Ольга Алексеева
Мой бог – Пётр Фоменко
Комедия в двух действиях
Действующие лица:
ГЛОРИЯ, бабушка 54 лет, работник сельской культуры, графоман-драматург
КОЧИН Сергей Алексеевич, режиссёр сельского Дома культуры
ВЯЧЕСЛАВ, муж Глории
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА, начальник в Доме культуры
КОНДУКТОР АВТОБУСА
ОЛЬГА ГАЛАХОВА, известный театральный критик
АЛЁНА КАРАСЬ, известный театральный критик
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ, известный театральный критик
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Глория и Кочин пьют чай-кофе в кабинете за чайным столом. На рабочем столе Глории включен компьютер, на другом – ноутбук Кочина.
КОЧИН (возвращает Глории рукопись пьесы). Если бы обо мне написали пьесу, я бы не обиделся. Даже если бы меня там показали… таким... таким…
ГЛОРИЯ. Антагонистом?
КОЧИН. Да хоть кем. Я бы не обиделся. Нет, Глория, честно: я бы не обиделся.
ГЛОРИЯ. Так это ж ты, Кочин. Кочин мой, Кочин. А там – Райхельгауз! Райхельгауз мне - ни слова, представляешь? То ли обиделся, то ли оскорбился.
КОЧИН. Я два раза прочитал, честно.
ГЛОРИЯ. А Райхельгауз - молчит, будто не прочитал ещё.
КОЧИН. А может, не прочитал? Может, он её даже и не видел, твою пьесу?
ГЛОРИЯ. Да уж, не прочитал. Не видел. Скажешь тоже. Я его предупредила! Я специально на его страницу в интернете проникла. В ЖЖ.
КОЧИН. Где-где?
ГЛОРИЯ. В «Живом журнале». ЖЖ. Сеть такая социальная в интернете. Я там дневник веду.
КОЧИН. А-а-а… ЖэЖэ. «Жэ» в квадрате, значит?
ГЛОРИЯ. Ага. В квадрате. Дети мои, умники, подсмеиваются надо мной. Над тем, что я на старости лет в лайфджорнале блог веду. Хорошо хоть, у меня там только один читатель – я сама. Нет, вообще-то уже не один. Такой этот ЖЖ странный. Друзья сами собой откуда-то берутся. Тут меня Алекс из Хайфы вдруг зафрендил, а ещё депутат из Мурманска, а вчера миллионер один из Москвы в друзья напросился... Я его тоже зафрендила, банкира этого, Авдеева, если не врёт. Но своим знакомым – ни-ни – никому не даю свой адрес в ЖЖ. Стыдно мне почему-то.
КОЧИН. А что стыдно-то?
ГЛОРИЯ. Не знаю. Стыдно. Думаешь, интересно кому-то читать мой дневник? Никому не интересно.
КОЧИН. Тебе эта ЖЖ не нужна, значит?
ГЛОРИЯ. На фиг не нужен. ЖЖ – он. Журнал.
КОЧИН. «Ж» - женский. Должен быть женский род, раз «Ж».
ГЛОРИЯ. «Ж» - журнал. Мужской род. «Живой журнал», и там у меня своя страница, свой блог, то есть. В соцсетях.
КОЧИН. Модно это сейчас.
ГЛОРИЯ. Модно. Но мне - зачем? Не знаю. Зачем мне блог? В «ЖЖ». Не знаю. Вроде, не нужен он мне.
КОЧИН. Блог в ЖЖ… Слов-то понахваталась. А говоришь, что не нужен. А красивыми словами небрежно так бросаться? «Я тут в ЖЖ зафрендила одного банкира…»
ГЛОРИЯ. Ну да, зафрендила… Думала, поможет мне ЖЖ. Не помог пока.
КОЧИН. Ночами сидишь, не спишь, пишешь, да?
ГЛОРИЯ. Ночами.
КОЧИН. Лучше поспать.
ГЛОРИЯ. Не могу. Мне нужно иногда захаживать на страницу Райхельгауза, комментировать. Комментировать могут только пользователи ЖЖ. Я – пользователь.
КОЧИН. Пользователь ты. Ха.
ГЛОРИЯ. Пользователь, да. Пользователь ЖЖ. Блогер. Понял? Я – блогер.
КОЧИН. Вот опять. Красивостями бросаешься. Да понял я, понял. Ты - «пользователь-блогер». Я только не понял, зачем комментировать Райхельгауза.
ГЛОРИЯ. Да чтобы обратить на себя его внимание, Кочин! Я когда пьесу про него писала, все думала, как ему сообщить, что я про него пьесу пишу. Чтобы он прочитал. А то не прочитает ведь ни черта! Зачем тогда вообще посылать её на этот долбаный конкурс? Если Райхельгауз эту пьесу не прочитает? Зря я, что ли, время тут трачу на него! На Райхельгауза этого! И вот придумала я. Так хорошо придумала. Зашла в ЖЖ, зарегистрировалась…
КОЧИН. Стала пользователем, то есть. ЖЖ.
