Платон. Аристотель

, Тахо- Платон. Аристотель. — М.199с. (ЖЗЛ)

{06.94}

Платон

...То, что мы называем античным мировоззрением, зарождается в период общинно-родовой формации, основанной на коллективном труде общины... Наиболее понятным и близким {т. е. наиболее существенным, главным} для древнего человека являются здесь не отдельный человек сам по себе и не природа сама по себе, о общинно-родовые и семейные отношения, глядя на которые {т. е. видя пока только их} человек объясняет непонятный ему окружающий мир. Весь мир, в котором живет член древней общины, воспринимается им тоже как огромная родовая община {другие представления попросту не развиты еще}, т. е. мифологически. Отсюда и самым прекрасным для древнего грека являются боги, демонические существа и герои, которые, по глубокому убеждению древних, управляют всем космосом и космической родовой жизнью, притом главной первичной силой, порождающей божественный и человеческий мир, была Мать-земля, а боги имели тело, состоящее из тончайшей материи. [69]

Но здесь же, в толще материального мира, рождались силы, управляющие этой материей, однако сами нематериальные. [...] Так, у раннеклассических философов (VI-V вв. до н. э.) материальным космосом правит Логос-Слово (Гераклит) или Любовь и Вражда (Эмпедокл), а то Ум-Нус (Анаксагор) или атомы (Демокрит).

Философы средней классики (V в. до н. э.) {т. е. взяли за основу} в космическом мире человеческое, т. н. антропологическое начало во всей сложности внутренней жизни человека.

Платон, философ т. н. высокой классики (конец V-IV вв. до н. э.), сделал еще один важный шаг вперед. Его мир и не телесный космос, лишенный индивидуальности, и не отдельные материальные вещи, наполняющие вселенную. Платон решил совместить общее и частное, космическое и человеческое, телесное и духовное. Прекрасный, материальный космос, собравший множество единичностей в одно нераздельное целое, живет и дышит, весь наполнен бесконечными физическими силами, но зато он управляется законами, находящимися вне его, за его пределами {верно, в том смысле, что законы — в идеальных представлениях людей}. Это самые общие закономерности, по которым развивается и живет весь космос. Они составляют особый надкосмический мир и называется у Платона миром идей, вечным и неподвижным в своей высшей красоте. [70]

Его идеи, управляющие Вселенной, первичны {т. е. вещи "подчиняются" законам}. Они определяют {воспринимаемую человеком} жизнь материального мира. Это — вечные образцы, "парадигмы", модели, по которым {в восприятии человека} строится вся множественность {его} вещей, образованных из бесформенной, темной, текучей, бесконечной материи. Сама материя ничего не может породить {в самой по себе природе нет и не может возникнуть никаких отдельных, отграниченных от всего окружающего, самостоятельных и постоянно стабильных ("вечных") вещей}. Она только "кормилица" {чел. восприятия} или "восприемница" {чел. деятельности}, принимающая в свое лоно идущие от {его} идей световые истечения, т. н. эманации. Сила пронизывающего, сияющего света, исходящая из идей, оживляет темную материальную массу {которая так напугала Камю — "абсурд", да и многих других}, придает ей ту или иную видимую форму по образцу вечных {почти вечных относительно индивидуума} и неизменно-прекрасных {это уже обожествление} форм недоступного для грубого человеческого чувства {утонченного} мира идей {человеческого разума}. Идеи прекрасны, т. к. они не живут во времени, которое разрушает материальные тела {текучая, бесформенная материя поддается формализации лишь частично и на опр. время}, старит их, делает безобразными {т. е. материя перестает соответствовать прежнему образу}. Мир идей находится вне времени, он не живет, а пребывает, покоится в вечности {очень сильное преувеличение: идеи тоже изменяются, живут своеобразной жизнью (хотя, разумеется, и не такой, как материя), что особенно заметно в сопоставлении различных культур}. И самая высшая идея идей — это абстрактное благо, тождественное абсолютной красоте {т. е. благополучное существование человека, тождественное прекрасной жизни его}. Это высшее благо и одновременно воплощение высшей красоты {т. е. высшие жизненные потребности, необходимость победы в острейшей конкурентной борьбе, в т. ч. и среди себе подобных} есть, по Платону, начало всех начал, отец, демиург, то есть буквально строитель и умелый мастер, конструирующий видимый небесный и человеческий земной мир по самым мудрым, вечным и прекрасным законам {выживания Человека}. Но видимый физический мир, однажды созданный великим мастером по своему образу и подобию, то есть в соответствии со своей собственной идеей, подвержен тлению, деформации и старению. Так давайте же, говорит Платон, созерцать в мыслях великолепный, добрый, прекрасный мир надкосмических идей. Давайте хоть умственно шаг за шагом представим ту лестницу внутреннего совершенствования человека, которая приведет нас к познанию высшей идеи {напр., в христианстве — рабская покорность}. Давайте в каждой материальной вещи отыскивать отблеск идеальной красоты, ее самую сущность, ее главное начало, которое обусловливает и оправдывает бытие {в нашем сознании идеи этой} вещи {напр., Бога}, наличие {материи, могущей соответствовать такой идее, представлению} вещи в доступном для человека мире. Материальное бытие для Платона есть отражение, конечно, достаточно искаженное {не хочет косная материя как следует подстраиваться под наши благие мысли!}, вечно прекрасных идей {которые, к тому же так легко мыслятся и представляются столь желанными и, главное, реальными — будучи порождением наших же мозгов (их потребностей)}. [71] А когда человек сумеет почувствовать и понять, то есть "увидеть умом", прекрасную отдельную вещь, он познает, что такое прекрасное многих вещей. Проникнув в самую суть прекрасного материального тела, человек поймет и его прекрасную идею, то есть прекрасную душу. И так, переходя от одного прекрасного к прекрасному множеству, постепенно можно подняться до самого общего понятия красоты, а значит, и самого общего понятия блага, которое воплощается в любви к миру прекрасных идей {т. е. чел. Разуму} и прекрасных материальных тел {Космосу, как разумному восприятию бесформенной Материи}.

Платоновский идеализм потому и называется объективным, что он признает существование вполне реального, независимого от сознания человека, т. е. объективного идеального бытия.

Платон, несмотря на свой объективный идеализм, все-таки остается античным идеалистом, т. к. он выше всего ценит красоту живого материального космоса, явившегося как бы отпечатком вечной красоты абсолютной идеи. Платоновская идея — чисто античная, потому что она не может стать чистой абстракцией и вечно сияет для человека в живой осязаемой и видимой действительности. Только надо быть "любителем мудрости", т. е. философом, искателем высшей истины, поэтом в душе, чтобы за внешней однообразностью жизни ощутить некую красоту, поверить в нее и вечно стремиться к этой прекрасной недосягаемости.

