирательное право и рост обществен­ного благосостояния, утверждал Мюрдаль, позволяют перейти к децентрализации государства и передать часть функций, которые традиционно осуществля­ло правительство, органам местного самоуправления и добровольным объединениям граждан. .

Также эту тему осветил американский социолог Даниел Белл в великолепной книге «Конец идеологии», (которую автор статьи подробно разбирал во время учёбы в вузе в одной из курсовых). Как и Мюрдаль, Белл называл отличительными признаками государ­ства благоденствия смешанную экономику, децентра­лизацию политической власти и отсутствие в обществе идеологического противоборства вследствие удовлет­ворения интересов всех социальных слоев. (Под вли­янием этой книги автор впервые приехал в «Посев».)

Ещё несколько штрихов к картине. Швеция раз­деляется на 21 округ — лен, во главе каждого из них находится правление лена, назначаемое прави­тельством. В каждом лене существуют также органы местного самоуправления — ландстинги (landsting), которые избираются местным населением. Каждый лен, в свою очередь, делится на коммуны (kommun), общее количество которых составляет 290. Органы местного самоуправления общин — общинные полно­властия, исполнительно-распорядительные органы — общинные управы. До 1954 года органом местного самоуправления общины было общинное собрание, состоящее из всех жителей общины. Органы местного самоуправления городов — городские полновластия, исполнительно-распорядительные органы — город­ские управы. До 1954 года органом местного само­управления города была всеобщая ратуша, состоящая из всех жителей города.

Если это не солидаризм, тогда скажите, что.

Социальное страхование, здравоохранение и об­разование в Швеции считались образцовыми для ещё довоенной Европы.

Следуя цели общественного равенства, шведы по­строили систему всеобщего благосостояния, заклю­чавшуюся в том, что «общество отвечает за предо­ставление государственных услуг хорошего качества всем гражданам в ряде важных областей: образования, здравоохранения, социальных услуг».

Основные потребности, такие, как образование и здравоохранение, были социализированы. Государ­ственный сектор экономики стал велик и завиден для со­седей. Суммарные государственные расходы составляли 60% ВВП, что ставило Швецию на первое место в мире.

Социальное страхование составляет основной эле­мент шведской социальной политики всеобщего благо­состояния. Официальные документы Швеции подчёр­кивают основную цель системы социального страхо­вания — обеспечить человека экономической защитой в случае болезни, при оказании медицинской помощи, рождении ребёнка и по старости, в связи с несчастными случаями и болезнями по производственной причине и безработицей. Нуждающимся выплачивается обще­ственная помощь — денежное пособие наличными.

Шведская система страхования здоровья является прежде всего инструментом создания большего со­циально-экономического равенства. Она делает воз­можным людям с низкими доходами, нуждающимся в интенсивной медицинской помощи, получить меди­цинские услуги на основе равенства с другими. Система социального страхования финансируется из государ­ственных и местных налогов, взносов с предпринимате­лей, трудящихся и работающих не по найму, доходов по процентам и вычетов из капитала различных фондов.

Швеция занимает ведущие позиции в мире по мно­гим показателям развития здравоохранения. Детская смертность здесь очень низка (страна уступает только Исландии и Японии). Средняя продолжительность жизни велика (74 года у мужчин, 80 — у женщин).

Даже непомерно высокие (для остальной Европы), более чем пятидесятипроцентные налоги объясняются чувством патриотизма: шведские олигархи (свенсоны, бьорки, седер-стрёмы и биркеланы) не покупают фут­больные клубы и не прячут деньги в офшорах, а ак­куратно отчисляют их в родную шведскую экономику (науку, культуру, образование, медицину).

Пожилые люди, прожившие в Швеции не менее 40 лет, имеют право на полную гарантированную пенсию («Garantipension»). На одного человека она составляет в среднемшведских крон в год (по данным На­ционального совета по социальному страхованию за 2002 г., который считает, что данное лицо родилось в 1937 г. или ранее). По обменному курсу, который преобладал в декабре 2011 г., 1 шведская крона равня­лась 0,11 евро или 0,44 доллара США.