ГЛОРИЯ. Да, именно, Кочин. Именно пользователем ЖЖ. Блогером. Элитой соцсетей стала, между прочим. И начала я комменты Райхельгаузу писать. И в один прекрасный день… нет, ночью это было. И вот в одну прекрасную ночь я ему в комментарии так прямо и написала: уважаемый Иосиф Леонидович, посылаю на ваш драматургический конкурс пьесу про Райхельгауза, про вас, то есть, милейший мой Иосиф Леонидович! Читай и радуйся.
КОЧИН. А он не обрадовался.
ГЛОРИЯ. Не обрадовался. И даже не разозлился. Он вообще – никак.
КОЧИН. Может, не прочитал ещё?
ГЛОРИЯ. Не прочитал?! Райхельгауз?! Пьесу?! Про себя?! (пауза) Скажешь тоже. Нет, не может быть, чтоб не прочитал. Вот я бы сказала тебе: Кочин, я про тебя пьесу написала. Ты бы не прочитал?
КОЧИН. Само собой, прочитал бы.
ГЛОРИЯ. Вот и Райхельгауз прочитал, я уверена. Но сделал вид, что не прочитал. Не снизошёл. До графомана провинциального – не снизошёл. Не купился на провокацию, стреляный воробей.
КОЧИН. Так ты, что ли, хотела его спровоцировать?
ГЛОРИЯ. Что ли, Кочин! Что ли! Мечтала, чтобы он обругал меня публично! Знала ведь, что ему пьеса моя не понравится.
КОЧИН. Знала, что не понравится? Или – что понравится?
ГЛОРИЯ. Знала, что не понравится. Но, Кочин, надеялась. Да, надеялась, что Райхельгауз придёт от моей пьесы в полный восторг! А он не пришёл. Райхельгауз не пришёл. В восторг. Ясно уже теперь. Столько времени уже, как я послала пьесу эту. Не понравилась она ему. Моя пьеса – золотая, любимая, родная, деточка моя! (целует рукопись) - а Райхельгаузу не пон-ра-ви-лась… Вот так. Кочин мой, Кочин.
КОЧИН. А мне – понравилась. Хорошая пьеса про Райхельгауза. Хорошо ты её написала. И назвала хорошо – «Райхельгауз из ноутбука». Почему твой Иосиф… э-э-э
ГЛОРИЯ. … Леонидович…
КОЧИН. Да, почему Иосиф Леонидович твой не среагировал никак, ума не приложу.
ГЛОРИЯ. Да потому, что пьеса про Райхельгауза! Обратный эффект получился. Я думала – обрадуется, а он почему-то расстроился. Почему? Я ему такой подарок, от чистого сердца. А он… Наверное, пьеса ещё бездарнее, чем я думаю. И тебе бы не понравилось, Кочин, если бы я о тебе пьесу написала.
КОЧИН. Мне бы понравилось!
ГЛОРИЯ. А если бы я бездарную пьесу о тебе написала, Кочин?
КОЧИН. Да хоть какую!
ГЛОРИЯ. Нет, бездарная не понравилась бы, уж я-то знаю… О, Кочин ты мой, Кочи-и-ин! Солнце моё! Ты-то хоть что-то мне даже сказал. Хоть и соврал, что понравилась. А вот Райхельгауз вообще не воспринял меня, будто я пустое место. Никто я для него. (пауза) Никто, никто, никто я, / И звать меня Никак. / Уйду и дверь закрою, / Не окликай, чудак. КОЧИН. Экспромт?
ГЛОРИЯ. Ага. Если бы его блоха укусила, он бы почесался. А тут – нет никакой пьесы про Райхельгауза и никакого автора этой пьесы. Не существую я для него.
КОЧИН. Обидно.
ГЛОРИЯ. Да-а-а. Книги ещё его купила. Выписала по интернету. Деньги потратила. Прочитала их – время потратила. Столько стараний, а результат нулевой. Вот говорят, нужно поставить цель перед собой и стремиться к её достижению. Я поставила. Я стремлюсь. И что?
КОЧИН. Что?
ГЛОРИЯ. Что, что… А вот то! Кочин!!! Кочин ты мой, Кочин! Знаешь, как я хочу пьесы научиться писать! Настоящие. Актуальные. Современные. И чтобы популярность у этих пьес была бы среди зрителей! Ой, как я хочу, Кочин! Чтобы во всех театрах бы шли бы мои пьесы! Бы-ы...
КОЧИН. Бы-бы-бы… Во всех театрах страны?.. или всего мира?
ГЛОРИЯ. Мира, конечно, мира! И в Бельгии, и в Италии, и в Сингапуре чтоб… Вот Коляду же ставят во всем мире. Главное, чтобы кто-то один рискнул… один режиссёр великий. Гениальный. Кочин, Кочин, Кочин… А?
КОЧИН. Что?