И когда великий Аристотель, ученик Платона, пришел к мысли, что идея {для совр. науки — закон} присутствует в каждой материальной вещи, что идея слита с материей, находятся внутри ее, а не в занебесных высях, он сделал решительный шаг. Аристотель свел идею на землю, которую так любили и почитали греки {в отличие от "фаустовских" западноевропейцев Шпенглера}. [...] Материя и идея, или, как ее впоследствии называли по-латыни, форма, стали неотъемлемы и нераздельны, определяя собой друг друга. [72]

Если мы знаем, что такое данная вещь, то, следовательно, она есть для нас нечто, а если нечто, то и нечто определенное, а если нечто определенное, значит, и совокупность тех или иных свойств. [...] Стол есть приспособление для разного рода бытовых целей, для принятия пищи, для чтения и письма, для целесообразного помещения и размещения разных предметов. [...] Вот совокупность всех этих существенных свойств стола и есть его идея. [73] Другими словами, идея вещи есть нечто существенно, жизненно и разумно необходимое для того, чтобы мы познавали эту вещь, общались с ней, пользовались ею, могли ее создавать, могли ее переделывать и могли ее направлять в тех или иных целях.

В этом смысле всякая вещь и вообще все, что существует на свете {для чел. сознания}, имеет свою идею. Либо идей {в чел. сознании} никаких нет, тогда вообще нельзя отличать {сознательно отличать, в понятиях, ибо даже насекомые без особых идей отличают опасности} одно от другого, и тогда вся действительность превращается в какой-то немыслимый и непознаваемый мрак {к счастью, сами животные, в т. ч. несознательные люди, не могут осознать этот "мрак" своей жизни}. [73-74] ...Идея вещи есть указание на совокупность существенных свойств вещи, на их состав и построение, на их устроение, и на их назначение, и вообще на их смысл {ну как здесь не поспорить, где же находится этот смысл — в небе или на земле? А те совершенно различные смыслы, которые разные люди зачастую придают одной и той же вещи, можно априорно объявить ложными: и тогда — на небеса за "истинным"!}. ...Идея вещи есть смысловая и существенная сторона вещи... [74]

Идея вещи ни о чем другом и не говорит, как о самой же вещи, но удивительным образом эта идея вещи, вскрывающая все ее существенные свойства и качества, сама-то вовсе не есть что-то вещественное, и ей бессмысленно приписывать что-нибудь вещественное [сама вода замерзает, а идея воды не замерзает] {т. о., идея идеи не содержит указаний (ссылок) на материальные свойства идеи}. [77]

Материю можно понимать и психически, и общественно, и исторически, и просто как логическую категорию. Но как бы вы ни понимали материю, говорят эти мыслители [материалисты], все равно без материи {т. е. без мозга}, без действительности {окружающей человека; сравни развитие слепо-глухих}, без вещей {а тут перебор} совершенно не может существовать и никаких идей {идеи вещей как раз предшествуют осмысленному восприятию окружающего мира как совокупности ВЕЩЕЙ}. [76]

Очевидно, говорят нам, идеи есть отражения вещей, порождения вещей, результат соотношения вещей {тогда и принципиальная схема является отражением телевизора, а план стройки порождением этой стройки?!}. [77]

Но вы знаете, что такое материя? Материалисты говорят: да, знаем. Это есть принцип вообще объективного существования вещей {нет, только материи, ибо одной и той же вещью для разных людей могут быть различные материальные наборы, и наоборот, одно и то же материальное явление может по-разному представляться разным людям} вне и независимо от нашего сознания... На это [идеалисты] говорят: так, значит, ваша материя есть нечто или, может быть, ничто? Но сказать, что материя есть ничто, никакой материалист уже не может. Значит, как ни определять материю, она... есть нечто, то есть является носителем тех или иных существенных свойств, качеств, признаков {по кр. мере, неуничтожимости и независимости от субъекта}, как мы видели выше, это и есть идея {здесь А. Л. ловко подменяет материю понятием (идеей) материи: совокупностью свойств является понятие, идея, а не сама материя; как идея воды не кипит и не замерзает, так и в самой воде нет ни признаков, ни смысла, присущих только идее воды}. Но тогда, если материя действительно есть нечто {т. е. если понятию материи соответствует какая-либо ВЕЩЬ}, если она {эта вещь} действительно познается, то уже по одному этому она {т. е. понятие "материя"} содержит в себе также и свою собственную идею {как и любое другое понятие}. Поэтому, говорят {софисты}, бессмысленно противопоставлять идею и {понятие} материю... Ведь уже сама {понятие} материя не существует без идеи материи. [...] Поэтому идея, во всяком случае, настолько же первична, как и {понятие} материя. [78]

Если мы станем заниматься вопросом о том, как возникали новые проблемы в философии, то мы удивимся, с каким энтузиазмом и восторгом, а иной раз даже с каким фанатизмом, ставится новая проблема и с какой настойчивостью, а часто даже с каким упорством дается новое решение той или иной проблемы, как новой, так иной раз даже и старой. Например, сейчас уже всякий школьник знает, какая разница между мышлением и ощущением. Но в свое время, а именно в Древней Греции и именно в школе элеатов у Парменида, Ксенофана и других, это открытие различия между мышлением и ощущением вызвало неистовый восторг, изображалось в целых мифологических картинах и даже воспевалось в стихах. [79]

В свое время это {число, вернее понятие, идея числа} тоже было величайшим открытием. Люди изумлялись, что числа действуют строго и определенно, что без них нельзя обойтись не только в науке, но и в самой простой, обывательской жизни и что без чисел и величин невозможно даже и само познание вещей. [...] И когда была открыта подобная всеобщая значимость числа, то эти числа стали восхвалять, стали превозносить и даже обожествлять. [80]

Вот теперь мы и спросим себя: неужели открытие разницы между идеей вещи и самой вещью могло остаться в Греции чем-то прозаическим, чем-то обывательски-деловым и чем-то безразлично-житейским? [80]

Поэтому не нужно удивляться тому, что Платон восторгается перед существованием идей, всячески восхваляет их бытие и доходит даже до прямого их обожествления. У Платона мы находим не только примат идеи над материей, но все эти идеи образуют у него свой собственный мир со своими собственными законами {не этот ли мир взялся постигать и сам А. Л. при помощи диалектики?} и с их всемогущей и вездесущей значимостью. У Платона дело доходит до того, что мир идей иной раз трактуется у него как нечто вечно существующее в небесах и даже за пределами неба, как нечто божественное, если не прямо в качестве самих же богов {Слово, которое было Богом?}, как то, что изливает свою мощь на весь мир и решительно на все, что находится в мире. [81]

Ведь самое важное у Платона... это — открытие самого факта существования идей, необходимости их для познания вещей и их невещественный характер... [81-82]

В смысле своего научного обоснования, в смысле своего постоянного стремления оформить хаос жизни {материи} в виде тех или иных формально-безупречных структур, в этом смысле всякий материализм всегда будет помнить учение Платона о том, что цельная идея хотя только и состоит из своих частей, но на них не сводится, что цельная идея есть уже новое качество в сравнении со своими отдельными частями... {то же, но с большим основанием, можно сказать и о цельности вещей: это дуализм или перенос свойств идеи на оформляемую ею из материи вещь?} [83-84]