Этот доход облагается подоходным налогом (на уровне около 30 процентов).

Особенностью шведской модели являются роль и значение кооперативного движения в стране. Оно распространено по всей стране и занимает весьма сильные позиции. Кооперативы способствовали пре­вращению Швеции из аграрной в промышленно раз­витую, процветающую страну. Важную роль коопера­тивное движение играет в сельском хозяйстве, в про­мышленности, в розничной торговле, в жилищном строительстве и других сферах деятельности.

Шведские кооперативы делятся на производствен­ные и потребительские. Производственные коопера­тивы с общим числом занятых около 50 тысяч человек доминируют в производстве молока и мяса и зани­мают важное место в производстве остальных про­дуктов, а также в целлюлозно-бумажной промышлен­ности. Потребительские кооперативы с общим числом занятых 70 тысяч человек, из которых примерно поло­вина приходится на два крупнейших, играют важную роль в розничной торговле.

В шведской экономике кооперативное движение действует в качестве «третьей силы», или «третьей альтернативы», частной и государственной собственности, основываясь на принципе демократии и поль­зуясь широкой народной поддержкой. В некоторых областях — особенно среди потребительских коопера­тивов — кооперация стала уравновешивающей силой на рынке в интересах простых людей, например, в во­просах ценообразования.

Эти организации попадают под категорию «на­родные движения». Решающее в развитии кооперати­вов — мобилизация людей, вовлечение в их деятель­ность новых членов и повышение их влияния.

Тенденция равномерного экономического роста, которая была характерна для развития шведской эко­номики после Корейской войны, сохранялась на про­тяжении всех 1960-х гг. и в начале 1970-х. В период с 1950-го по 1973 годы стоимость промышленной про­дукции в Швеции в постоянном денежном выражении выросла на 280%.

До середины 1970-х годов экономика Швеции раз­вивалась исключительно высокими темпами, и по ним её опережала лишь Япония.

«Шведская модель» достигла в эти годы своего рас­цвета. Сотрудничество между трудом и капиталом, за­ключение централизованных договоров, либеральная экономическая политика, направленная на увеличение экономического роста, — всё это способствовало соз­данию отношений доверия между сторонами на рынке труда. Жизненный уровень в Швеции стал одним из самых высоких в мире. Прибыль и зарплата в про­мышленности росли рекордными темпами. В качестве основополагающего принципа действии на рынке тру­да была выдвинута политика солидарности в области зарплаты. Произошло значительное расширение обще­ственного сектора, что было логичным следствием создания общества всеобщего благосостояния. Ин­фраструктура — дороги, больницы, школы, комму­никации — развивалась быстрыми темпами.

Правительство премьера Улофа Пальме, поддержи­ваемое профсоюзами, опубликовало свою программу «третьего пути», среднего между коммунизмом и ка­питализмом. Премьер заплатил за это жизнью — зна­чит, дело того стоило...

В 2010 году Швеция заняла второе место после Швейцарии в рейтинге наиболее конкурентоспособ­ных экономик мира, обогнав США и Сингапур.

Использованные источники и литература:

1) Экономика Швеции. Основные черты шведской экономики
и промышленности. Источник: http://www. *****/articles/weconomy/sweden. htm

«Всё о Швеции». Путеводитель, http://sverige. su/content/view/41/33/

2)  История политических и правовых учений: учебник под ред. . М.: Юридическая литература, 1997. — 576 с. http://*****/leist/chapt23.htm

3)  Швеция: Материал из Википедии. http://ru. wikipedia. org/wiki/% D0%A8%D0%B2%D0%B5%D1 %86%D0%B8%D 1 %8F

4)  П. Энглунд Полтава: Рассказ о гибели одной армии. — М., Новое книжное обозрение, 1995.

Ж. «Посев» №3, 2013г.

От редакции:

- Распространяйте наши материалы в своем окружении;

- Читайте ж. «Посев» на http://www. *****/ и http://*****/

- Подпишитесь на нашу рассылку (Стрелы НТС), для чего перейдите по ссылке http://*****/catalog/state. politics. dlachlenovidruz