ГЛОРИЯ. А вот… ну да… Нет, знаешь, вот если бы я была уверена, что пьесы хорошие. А то я не уверена, понимаешь? Вот ты же ставил мои пьесы, Кочин. Целых две даже ставил! И неужели ты только из жалости… А на самом деле они такие ужасные…
КОЧИН. Те, что я ставил – хорошие были пьесы. Я плохие не ставлю.
ГЛОРИЯ. Не ставишь плохие? Ну-ка, ну-ка… Довлатова ты ставил, да – супер. Бродского, «Посвящается Ялте» - вообще ты единственный в мире ставил, засчитываем. Подожди, подожди, сама вспомню. Левитанский. Цветаева, «Метель». Чехов, так. Хармс! О! Какой у тебя был Хармс! Филатов – да, классика. Шмелёв, «Прозрачная женщина» - великий твой спектакль. И я. Да. В хорошую компанию ты меня включил.
КОЧИН. А то!
ГЛОРИЯ. Как-то я раньше не заметила. Прости. Ой, Кочин мой, Кочин. Великий ты человек, оказывается! А вот Райхельгауз…
КОЧИН. Да, Довлатов! Да, Хармс… Ох! Были же времена!
ГЛОРИЯ. Да почему «были»? Почему были-то, Кочин? Ты ставь пьесы-то, ставь! Кто тебе мешает? Я ведь вот пишу. Их никто не читает, никто не ставит – а я пишу, пишу. Пишу…
КОЧИН. Знаешь, в Москве, наверное, незнакомых драматургов не читают. Мне кажется, не читают. У них там своих драматургов – завались… Особенно… не очень молодых. Мне так кажется.
ГЛОРИЯ. И мне почему-то тоже так кажется. Я думаю, что начинающий провинциальный драматург пятидесяти четырёх лет…
КОЧИН. Начинающий?
ГЛОРИЯ. И абсолютно никому не известный.
КОЧИН. Кроме меня.
ГЛОРИЯ. Ну да. Он в принципе не может никого заинтересовать.
КОЧИН. Действительно.
ГЛОРИЯ. Вот я и думаю, думаю, думаю. Думаю, что же нужно такое и эдакое написать в самой пьесе, чтобы пронять, наконец, их, москвичей, аж до самых костей?!
КОЧИН. Их – ничем не проймёшь.
ГЛОРИЯ. А я хочу, Кочин!
КОЧИН. Тогда поезжай в Москву.
ГЛОРИЯ. Ой, нет, только не это. Не хочу в Москву. Не люблю Москву. Боюсь. Я там, в Москве, старая и беззубая, испугаюсь, растеряюсь, съёжусь и скукожусь от страха, воды в рот наберу и опозорюсь… Я вот так, на бумаге только смелая. Да в ЖЖ. Написала вот ему в ЖЖ – высылаю вам, дорогой Райхельгауз, пьесу про вас, уважаемый Райхельгауз, а он, Райхельгауз, ни слова! Хоть бы написал, что прочитал. Не фига! Вот обматерю сейчас его в пьесе, прямо так обматерю прямым прямо текстом на всю страну! Будет знать тогда, как меня не замечать! Злодей какой, а! Гад какой, выпендрюжник одесский! Тоже мне, гений!
КОЧИН. Да не переживай ты так. Подумаешь, Райхельгауз. Кто его вообще знает? Я с ним водку пил? Не пил. И ты не пила. Я даже в ЖЖ его не комментировал, как ты. А уж в его театре… какой, бишь, у него театр?
ГЛОРИЯ. «Школа современной пьесы». Его театр, Райхельгауза. «Школа современной пьесы». В Москве.
КОЧИН. Вот, и про театр такой я слыхом не слыхивал. Наши вон «Бурановские бабушки» теперь в сто тысяч раз известнее, чем твой Райхельгауз.
ГЛОРИЯ. Да бабкам подфартило случайно! Глупая случайность вся эта история с бабками из Бураново. Честно-то говоря, ну, какая им Европа, блин! В лучшем случае сидеть бы им в интернете и собирать досье на Райхельгауза.
КОЧИН. Им-то зачем твой Райхельгауз?
ГЛОРИЯ. На всякий пожарный пусть знают. Пусть знает каждая бабушка в российской глубинке, что: а - у Райхельгауза в Москве театр; бэ - он сделал спектакль «Пришёл мужчина к женщине» и цэ - он регулярно ездит с Чубайсом в экстремальные путешествия…
КОЧИН. «Пришёл мужчина к женщине»? О! Вот эта пьеса мне нравится.
ГЛОРИЯ. Вот я к тому и говорю. Что ты знаешь эту пьесу.
КОЧИН. Я когда-то мечтал её поставить.
ГЛОРИЯ. Вот я к тому и говорю. Мечтал ты… Ты двадцать лет мечтаешь её поставить, а Райхельгауз двадцать лет уже её ставит. У меня, Кочин, есть этот спектакль. Специально ради тебя выписала из Москвы по интернету. Деньги – почтовым переводом. На почту специально ходила.
КОЧИН. И не лень было?