...Если базироваться на тех местах из сочинений Платона, где проводится такое изолированное понимание идей, то сам собой возникает вопрос: для чего же нужны {миру, Вселенной?} такие идеи вещей, которые находятся вне самих вещей и которые сами являются какими-то сверхчувственными вещами, не влияя на самые вещи {т. е. на материю вещи}, никак не осмысливая их {вряд ли можно требовать от идей, чтобы они осмысливали вещи, если только не считать их личностями, богами} и никак не служа целям человеческого познания вещей {если мир не был создан специально для "человеческого познания вещей", то последний вопрос о службе объективно существующих идей человеку отпадает}? [85]

{Диалектика как раз и оперирует идеями как "сверхчувственными вещами", оформляет текучую, неуничтожимую и безформенную "умную материю" в цельные и определенные понятия и категории}

Платон... для объяснения природы и общества привлекает не просто богов или демонов, но богов и демонов, продуманных логически и потому превращенных уже в идеи. Ясно поэтому, что идеи Платона — это есть в наивной форме данные законы природы и общества. [...] Идея вещи, если эта идея разработана научно, есть закон вещи, закон ее существования, закон ее всевозможных становлений и изменений. [...] ...Идея вещи есть ее правильно построенная общность. [86] Платоновская идея вещи {как "сверхчувственная вещь"!} есть такое ее обобщение, что в ней как бы заложено все бесконечное множество отдельных и частичных проявлений вещи.

При этом, если общая идея есть закон для всех подчиненных ей единичных вещей и без этой связи с вещами остается чем-то мертвым, неподвижным и бессмысленным {т. е. "вечным"}, то, с др. ст., по Платону, и все единичное обязательно понимается только в связи с тем общим, с той общей идеей, представителем которой является данное единичное явление вещи. [87]

Значение платонизма для всех времен было научно-методологическим, потому что научная методология Платона неопровержима. Что же касается тех бесконечно разнообразных мировоззрений, которые использовали для своего обоснования платоновскую научную методологию, то в этих мировоззрениях Платон совершенно неповинен, и эти мировоззрения тоже не отвечают за всю мифологию Платона в целом. [87]

Др. сл., по Платону, бесконечность содержится в каждой {идее} отдельной вещи, так же как в единице {как в понятии, как в "сверхчувственной вещи"} содержится бесконечное количество дробей, отделяющее ее от нуля и от двойки {совсем не очевидно: тогда что отделяет эту единицу от мат. точки или, скажем, от круга?}. Следовательно, всякая точно установленная идея вещи есть не только ее закон, и притом максимально обобщенный, но и ее предел, бесконечный для всех конечных состояний и проявлений всякой единичной вещи, носящей на себе эту идею. [89-88]

Только отвлекаясь от всех этих фактических неправильностей наблюдаемых нами реальных кругов { видя в куске, напр., металла только КРУГ} и только начиная видеть, что в основе всех этих вещественно неправильных кругов лежит одно и только одно идеальное представление о круге {т. е. воспринимая их как круглые ВЕЩИ}, или, т. с., платоновская идея круга, мы можем приступить к построению геометрии как точной науки. Даже можно сказать больше. Мы и реальные-то неправильно построенные круги и шары только и можем мыслить и воспринимать при условии наличия в нашей мысли {не в шаре!} и в самой действительности {и в шаре?! — "диалектика"?} именно этого идеального круга. Можно упрекать Платона в том, что реальные шары он видит на земле, а идеальные и точно геометрические шары — только на небе. Дело тут не в земле и не в небе. А дело в том, что все конечное требует признания бесконечности {???}, все реальное требует признания идеального {а все небожественное — божественного, все нефантастическое — фантастического и т. д.; ясно, речь о взаимо дополнительных понятиях, которым совсем не обязательно должны соответствовать какие-нибудь реальные вещи}, и все единичное управляется всеобщим {и это может быть верным с точностью до наоборот} как своим законом, а всякий всеобщий закон имеет смысл только тогда, когда существуют единичные вещи, которые он обобщает и осмысливает {умен г-н Закон!}. [89]

Сейчас мы можем кратко резюмировать всю философию Платона...

1. [...] Идея вещи как раз и является ответом на вопрос, что такое данная вещь [и чем она отличается от всех прочих вещей], и поэтому идея вещи в первую очередь есть смысл вещи {который вряд ли может существовать отдельно и независимо от конкретного человека, в самой ли вещи или на небесах}.

2. Идея вещи есть такая цельность всех отдельных частей и проявлений вещи, которая уже не делится на отдельные части данной вещи и представляет собою в сравнении с ними {идеями частей вещи или частями идеи вещи? — ибо вряд ли стоит сопоставлять цельность идеи с частями вещи} уже новое качество. [90-91] Итак, идея вещи есть цельность всех составляющих ее {все-же идеи или вещи?} частей, неделимая не эти части.

3. Идея вещи есть та общность составляющих ее особенностей и единичностей, которая является законом для возникновения и получения этих единичных проявлений вещи. [...] ...Сказавши "Иван есть человек", мы отдельного Ивана рассмотрели в свете человека вообще, а человека вообще рассмотрели как закон, осмысляющий существование и каждого отдельного человека. Идея — есть закон.

{Идея может характеризоваться цельностью своих частей и общностью охватываемых ею вещей}

4. Идея вещи невещественна {она является смыслом вещи, тогда как сама вещь материальна, но бессмысленна}.

5. Идея вещи обладает своим собственным и вполне самостоятельным существованием, она тоже есть особого рода идеальная вещь {предмет диалектики}, или субстанция, которая в своем полном и совершенном виде {начало обожествления} существует только на небе или выше неба. [91-92]

Учение о двух мирах еще м. б. снято учением о материи как о принципе самодвижения, не нуждающемся ни в каких других надматериальных принципах {"законах", "волях" и т. п.} и двигателях. Но учение об {нематериальной} идее как о принципе осмысления вещей, как об их общей целостности, являющейся {надматериальным!} законом их отдельных {материальных} проявлений, это осталось в науке навсегда {???}, и от этого всемирно-исторического платонизма никакая {идеалистическая} философия не может и не должна {!!!} отказаться. [92]

{И действительно, для подавляющего большинства профессоров материализма "объективные законы природы" это надматериальная (т. е. идеальная) реальность, к тому же безраздельно господствующая над косной, "самодвижущейся" согласно этим "законам" материей.}

Объективный идеализм Платона есть учение о самостоятельном существовании идей как общих и родовых понятий {с этим вполне можно согласиться, если внематериальное, "занебесное" бытие идей понимать как их существование в чел. разуме}. Но, как мы уже видели, общее не остается у Платона лишь противостоящим единичному {нормальная дихотомия понятий}, оно осмысляет всякую единичность {т. о. понятие одухотворяется} и трактуется как принцип единичного, как закон проявления этого единичного {и обожествляется}, как модель его построения в статическом и динамическом плане. [...]