ГЛОРИЯ. Лень. Но я преодолела. Ещё ездила куда-то эту бандероль получать… В городе. Но – получила. Преодолела всё, чтоб спектакль Райхельгауза посмотреть. Дать тебе?
КОЧИН. Что?
ГЛОРИЯ. Вот этот диск со спектаклем, Кочин! Райхельгауза! Возьмёшь?
КОЧИН. Возьму. Спасибо. Посмотрю. Я когда-то хотел эту пьесу поставить. Я так хотел её поставить!
ГЛОРИЯ. Так поставь.
КОЧИН. Поставлю.
ГЛОРИЯ. Ну и поставь!
КОЧИН. Так поставлю!
ГЛОРИЯ. Когда?
КОЧИН. Поставлю.
ГЛОРИЯ. Поставишь ты. Ой, Кочин, мой Кочи-и-ин… День милиции проведёшь…
КОЧИН. Потом День матери…
ГЛОРИЯ. Ещё - День инвалидов…
КОЧИН. А там – опять Новый год. Опять ёлки. Знаешь, сколько лет я уже дед-морожу! Мы с тобой сколько знакомы-то?
ГЛОРИЯ. Лет шестнадцать…
КОЧИН. Так я задолго до тебя ещё начал морозить… Вот шестнадцать да ещё почти двадцать… вот столько лет я и дед-морожу!
ГЛОРИЯ. Ну, это ещё не рекорд, Кочин. Ой, Кочин мой Кочин! Когда я тебя увидела в первый раз – ты был в самом расцвете, да… И перестройка – в самом разгаре. Как сегодня помню тот день, когда я тебя увидела. Потому что так удивилась, Кочин, как же я удивилась! Ну, думаю, надо же: такой мужик – и в культуре!
КОЧИН. А что такого-то? Какой такой-то?
ГЛОРИЯ. Такой обаятельный, интеллигентный… Красивый ты тогда был, Кочин!
КОЧИН. Скажешь тоже. А сейчас – не красивый?
ГЛОРИЯ. Сейчас… Да разве я знаю, какой ты сейчас? Я к тебе нутром прикипела, а с наружи уже не замечаю будто, да. Красивый, красивый, не расстраивайся. И даже молоденьким девочкам ты всё ещё нравишься… а тёткам моего возраста – так вообще! Но тогда! Кочин!.. Какой ты был тогда, Кочин! (пауза) Вот мужик карьеру сделал! Стадионные праздники в Республике ставил, а докатился до сельской культуры.
КОЧИН. Что значит, докатился, Глория? А ты тогда, что - тоже докатилась? До сельской культуры…
ГЛОРИЯ. Я-то ради тебя только сюда работать пошла, Кочин. И не прикидывайся. Ты прекрасно понимаешь, что ради тебя только. Я дома тогда сидела. И мне было хорошо. Я бы ни за что и никуда больше не стала бы устраиваться работать, Кочин! Но тут вдруг ты - со своей сельской культурой.
КОЧИН. Я тебя сюда не звал!
ГЛОРИЯ. Ты, конечно, не звал. Ты бы никогда не догадался. Ну да – не ты, а твоя жена. Я к твоей Галине Викторовне пришла работать, да. Это так. Я пришла работать к ней, к твоей жене.. Но – ради тебя, Кочин… Потому что я свою первую пьесу для тебя написала и ради тебя… И ты её поставил. И я заболела театром. И с тех пор я пишу и пишу пьесы. Хотя ты их уже не ставишь. Но я-то жду, что ты поставишь. Потому что ты – мой первый и единственный режиссёр. Единственный, поставивший мою пьесу. И потом ты поставил ещё одну мою пьесу. Всего получается две. Две мои пьесы поставлены на сцене. И обе – тобой, Кочин. И поэтому ты – мой единственный режиссёр навсегда. Форева, Кочин.
КОЧИН. Да ладно тебе! Написала бы маленькую пьеску на трёх человек! А то пишешь… на десять человек и аж сорок страниц! Напиши нормальную пьесу – поставлю! Маленькую, на трёх человек, страничек двадцать, и я поставлю… поставлю, да, поставлю. Когда-нибудь.
ГЛОРИЯ. Да, поставишь ты! Кочин! Ой, Кочин… Таких умных, талантливых, интеллигентных больше нет. Такие, как ты, должны не в сельском РДК, а в министерстве работать.
КОЧИН. Работал я в министерстве.
ГЛОРИЯ. Но не министром.
КОЧИН. Не министром.
ГЛОРИЯ. А должен – министром. Почему ты никогда не стремился, Кочин, чего-нибудь добиться? Ты ж - заслуженный деятель нашей культуры…
КОЧИН. Ага, Глория, заслужЁнный я. Вечный заслужЁнный Дед Мороз.
ГЛОРИЯ. Не надо, Кочин. Ты даже в образе Деда Мороза креативен.
КОЧИН. Надоело дед-морозить.
ГЛОРИЯ. Надоело - не дед-морозь!
КОЧИН. В лесу родилась ёлочка… (свистит)
ГЛОРИЯ. Интересно, а Пётру Наумовичу приходилось подрабатывать Дедом Морозом?
КОЧИН. Кто это - Пётр Наумович?
ГЛОРИЯ. Я вот что подумала. Может, переписать пьесу? Если Райхельгауз меня не оценил, не разглядел, не понял мою гениальную пьесу, может, выбрать другого режиссёра? Например, Петра Фоменко.
КОЧИН. Не буду я нынче морозить. Пусть Сухов! Да, так и скажу начальникам: пусть Сухов дед-морозит. Послушай, а почему Фоменко? Не Гинкас, не Серебренников – а Фоменко?
ГЛОРИЯ. «Фоменко из ноутбука», как, а? «Райхельгауз из ноутбука» - хорошо. «Ау» и «оу» - хорошо. «Фоменко из ноутбука». Нет, не звучит. Название пьесы изменю. Тем более, что Фоменко компьютеры не признаёт.
КОЧИН. А ты откуда знаешь?
ГЛОРИЯ. Из интернета. Он даже мобильником не пользуется.
КОЧИН. И правильно.
ГЛОРИЯ. Название пьесы изменю. Слово «ноутбук» выкину, а его звёздное имя обязательно вставлю, чтоб на критиков подействовало, как красная тряпка. И понаглее нужно что-нибудь придумать, например: «Мой бог - Пётр Фоменко». Вполне нагло, да?
КОЧИН. Ради меня она сюда пришла. Ага. И всё-таки, почему Фоменко?
ГЛОРИЯ. Я смотрела его спектакль. У меня в компьютере есть. Я три раза смотрела.
КОЧИН. Весомый аргумент.
ГЛОРИЯ. «Три сестры» в его постановке. Три раза посмотрела. В ноутбуке. Кочин! Я ж тебе давала смотреть!
КОЧИН. Да, я видел «Три сестры» Фоменко. Где-то когда-то видел. Наверное, на телеканале «Культура».
ГЛОРИЯ. На «Культуре», конечно... Не на компьютере – а на «Культуре», что это я… Нет, я бесплатные спектакли бесплатно из интернета не скачиваю, нет, нет. Всё на «Культуре» только. Просвещаемся только на телеканале «Культура». Ни-ни… Никаких не санкционированных скачиваний… А почему Фоменко, ты спросил? Великий режиссёр. Москва ему новый театр подарила. И не только ему. Чёрт бы их побрал! Москва меня страшно раздражает. Москва меня так раздражает – жуть! Бесит! Бесит, что у них там такая культура, такие театры… Такой Фоменко!
КОЧИН. Да какой такой Фоменко?
ГЛОРИЯ. Просто лицо его стоит перед глазами! Усы эти. Как у тебя, только пышнее. Такое простое, вроде бы, лицо. А на самом деле - лицо гения, понимаешь? А я тут – дура дурой! Дура дурой! Давно уже в мозгах сидит эта ситуация как заноза. Вопрос меня мучает, почему он, Фоменко, право такое имеет: в упор не видеть современных драматургов? Ну ладно я - графоман чистой пробы. Но Коляда-то чем его не устраивает? Отличная драматургия у Коляды. «…хоть жоперного, хоть поджоперного»…
КОЧИН. Не ругайся, Глория.
ГЛОРИЯ. Не ругаюсь я, а Коляду цитирую.
.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Тебя все ждут, Кочин. (Глории) Добрый день.
КОЧИН. Меня ждут? Где?
ГЛОРИЯ. Здравствуйте. Это я его заболтала. Простите.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. На оргкомитете по Дню матери. Забыл?
КОЧИН. Забыл, конечно. Но уже вспомнил! Да, да, уже бегу.
Кочин уходит.
ГЛОРИЯ. Это я виновата. Мы с Кочиным опять о театре разговаривали.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Клуб любителей театра будем открывать?
ГЛОРИЯ. Да просто мечтаем о театре, как алкаши в завязке мечтают о выпивке… Я вот тут проект начала писать, почти написала уже, по летней экспедиции, нужно, нет? Я не знаю, кого руководителем ставить.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Мы обсудим на аппаратной. Только… как бы это сказать… Денег на экспедицию на будущий год не будет.
ГЛОРИЯ. Как это не будет? Там сумма-то – смех… Я всё по минимуму просчитала... Питание в полевых условиях. Каши и тушёнка. Тридцать тысяч рублей всего лишь… Почему не дадут?
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Не знаю почему, министерство так решило. Да и… ещё… фольклорного фестиваля на будущий год тоже не будет. Решили не делать. А ещё через год у нас как раз в июне спортивные сельские игры… И значит, через год фестиваль тоже будет под вопросом.
ГЛОРИЯ. Поняла. Накрываются проекты. Практически раскрученные.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Нет, это же ещё не окончательно.
ГЛОРИЯ. Да ничего, ничего. Может, оно и к лучшему. Глупо делать за сто пятьдесят тысяч рублей фестиваль, который стоит полтора миллиона. Лучше вообще ничего не делать.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Нет, что-нибудь всё равно будем делать. (Звонок сотового) Да. Я. Да, сейчас, иду. Стул? Ладно, и стул захвачу. (Глории) Я думала, обойдутся без меня. На оргкомитете.