Платон создал {религиозную} теорию общего как закона для единичного, теорию необходимых {святых} и вечных закономерностей природы и общества, противостоящую их фактическому смешению и слепой нерасчлененности, противостоящую всякому донаучному {и гл. о., нерелигиозному} их пониманию. Кажется, можно с полным правом утверждать, что именно эта {именно религиозная} сторона учения Платона об идеях {как руководящей и направляющей силе} в значительной мере обусловила его тысячелетнюю значимость в истории человеческой {религиозной} мысли, что именно она привлекала к себе {религиозно} мыслящие умы. [171]

Литературная деятельность Платона продолжалась в течении полувека. Платон - первый крупнейший философ древности, от которого до нашего времени дошли все (или почти все) философские сочинения. Учения, излагаемые в них, несвободно от противоречий. В некоторых из них из­лагается идеалистическое учение о бытии и о познании, получившие наименование 'идей'. Но есть среди сочинений, дошедших под именем Платона, и такие, в которых теория эта отсутствует. Есть, наконец, и такие сочинения, в ко­торых Платон подвергает собственную теорию 'идей' серь­езной критике (диалог 'Парменид').(1)

Что же представляют собой диалоги Платона в худо­жественном плане.

Из драматизма жизненных ситуаций, рождается форма платоновского диалога, для того чтобы укрепиться и раз­виться в дальнейшей истории философии и литературы, не только античность, но и Нового времени.

И, действительно, поразительная вещь: Платон совер­шает целый переворот в манере философского изложения. Древнегреческая философия доплатоновского времени или, как ее еще называют, досократовская, излагала свои идеи в форме часто загадочно-афористического мудрого поуче­ния, в стихах или прозе. Сам предмет размышления филосо­фоф VI-V веков до нашей эры был ограничен природой и свойствами пяти элементов, ее составляющих, -- земли,

----

1) Платон. М., 1975. стр.24

воды, огня, воздуха и эфира.

За долгие годы творческой деятельности Платона ха­рактер его диалога заметно менялся. Сам по себе диалог является непременным элементом драмы. Однако драматич­ность может быть разная. Бывает драматизм сюжетной за­вязки, драматизм ситуации, а бывает внутренний драматизм борющихся идей, противоположных убеждений, отчаянно за­щищаемых спорящими сторонами.

У Платона мы находим все оттенки в градациях драма­тически напряженного действия, внешнего и внутреннего. Благодаря драматизму мысли, слишком подвижному и страст­ному, который и создает диалог, законченность и система­тичность как бы все время ускальзают в сторону. Но имен­но эти бесконечные зигзаги и каскады мыслей, когда все кипит и бурлит от все нового и нового их напора, придают диалогу особое чувство непосредственного, живого, реаль­ного спора.(1)

ИДЕАЛИЗМ.

УЧЕНИЕ ОБ 'ИДЕЯХ'('ВИДАХ').

Даже люди, не изучавшие историю философии или по­верхностно ее изучавшие, представляют себе более или ме­нее смутно, что идеализм есть учение, по которому истин­ное бытие вещей - мысль, идея, понятие. Особенно сильно действовал укоренению этого представления в новое время Гегель. Для Гегеля действительно суть бытия вещи и даже мира в целом есть 'идея'. Природа - лишь иная форма су­ществования 'идеи', ее 'инобытие'. О человеческом об­ществе и о сознании общественного человека нечего и го­ворить. Это самодвижение той же 'идеи', шествующей по возвышающимся ступеням сознания вплоть до 'абсолют­ной' идеи, до ее раскрытия в искусстве, религии и фило­софии.

Однако в этом своем содержании идеализм возник от­нюдь не сразу. Ни в, ни в вв. до н. э. никому из греков

----

1) , Тахо-Годи. Платон. Аристотель. М.,

1993. стр. 93-95, 116.

даже не снилось, что можно предполагать, будто суть бы­тия - 'идея' в гегелевском смысле этого термина. Правда, элеец Парменид утверждал, что 'одно и то же есть мысль и то, о чем она ммыслит', и некоторые историки философии, прежде всего тот же Гегель, склонны были толковать этот тезис как тезис тождестве бытия и мысли, в смысле пзднее возникшего идеализма.

Изложенное толкование тезиса Парменида вполне соот­ветствуетхарактеру ранней древнегреческой философии. Фи­лософия эта возникла не как идеалистическое, а как мма­териалистическое воззрение на мир. При этом первые гре­ческие мыслители были физики не менее, чем философы. Они поставили вопрос о физическом первовеществе мира. Даже 'Логос' Гераклита оказывается понятием физики - физики огня, огненным словом.

Но уже в самых ранних философских построениях гре­ков заметны, как указывал Энгельс, зародыши будущих раз­ногласий. Впоследствии разногласия эти привели не только к различиям, но и к принципиальной противоположности ма­териализма и идеализма.

Противоположность эта не сразу возникла, и филосо­фия не сразу воспользовалась термином 'идея' было введе­но в греческую философию не Платоном. Слово это было ис­пользовано его старшим современником, материалистом Дем­мокритом. Имеется сообщение, что 'идеями' Демокрит назы­вал свои телесные атомы, или материальные элементы вещей.

Слово 'идеи' (ideai) означает у Демокрита то же, что слово 'формы' (morphai). По Демокриту, эти формы-фи­гуры не воспринимаемы с помощью чувств. Их нельзя видеть глазами, осязать пальцами, обонять ноздрями. Однако су­ществование и свойства их вполне достоверны для нашего познания. В их существовании нас удостоверяют не чувс­тва, а ум. Для него 'идеи' - формы, открывающиеся уму в вещах как элементы бытия этих вещей.

Принципиальную перемену в применении термина 'идея' вносит Платон. У Платона слово 'идея' и близкое к нему этимологически слово 'вид' (eidos) также применяется для обозначения сущности предмета, равно как и для обозначе­ния 'формы', 'фигуры', 'облика', 'вида'. У него, как и у Демокрита, 'идея' (или 'вид') есть форма, постигаемая не чувствами, а умом.

У Демокрита атомы-идеи, или атомы-формы, недоступны чувствам только из-за маленькой величины. У Платона идеи-формы, или идеи-виды, недоступны чувствам потому, что сама природа их отнюдь не та, что природа вещей чувственного мира. Демокритовские идеи-формы телесны, его атомы - тела. Платоновские идеи-формы бестелесны. Иначе говоря, воззрения Демокрита на формы - материа­лизм, воззрения Платона - идеализм. 'Формы' Платона - нечувственные формы, и сознание (или созерцание) этих форм принципиально иное, чем познание (или созерцание) чувственных вещей.

Как утверждает Платон, в философии имеются два раз­ряда, или класса, философов.(1) Одни допускают, будто существовать может только то, что может быть воспринима­емо внешними чувствами; другие - будто кроме чувственно­го воспринимаемого существует также и бытие бестелесное и именно в области бестелесного пребывает истинная сущ­ность.(2)

Эту противоположность двух воззрений Платон ярко изобразил в диалоге 'Софист', где излагается беседа меж­ду странником из Элеи и Теэтетом. В ходе беседы выесня­ется, что в философии происходит род борьбы великанов из-за спора друг с другом о сущности.