ГЛОРИЯ. Не обошлись?
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Ничего сами решить не могут. Можно, я у вас стул возьму? Там стульев уже нет свободных.
ГЛОРИЯ. Да, берите, конечно, берите…
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Глория, а мы пьесу вашу будем ставить или нет?
ГЛОРИЯ. Э-э… ???
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Я прочитала, мне понравилось. Я даже смеялась иногда. Будем ставить?
ГЛОРИЯ. Наталья Алексеевна, я ж не режиссёр. Всё только от Кочина зависит… Я-то что могу? Кочин должен захотеть…
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Почему Кочин? Назначим репетиции, и всё. И будем ставить.
ГЛОРИЯ. Кочина жалко. Вы же знаете, как он загружен. Вид у него больной, вам не кажется?
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Нет, вы смотрите сами… Кочин загружен, да… Но он после новогодних праздников отдохнёт, и я думаю, нужно делать - и всё. Назначить день репетиций, и делать…
ГЛОРИЯ. Нет, это от Кочина зависит. Как он решит. Только от него зависит.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. А я думаю, от нас всё зависит.
Наталья Алексеевна уходит.
ГЛОРИЯ. От Кочина всё зависит. Только от одного Кочина. Начальников много. Баб всяких много. Тёток. А мужик – один. На нём всё и держится. На Кочине.
Глория и Кочин пьют чай-кофе в кабинете
ГЛОРИЯ. Да что мне эти начальницы? «Хоть жоперные, хоть поджоперные…»
КОЧИН. Не ругайся так страшно, Глория!
ГЛОРИЯ. Я не ругаюсь, я Коляду цитирую. Вначале он мне не нравился… Коляда этот Екатеринбургский. Я пьесы его читала, и меня мутило. Противные такие герои у Коляды - до омерзения противные. Но однажды господин Коляда заметил меня в ЖЖ…
КОЧИН. В «Живом-то журнале», да? В ЖЖ?
ГЛОРИЯ. Запомнил? Да, Коляда в ЖЖ мне что-то написал…
КОЧИН. И он пользователь ЖЖ?
ГЛОРИЯ. Пользователь, да ещё какой! И вот написал Коляда мне что-то нежное в ЖЖ и стал моим кумиром. Райхельгауз молчит как партизан, а Коляда сразу ответил. Да. Я теперь ему буду свои пьесы посылать. Коляда тоже конкурс проводит, драматургический. Я теперь его комментирую в ЖЖ. Комментирую в блоге. Коляду. Запомни, Кочин, крепко запомни: Коляда – солнце русской драматургии!!!
КОЧИН. Солнце?
ГЛОРИЯ. Солнце.
КОЧИН. Коляда – гений?
ГЛОРИЯ. Гений.
КОЧИН. А ?
ГЛОРИЯ. О! Фоменко – дважды гений, поскольку гениальнее Коляды.
КОЧИН. А Райхельгауз?
ГЛОРИЯ. Ноль-пять.
КОЧИН. Что?
ГЛОРИЯ. Райхельгауз – ноль-пять гения. Пол-литра. Половинка, то есть. Райхельгауз Коляду не ставит. Райхельгауз до Коляды не дорос.
КОЧИН. А Фоменко?
ГЛОРИЯ. И Фоменко – не ставит. Но Пётр Наумович, видимо, Коляду уже перерос. Гениев по росту строим, да? А я вот удивляюсь: кого вообще из современных драматургов ставить, если не Коляду?
КОЧИН. Кого, кого? Ясно – кого.
КОЧИН и ГЛОРИЯ (вместе) Чехова!
ГЛОРИЯ. Чехова, Чехова, самого современного драматурга из всех ныне живущих. Современнее Чехова – только я, Глория. Шучу, Кочин. Кочин мой, Кочин. Представляешь, я вчера опять «Трёх сестёр» смотрела в постановке Фоменко. И вот сёстры вот чеховские… все три. На работу всё рвались, дурочки!
КОЧИН. Маша не рвалась.
ГЛОРИЯ. Маша не рвалась… Не рвалась? И она рвалась – между мужем и любовником. А у меня одна теперь радость – пенсия скоро. По старости.
КОЧИН. Ты к чему это, я не понял.
ГЛОРИЯ. К тому, что пора бы уже Петру Наумовичу догадаться, что у нас на дворе двадцать первый век. И в моде – не Чехов.
КОЧИН. А Коляда.
ГЛОРИЯ. Ой, Коляда вообще – самый модный, да. Но Фоменко плевать хотел на моду. Он гений, ему можно быть недогадливым.
КОЧИН. И не модным. Гению - можно. Как там у Пушкина про гения?
ГЛОРИЯ. Шекспира ещё вспомни… Кочин, а я про Петра Наумовича пьесу теперь пишу. «Мой бог – Пётр Фоменко», так я её назвала. И мне интересно, Кочин ты мой, Ко-о-очин, а вот живой гений, он какой? Утром он завтракает? Зубы, извини, чистит два раза или только один?