Перед нами первое свидетельство о происходившей в IY в. до н. э. в Древней Греции борьбе материализма и идеализма.

Хотя до Платона в древнегреческой философии идеа­лизм не существовал как учение осознанное и системати­чески разработанное, хотя Платон как основатель идеа­лизма оригинален, но вместе с тем его мышление опирается на элементы, которые могут быть обнаружены предшествую­щих Платону философских учениях, религии и мистике.

Немалую роль среди этих учений сыграла философия элейцев, южноиталийских ученых Парменида и Зенона. От

----

1) Платон. М., 1975. стр.32.

2) Платон, Софист, 246А

них Платон усвоил чрезвычайно важное для всей последую­щей философии различие между сущностью и явлением. Четко формулирует это различие в одном из важнейших поздних своих диалогов - в 'Тимее'. 'Прежде всего, - утверждает Платон, - по моему мнению, надо различать: что всегда существует и никогда не становится и что всегда стано­вится, но никогда не существует'.(1)

Платон распространяет это различие на все предметы исследования. Он различает сущность прекрасного и его явлений, сущность доброго и его явление и т. д. Из по­добных сущностей он уделяет наибольшее внимание исследо­ванию прекрасного. И это не удивительно. Платон - вели­кий художник античного мира. Для него вопрос о прекрас­ном, о его сути, о его критериях - один из наиболее зах­ватывающих. О нем он рассуждает в ряде диалогов: в 'Гип­пии Большем', 'Пире', 'Филебе', 'Тимее' и др.

Однако прекрасное, которого ищет Платон, не есть все лишь кажущееся. 'Мы исследовали то, - поясняет Пла­тон, - чем прекрасны все прекрасные предметы, подобно тому что великое велико своим превосходством'.(2)

И то же относится, по Платону, ко всем другим клас­сам предметов и их свойств. Каждому классу одноименных вещей чувственного мира соответствует в мире вещей, пос­тигаемых умом, некая вечная, не возникающая и не погиба­ющая, безотносительная причина того, что делает вещь именно вещью этого и никакого другого класса. Указать эту причину - значит указать в противоположность явлению истинную сущность вещи.

Но возможно ли такое постижение. Он утверждает, что эта задача хоть и трудна, но разрешима. Она разрешима прежде всего потому, что предмет исследования существует объективно, в самой реальности. Эту безотносительно и объективно существующую причину вещи и ее столь же бе­зотносительных и объективных свойств Платон называет ча­ще всего 'видом' или 'идеей'.

Ни в одном из своих диалогов Платон не развивает

1) Платон, Тимей, 27Д

2) Платон, Гиппий Большой, 294В

свое учение об 'идеях' в полном и систематическом виде.

Но и тексты, в которых можно было бы искать ответы на все эти вопросы, находятся в сочинениях Платона, принад­лежащих к различным периодам его полувековой философской эволюции. Возможно, что тексты эти обрисовывают не раз­личные стороны единого воззрения Платона, а различные фазисы в развитии этого воззрения.

Наконец, тексты самого Платона освещают лишь час­тичные стороны проблемы. Отчасти же о взглядах Платона по сформулированному выше вопросу мы узнаем не из уст самого Платона, а из свидетельств других философов, нап­ример Аристотель. А именно: Аристотель сообщает, будто в годы старости Платон уже отрицал существование ранее признавашихся им 'идей' вещей, появляющихся в результате ремесленной и художественной деятельности человека.

Как бы то ни было, внимательное рассмотрение текс­тов Платона показывает, что область 'идеи' представля­лась ему не совсем однородной, 'одноплановой': в ней Платон намечает некоторую 'иерархию', которая, однако, не сложилась у него в четко очерченную систему взглядов.

К области 'идеи', во-первых, принадлежат 'идеи' высших по ценности категории бытия. Таковы 'идеи' блага, истины, прекрасного, справедливого. Эти 'идеи', которые немецкий философ Гербарт назвал, говоря о Платоне, 'иде­ями' абсолютных качеств.

Во-вторых, есть у Платона также 'идеи' физических явлений и процессов (таких, как 'покой' и 'движение', и 'звук', 'огонь').

В-третьих, 'идеи' существуют и для отдельных разря­дов существ. Есть 'идея' животного, 'идея' человека и т. п.

В-четвертых, иногда Платон допускает также сущест­вование 'идеи' для предметов, производимых человеческим ремеслом или искусством (таких, как стол, кровать и т. п.)

В-пятых, большое значение в платоновской теории 'идеи' имели, по-видимому, особенно в исследовании поня­тий науки, 'идеи' отношений. Так, доказывается, что оп­ределением или оценкой равенства, доступной не чувствам, а уму.(1)

В понятии об идеи у Платона сочетается то, что де­лает 'идею' 1) причиной (aitia), или источником бытия вещей, их свойств и их отношений; 2) образцом (paradeigma), взирая на который демиург творит мир ве­щей; 3) цель (telos), к которой как к верховному благу стремится все существующее.

Но есть в этом понятии еще один аспект, и притом чрезвычайно важный. В нем 'идея' Платона сближается со смыслом, который это слово - под прямым влиянием именно Платона получило в обиходном словоупотреблении у цивили­зованных народов. В этом значении 'идеи' Платона уже не само бытие, а соответствующее бытию понятие о нем, замы­сел, руководящий принцип, мысль и т. п.

У самого Платона на первом плане стоит антологичес­кое и телеологическое значение слова 'идея' в разъяснен­ном выше смысле. Но так как, по убеждению Платона, раз­личию видов бытия строго соответствует различие видов познания 'идее', т. е. истино сущему бытию, соответству­ет понятие об этом бытии.

По своему историко-философскому источнику и проис­хождению гносеологический аспект термина 'идея' восходит у Платона к учению Сократа о знании. Именно Сократ опре­делил значение ка мысль, и притом как мысль, направлен­ную на родовые, общие черты предмета, т. е. определил знание как общее понятие.

В плане познания бытия и сущностей бытия Платон по­нятия, или идеи, относящиеся ко многим одноименным ве­щам, называет 'родами' и 'видами'. 'Виды' получаются из 'родов' в результате разделения 'рода', т. е. множества, которое заключает в себе 'род', на соподчиненные 'роду' части его полного объема.

Исследование 'идеи' есть созерцание умом самих сущ­ностей, а не одних лишь теней сущностей.(2)

Исследованием этим предполагается, во-первых, метод восхождения умом до 'идеи' как до начал. Этот метод

----

1) Платон, Федон, 74А-75В

2) Платон, Государство, YII 532С; 534С отыскивания во многом одного (hen) или общего (ta coina); отыскание единого и общего, будучи достигнуто, приводит душу к тому, что в понятии или посредством по­нятия душа созерцает саму 'идею' в антологическом смысле слова. Во-вторых, этим исследованием предполагается ме­тод нисхождения, идущего от начал (родов) к видам, или, иначе говоря, метод деления родов на виды.

Итак, 'идеи' Платона - зримые умом фигуры, или фор­мы, вещей. Но сказать, что у Платона 'идеи' - формы, еще совершенно недестаточно. 'Идеи ' - не только сами по се­бе существующие формы. Платон наделяет их целым рядом важных свойств. Наиболее полная характеристика этих свойств 'вида', или 'идеи', развита Платоном при иссле­довании 'идеи' прекрасного в диалогах 'Федон', 'Пир', 'Филеб'.

По Платону, к созерцанию прекрасного философ подни­мается по ступеням. Кто поднимается по ступеням созерца­ния прекрасного не беспорядочно, но в правильной после­довательности, тот в конце этого подъема 'увидит нечто удивительно прекрасное по природе'.(1)

'Он увидит прежде всего, что прекрасное существует веч­но, что оно ни возникает, ни уничтожается, ни увеличива­ется, ни убывает; далее, что оно ни прекрасно здесь, ни безобразно там; ни что оно то прекрасно в одном отноше­нии, безобразно в другом; ни что в одном место оно пре­красно, в другом безобразно; ни что для одних оно пре­красно, для других безобразно.'(2)

Опираясь на эту характеристику, можно установить ряд важных признаков платоновского определения прекрас­ного, и не только его одного, но и признаков каждого 'вида' ('эйдоса'), каждой 'идеи'. Эти признаки - объек­тивность бытия 'идеи', ее безотносительности, независи­мости от всех чувственных определений, от всех условий и ограничений пространства, времени и т. д.

'Идея' противопоставляется у Платона всем ее чувс­твенным аналогам, подобиям и отображениям в мире вещей,

----

1) Платон, Пирр, 210Е

2) Платон, Пир, 211А

воспринимаемых нами посредством чувств. Чувственные вещи

необходимо изменчивы и переходящи, в них нет ничего

прочного, устойчивого, тождественного, постоянного.

Напротив, 'идея' прекрасного, т. е. прекрасна сама по себе, истинно-сущее прекрасное, не подлежит - так ут­верждает Платон - никакому изменению или превращению, идея эта совершенно тождественна самой себе и есть сама сущность.

Как 'идея' прекрасное есть сущность, чувственно не воспринимается. Платон характеризует сущность, например сущность прекрасного, как безобразную, бесформенную. Та­кимми чертами характеризуется истинносущее в 'Федре'. Это не лишенность формы, а нечувственный характер обра­за, или формы. По разъяснению Платона, в этом диалоге местопребывания 'идеи' - не чувственно зримые, а 'надне­бесные места' (hyperoyranios topos). Эти места 'занимает бесцветная, бесформенная, неосязаемая сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души - разуму'.(1)

Только несовершенство нашего способа мышления, только привычка к чувственному восприятию внушает нам, по Платону, ошибочное представление, будто 'идеи' нахо­дятся в каком-то пространстве подобно чувственным вещам, которые представляются нам как обособленные друг от дру­га. Согласно утверждению Платона, источник этой иллюзии

- материя. Под 'материей' Платон понимает, собственно говоря, не вещество, а постигаемый каким-то 'незаконным рассуждением' род пространства, причину обособления еди­ничных вещей чувственного мира. Взирая на этот род пространства, 'мы точно грезим и полагаем, будто все су­ществующее должно неизбежно должно находиться в каком-то месте и занимать какое-нибудь пространство, а то, что не находится на земле, ни на небе, то не существует'.(2)

Форма, какой является 'идея', по Платону, не чувс­твенная. Только в несобственном, чрезвычайно неточном смысле к 'идеям' Платона могут быть прилагаемы определе­ния пространства, времени и числа. В отношении'идеи' они

----

1) Платон, Федр, 247С

2) Платон, Тимей 52В

лишь метафоры, употребления. В строгом смысле слова

'идеи', как их понимает Платон, запредельны по отношению

к чувственному миру.

Здесь мы достигли точки, остановившейся на которой и оглядываясь на раннее изложенное, мы можем характериз­зовать принципиальную основу философии Платона. Учение Платона есть идеализм, так как, согласно Платону, реаль­но существует не чувственное явление предмета, но лишь его умопостигаемая, бестелесная, не воспринимаемая чувс­твами сущность.

Но идеализм существовал в истории философии в двух формах; как идеализм субъективный и как идеализм объек­тивный. Для субъективного идеализма реально только то, что является человеку в субъективных формах сознания. Субъективный идеализм антропологичен, он опирается на идеалистически истолкованные формы человеческого созна­ния. Его принцип хорошо выразил старший современник Сок­рата Протагор: 'Человек есть мера всех вещей: существую­щих в том, что они существуют, несуществующих в том, что они не существуют'.

Напротив, для объективного идеалиста в основе всех явлений лежат сущности, бестелесные по своей природе, но существующие объективно, независимо от субъекта. Пос­кольку они бестелесны, учение это - идеализм. Поскольку они существуют объективно, это объективный идеализм.

Учение Платона об 'идеях', конечно, есть учение идеализма объективного. 'Идеи' Платона - не понятия че­ловеческого ума, не формы человеческого сознания, не яв­ления человеческого субъективности. Правда, в учении Платона, чрезвычайно сложном, есть и та сторона, которая приводит Платона к пониманию 'идеи' не только как формы или сущности бытия предмета, но также и как понятия об этом предмете. Однако это значение термина 'идея' у Пла­тона не основанное, а производное.

Идеализм Платона - учение прежде всего онтологичес­кое. Его гносеологический аспект - вторичный. Но и в плане гносеологическом 'идеи' рассматриваются у Платона как идеи о формах бытия, а не сознания, сущности, а не явления.

Попытаемся теперь пристальнее присмотреться к уче­нию Платона об 'Идеях'. Прежде всего зададимся вопросом, что представляет область платоновских 'идей': некое мно­жество сущностей или их единство. И то и другое. Царство 'идей' Платона не просто множество, или сумма, или набор сущностей. Это 'упорядоченноее' множество, или система. Не входя в подробности своего воззрения, Платон поясня­ет, что в системе 'идей' имеются 'идеи' высшие и нисшие. Так одной из высших в системе 'идей' оказывается, по Платону, наряду с 'идеей' истины идея 'прекрасного'. Но наивысшая, по Платону, 'идея есть не идея истины и не идея прекрасного, а идея блага'.