КОЧИН. А чёрт их знает, этих гениев. Может, они зубы вообще не чистят.
ГЛОРИЯ. Обычному человеку что интересно? Сколько у гения детей? И отдыхает ли на них природа? Сколько было жён? Какая у него квартира? И много ещё всяких житейских мелочей интересует обывателя.
КОЧИН. Меня как обывателя это не интересует.
ГЛОРИЯ. Ты не обыватель, Кочин, ты - режиссёр. Но главный вопрос в другом.
КОЧИН. Ага. Ясно, в другом. Быть или не быть, вот в чем он, главный вопрос.
ГЛОРИЯ. Нет, не актуально уже это, Кочин. Ой, Кочин мой, Ко-о-очин! Сейчас актуальнее вопрос о том, в чём смысл и видимость успеха. И вот ещё актуально: кто гений настоящий, а кто масс-медийный? Вот что людям интересно. Ведь знаменитой может быть и посредственность. А настоящий гений может быть в этот самый момент сидит где-то у себя в провинции, в своём Завьялово, например, сидит, сидит и пьески пописывает, которые никто не читает.
КОЧИН. Совсем как ты.
ГЛОРИЯ. Ну да, как я. Или ставит тут сельские праздники, как ты… Или в детском театре самодеятельном всю жизнь… Как Света Шанская. А могли бы и в «Табакерке», например. Не хуже этого, как его, Жол… Жел… Желкавичюса? Нет? Туминаса, да? Смог бы и ты поставить «Дядю Ваню» как-нибудь вот эдак, Кочин. Почему нет? Смог бы, смог… А если с другой стороны посмотреть? С другой-то стороны – оттуда – всё и выглядит по-другому. То есть ровно наоборот всё выглядит. Этот - вот этот, да - провинциальный гений на самом деле абсолютная посредственность. Полный графоман. Но считает, что признанный московский гений своим невниманием к нему, к провинциальному гению, его, провинциального гения, оскорбил, потому что они должны быть на равных, - и московские, и провинциальные гении, раз у нас демократия… И вот вопрос, скажем прямо, даже конфликт: абсолютная посредственность против абсолютной гениальности. Я бы даже уточнила тему, сконцентрировала бы конфликт до предела. Абсолютная провинциальная посредственность против абсолютного московского гения. Я хочу доказать, что диалог между ними - невозможен.
КОЧИН. Невозможен, факт. Одно только непонятно…
ГЛОРИЯ. Что?
КОЧИН. Да так…
ГЛОРИЯ. Нет, что, что непонятно?
КОЧИН. Непонятно, как может посредственность изобразить гения? Как ты влезешь в его мозги?
ГЛОРИЯ. А разве в мозги Бога кто-нибудь влезает? Бог он и есть Бог. Пауза!
КОЧИН. Пауза! В лесу родилась ёлочка… Не поставит Фоменко твою пьесу.
ГЛОРИЯ. Добрый ты, Кочин.
КОЧИН. Какой есть.
ГЛОРИЯ. Считаешь, не справлюсь?
КОЧИН. Ты-то? Может быть, и справишься. Но Фоменко тебя не поймёт.
ГЛОРИЯ. А если звёзды встанут правильно?
КОЧИН. Что?
ГЛОРИЯ. Звёзды должны встать правильно. Но вначале нужно чего-нибудь сильно захотеть. Потом представить это событие как свершившееся. И ждать, когда звёзды встанут правильно.
КОЧИН. Долго ждать?
ГЛОРИЯ. Сколько нужно, столько и ждать. И когда звёзды встанут правильно – то, чего ты так сильно захотел, свершится.
КОЧИН. Так вот само собой свершится?
ГЛОРИЯ. Обязательно.
КОЧИН. Что-то не верится. У меня, например, пробки дома вылетают. Я чинил-чинил – но они вылетали. Потом тесть чинил-чинил, а пробки всё равно вылетали. Электрика вызвал – тот чинил-чинил, профессионал, а пробки всё равно вылетают. Звёзды, значит, не правильно стоят?
ГЛОРИЯ. Ага, не встали пока звёзды как надо, Кочин. Ты жди. Ты пока больше ничего не делай с этими пробками, а жди. Жди, Кочин. Звёзды встанут как надо - и всё у тебя в доме с электричеством образуется. Я тебе гарантирую. У меня один раз в жизни уже получилось.
КОЧИН. С электриком?
ГЛОРИЯ. Нет, с мужем. Примерно лет… да уж давно… не важно, как давно, я ехала в автобусе по Карпатам. Обычная турпоездка. Я тогда ещё молодая была, заметь. Дома я оставила какие-то свои несчастные любови, каких-то несостоявшихся женихов…
КОЧИН. И ты там влюбилась, в Карпатах?