Учение Платона об 'идеее' блага как высшей 'идее' чрезвычайно существенно для всей системы его мировоззре­ния. Оно сообщает философии Платона характер не просто объективного идеализма, но вместе с тем идеализма теоло­гического. Царство 'идей' - царство целесобразности. Именно 'идея' блага стягивает все множество идей в неко­торое единство. Это единство цели. Порядок, господствую­щий в мире, есть порядок целесообразный: все направляет­ся к благой цели. Всякое временное и относительное су­ществование имеет целью некое объективное бытие; будучи целью (telos), оно есть вместе с тем благо (agathon). Это бытие и есть сущность всех вещей, подверженных гене­зису, их образец.(1)

Все вещи стремятся достигнуть блага, хотя - в ка­честве чувственных вещей - не способны его достигнуть. Так, для живых существ верховная цель - счастье. Но счастье, как разъясняет в ряде диалогов Платон, состоит именно в обладании благом. Поэтому всякая душа стремится к благу и все делает ради этого.

Но критерии всякого относительного блага - благо безусловное. Поэтому из всех учений философии наивысшее, по Платону, - учение об 'идее' блага. Лишь при руководс­тве 'идей' блага справедливое становится пригодным и по­лезным. 'Без 'идеи' блага все человеческие

6. Сочинения Платона

Под именем Платона дошло до нас от древности следующее: речь "Апология Сократа"; 23 подлинных диалога; 11 в разной степени сомнительных диалогов; 8 неподлинных произведений, которые не входили в список произведений Платона даже в древности; 13 писем, многие из которых безусловно подлинные, и "Определения", единогласно всегда принимавшиеся за неподлинные. Для истории философии и для филологии были вечной проблемой как подлинность 35 основных произведений Платона, так и их хронологическая последовательность.

Методов решения этих обеих проблем имеется много. Прежде всего уже содержание платоновских диалогов, их язык и стиль заставляют историка философии расценивать одни диалоги как зрелые и полноценные, другие же только как наброски, лишенные законченной мысли и стиля. Далее, имеют огромное значение ссылки в одном диалоге на другой, ссылки Платона на современную ему и вообще Греческая литература, а также ссылки на него других авторов, среди которых первую роль играет Аристотель. Не последнее место занимают и мнения древних. В Новое и Новейшее время в зависимости от периода развития филологической науки, а также от оригинальности отдельных филологов, критиковавших текст, подлинность того или иного диалога очень часто опровергалась и вновь доказывалась, а хронологическая их последовательность в разных изданиях также представляла собой пестрейшую картину. Не входя в изложение и анализ этих бесконечных теорий, дадим список и распределение сочинений Платона в том виде, как это представляется нам наиболее достоверным.

I.  Ранний период. Этот период начался даже, может быть, раньше смерти Сократа, но закончился он, вероятно, первой сицилийской поездкой Платона, то есть он охватывает приблизительно 90-е годы IV в. до н. э. Сюда относятся: "Апология Сократа", "Критон", "Евтифрон", "Лахет", "Лисид", "Хармид", "Протагор", I книга "Государства". Все эти произведения Платона отличаются чисто сократовским методом анализа отдельных понятий с попытками найти их родовую сущность и с упором по преимуществу на моральную проблематику.

II.  Переходный период. Сюда относятся произведения 80-х годов: "Горгий", "Менон", "Евтидем", "Кратил", "Гиппий меньший", "Ион", "Гиппий больший", "Менексен" (последние три диалога уязвимы в разных отношениях в смысле своей подлинности). В этот переходный период уже намечается отдаленная концепция субстанциально понимаемых идей, с точки зрения которых критикуется релятивизм софистов и их беспринципное риторическое пустословие ("Горгий", "Евтидем"). Делается заметным также сознательное отношение к досократовской философии (критика иррационализма неумеренных последователей Гераклита в "Кратиле") вместе с использованием орфико-пифагорейских учений о предсуществовании и бессмертии душ ("Горгий", "Менон"). Кроме сократовского рационального анализа понятий пробиваются также мотивы поэтические, мифологические и даже мистические наряду с тенденциозной защитой аристократического образа мысли, чего тоже не было у Сократа.

III.  Зрелый период занимает 70-60-е годы до н. э. Не входя в трудные хронологические проблемы, отметим только, что диалоги зрелого периода литературной деятельности Платона по содержанию и стилю можно разделить на две группы. К первой группе относятся "Федон", "Пир", "Федр" и II-X книги "Государства". Центральным является здесь знаменитое платоновское учение об идеях как о самостоятельно существующей субстанциальной действительности, определяющей собой и всю материальную действительность. В "Федоне" это учение почти переходит в метафизический дуализм и полное отрицание человеческого тола, принесение его в жертву душевной и духовной жизни; правда, подлинного метафизического дуализма нет даже и здесь. В остальных диалогах этой группы мотив дуализма звучит гораздо слабее, а в "Государстве" и вообще стирается, заменяясь учением о гармонии тела и души, о гармонии душевных способностей между собой, гармонии души и общественно-политической жизни и, наконец, гармонии общественно-политических сословий. Завершается эта картина учением о круговороте душ и о загробных наградах и наказаниях. Художественная изысканность речи Платона в данный период кульминирует, поскольку кроме неизменного диалогического способа изложения мы здесь находим целые ораторские речи, богатую мифологию – элементы, носящие более случайный характер в отношении к систематическому развитию диалога, – и тонко разработанную поэтику речи.

Ко второй группе зрелого периода литературного творчества Платона относятся "Теэтет", "Парменид", "Софист", "Политик", "Филеб", "Тимей" и "Критий". От предыдущей группы диалогов они отличаются тем, что носят преимущественно конструктивно-логический характер. Идеальный мир здесь нигде не отрицается, а скорее предполагается. Содержание диалогов касается либо критики голого эмпиризма ("Теэтет"), либо диалектики категорий ("Парменид", "Софист"), либо диалектики космоса ("Тимей"). И вообще Платон оказывается здесь занят материальным миром гораздо больше, чем идеальным. Платон много спорит здесь с различными философами, часто не называя их по именам. Мифолого-поэтические места здесь редки. В этот период значительно деградирует художественная сторона диалога.

IV.  Последний, или поздний, период. Сюда относятся "Законы" (писавшиеся уже в 50-х годах) и "Послезаконие" (вероятно, написанное кем-либо из учеников Платона). Огромные "Законы" очень пестры по своему содержанию и стилю, ставят своей целью, как мы уже отмечали, изобразить не абсолютно идеальное, но сниженное и доступное реальным человеческим силам государство, содержат много разного рода противоречий в концепциях и в терминологии, что не одного исследователя заставляло находить и в теориях, и в стиле "Законов" черты старческого упадка философии Платона. Наряду с этим в "Законах" встречается и много таких рассуждений, для которых все еще характерна обычная платоновская глубина и острота мысли.

V.  Диалоги весьма сомнительного происхождения и времени: "Алкивиад I", "Гиппарх", "Клитофонт", "Минос", "Алкивиад II", "Соперники", "Феаг". Наконец, произведения настолько неподлинные, что они не вошли даже в список произведений Платона у виднейшего античного исследователя его творчества ритора Фрасилла (I в.): "Демодок", "Сисиф", "Алкиона", "Эриксий", "Аксиох", "О справедливости", "О добродетели", "Определения".

3. УЧЕНИЕ ПЛАТОНА О ЗНАНИИ И ПОЗНАНИИ

3.1. У ч е н и е о з н а н и и

Учение о знании тесно связано с теорией «идей» Платона. Потому что знание и есть способность постичь вечное, истинное, тождественное себе самому – то есть «идеи» и высшую из них «идею» блага. С учением о знании связано также учение о душе, которая является посредником между мирами «идей» и чувственных вещей. Цель души – постижение «идеи». В диалоге «Федр» говорится, что познание – это процесс вспоминания душой того, что она знала, находясь в мире «идей», до своего воплощения в чувственном мире.

В «Государстве» также говорится, что, будучи приближенной к миру бытия, душа имеет исконное знание истины, пробуждаемое в ее земном существовании с помощью диалектического рассуждения; сложенные вместе, знание и рассуждение составляют мышление, направленное на бытие, то есть на то, что не имеет связи с материальным миром. Относительно вещей материальных, имеющих рождение и пребывающих в становлении, невозможно знание, бессмысленно рассуждение, непригодно мышление. Здесь душа пользуется совсем другими инструментами — более или менее правильным воззрением (мнением), которое складывается из запечатленного в памяти подобия вещи и убеждения в его достоверности (уподобление и вера).

«Знание направлено на бытие, чтобы познать его свойства» (Гос-во, 273), в то время как мнение – это всего лишь становление. Знание – истинно, а мнение неистинно. Мир бытия и мир становления — два нетождественных мира, мышление и мнение относятся к разным мирам, а поэтому, хотя истина остается все же за мышлением, мнение не становится от этого иллюзорным. Мнение аналогично истине в той же пропорции, и поэтому вполне допустима такая ситуация, когда правильно составленное мнение может именоваться истинным мнением.

Собственно мышлению, как его понимает Платон, принадлежат лишь идеи чистого бытия, никак не связанные с материей, из наук это только арифметика, из разделов философии — только онтология. Все остальное — физические науки, естествознание, геометрия, науки об обществе, из разделов философии — космология, политика, этика, эстетика, психология ит. п., — так или иначе связано с миром становления и подлежит мнению. Следовательно, то, что Платон именует знанием, к практической жизни не имеет никакого отношения, это узкая область чисто теоретического знания и еще уже — философской теории.

Люди, обладающие знанием, а не мнением – это философы. Но естественно, что подавляющее большинство людей не таковы. Даже наоборот, философы в современном государстве порицаются и не понимаются толпой, которой доступны только мнения, опирающиеся на чувственные впечатления.

Как же достичь знания, умозрить «идеи», стать философом? В «Пире» дана картина постепенного познания «идеи» прекрасного. Надо «начать с устремления к прекрасным телам в молодости». Это устремление родит в нем прекрасные мысли. Потом придет понимание, что «красота одного тела родственная красоте любого другого» (Пир, 76), и человек станет любить все красивые тела. Путь любви – это путь обобщения, который восходит к все более абстрактному. Дальше юноша постигнет красоту нравов и обычаев, красоту души. После этого родится любовь к наукам. Каждая новая ступень открывает понимание незначительности предыдущей, и, наконец, перед человеком откроется самое прекрасное – сама «идея».

В «Пире» противопоставлены чувственность и знание. «Правильное мнение» толкуется здесь как постижение, занимающее середину между знанием и чувственностью. На значение понятия «середины» в философии Платона указывал еще профессор . В широком смысле, платоновская «середина»– диалектическое опосредствование, категория перехода, связи. Мифологическим воплощением середины представлен в «Пире» демон любви и творческого порождения – Эрос. Единство знания и чувственности толкуется здесь не как «фиксированное», а как единство в становлении. «Идеи» – это результат диалога души с самой собой. Чувственный мир подталкивает душу к пробуждению подлинного знания. Проблема состоит в том, чтобы помочь душе вспомнить подлинное знание, «идеи», что возможно только на пути Эроса.

Путь человека к знанию показан и в «Государстве» с помощью все того же символа пещеры. Если снять с человека оковы и заставить его пройтись и оглянуться, то он не сразу сможет смотреть на свет. Чтобы созерцать высшее, заключает Платон, понадобится привычка к восхождению, упражнение в созерцании. Сначала раскованный узник сможет смотреть только на тени, затем на отражающиеся в воде фигуры людей и других предметов и только в последнюю очередь на самые предметы. Но и это еще не сам источник света – Солнце. Сначала узник будет в состоянии смотреть только на ночные небесные светила. И только в завершение всех упражнений он окажется способным созерцать Солнце – не изображение его на воде, а Солнце само по себе. И тогда он узнает, что оно и есть причина всего того, что он и его товарищи видели, сидя во мраке пещеры.

Человек, обладающий знанием, никогда больше не станет завидовать людям, созерцающим только тени. Он не будет мечтать о почестях, которые узники воздают друг другу в пещере. Его не прельстят награды, которые даются тому, «кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появлялось сперва, что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее» (Гос-во, 313).

Все это воззрение на знание теснейшим образом связано с учением о «благе». Солнце – это причина зрения. Так и «идея» блага является причиной знания и истины. Считать свет и зрение солнецеподобными можно, но считать их самим Солнцем нельзя. Точно так же признавать знание и истину благовидными справедливо, но считать что-либо из них самим благом несправедливо.

Наконец, в «Государстве» уже без всяких аллегорий и иносказаний описан путь познания человека, в результате которого он может стать философом. Причем пройти его может человек любой, даже самый «дурной». «Если сразу же, еще в детстве, пресечь природные наклонности такой натуры, которые, словно свинцовые грузила, влекут ее к обжорству и различным другим наслаждениям и направляют взор души вниз, то, освободившись от всего этого, душа обратилась бы к истине, и те же самые люди стали бы различать там все так же остро, как теперь в том, на что направлен их взор» (Гос-во, 316).

Важнейшей наукой, которая может помочь на пути познания чистого бытия, является арифметика. Она «ведет человека к размышлению, то есть к тому, что мы с тобой ищем, но только никто не пользуется ею действительно как наукой, увлекающей нас к бытию» (Гос-во, 321). А с помощью рассуждения и размышления человек «пытается разобраться, об одном ли предмете или о двух разных предметах сообщает ей в том или ином случае ощущение» (Гос-во, 323). Таким образом, у человека заработает мышление – то, что уже относится к области умопостигаемого, а не зримого. Далее долгий путь от становления к познанию истинного бытия человеку помогут пройти геометрия, астрономия («после плоскостей мы взялись за объемные тела, находящиеся в движении» (Гос-во, 328), и, наконец, музыка, ведь можно обнаружить «числа в воспринимаемых на слух созвучиях» (Гос-во, 331). Диалектика же «будет у нас подобной карнизу, венчающему все знания, и было бы неправильно ставить иное знание выше нее» (Гос-во, 335). Именно диалектический метод «отбрасывая предположения, подходит к первоначалу с целью его обосновать; он потихоньку высвобождает, словно из какой-то варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь, пользуясь в качестве помощников и попутчиков теми искусствами, которые мы разобрали» (Гос-во, 334