ГЛОРИЯ. Там много чего произошло, на самом деле. Если вспомнить… Но не судьбоносного. Например, машинист один из Нижнего Тагила, его тоже Серёжей звали, сделал мне предложение. Но я ему отказала. Потом хохляцкий еврей по фамилии Теребля, мощный такой специалист по туристкам, позвал прокатиться ночью на автомобиле. Но и ему я отказала. Потом был Львов. Город такой, знаешь? И один человек, звали его Игорь, уговаривал меня остаться во Львове.
КОЧИН. Но и ему ты отказала.
ГЛОРИЯ. К сожалению. Хотя в него-то я влюбилась. Но я была слишком осмотрительной дурочкой… Кочин, да я совсем не об этом хочу тебе рассказать! Итак, наша группа ехала в автобусе через Карпаты. Я сидела одна в конце автобуса, разглядывала осенние горы. И в один момент я отчётливо представила такую картинку: я еду в машине, за рулём мой муж, а рядом со мной – девочка с бантиком. Дочка моя.
КОЧИН. А ты своего Славу ещё не знала?
ГЛОРИЯ. В том-то и дело. А через несколько лет - всё сбылось. Да. Едем мы однажды в деревню, в старом ижевском «москвичонке» - я, муж, дочь без бантика, да ещё и сын! И я вспомнила, как я всё это в Карпатах загадала, много лет назад. Первые-то годы семейного счастья, они такие… сияющие, что ли? Ты помнишь, Кочин, свои первые годы с Галиной Викторовной? Когда детишки были ещё маленькими! Когда общая постель – чудо, пелёнки грязные – чудо, детки топают по квартире – чудо! У тебя не так было?
КОЧИН. Может быть, и так… Чудо говоришь? Может быть, и чудо. Но только не грязные пелёнки!
ГЛОРИЯ. Я первые… десять… или пятнадцать… лет каждый день умирала от счастья, просто от того, что у меня есть муж и дети. А теперь и к мужу так привыкла, что почти не замечаю, и дети выросли... Иногда про себя даже думаю – грех, конечно, но думаю: уж съехали бы куда-нибудь, нашли бы себе квартиры. Дочь зятя в дом привела, а если ещё и сын женится, а? Без квартиры-то? Каждый день мечтаю: закрыться бы в своей комнате – и писать, писать пьесы! И вот перед смертью…
КОЧИН. Перед чем?
ГЛОРИЯ. Перед смертью.
КОЧИН. Умирать собралась?
ГЛОРИЯ. Господи, так ведь старость же! Старость пришла. А по мне старость – это практически та же смерть, только хуже. На пенсию уйду – кто меня вспомнит?
КОЧИН. Да ладно!
ГЛОРИЯ. Да и я не об этом. Я про звёзды. Чтобы они встали как надо. Потому что перед смертью я хочу, чтобы сбылось ещё одно моё желание. Последнее желание. Я хочу написать настоящую пьесу. Одну настоящую пьесу. Такую пьесу, чтобы Пётр Фоменко захотел её поставить. Без дураков. Реально захотел поставить мою пьесу, как «Трёх сестёр» Чехова.
КОЧИН. «Три сестры» - так себе постановка. Никакая. Я чуть не уснул.
ГЛОРИЯ. Кочин!!! Тебе не понравились? «Три сестры» Фоменко? Не понравились?!!
КОЧИН. Нет.
ГЛОРИЯ. Нет?!!
КОЧИН. Нет.
ГЛОРИЯ. Ну, ты даёшь, Кочин! Такой спектакль! Он всем нравится. Всем-всем нравится.
КОЧИН. А мне не нравится!
Глория в автобусе. Зима. Пассажиров мало, все кутаются, молчат. За окнами автобуса темно, иногда огни. Окна замёрзли. Кондуктор продаёт билеты, подошла к Глории.
ГЛОРИЯ. Здравствуйте. Двадцать семь рублей. (Отдаёт деньги. Кондуктор отрывает билетики). Спасибо. (Разглядывает билетики, считает). Ой, счастливый.
Комната. Диван. Телевизор на стене. Шкафы с книгами. Ноутбук. Кое-где детские вещи: бутылочка, игрушки, в тазу постиранное бельё. Глория смотрит новости по ТВ, её муж Вячеслав развешивает на верёвку детские вещи.
ГЛОРИЯ (убирает звук телевизора, там Путин). Смотри-ка, наши не показали.
ВЯЧЕСЛАВ. Что не показали?
ГЛОРИЯ. Сегодня утром по «Евроньюс» наш президент, не этот, а Медведев, говорил, что у нас в стране политическая стагнация.
ВЯЧЕСЛАВ. И что?
ГЛОРИЯ. Ещё он сказал, что у нас оппозиция слабая, поэтому и стагнация. Что это очень опасно.
ВЯЧЕСЛАВ. Ну сказал и сказал… Нам-то что?
ГЛОРИЯ. Да тебе вообще наплевать, что ли!!?
ВЯЧЕСЛАВ. Честно? Наплевать! Мне наплевать, кто и что говорит в этом ящике. Я их не слушаю.
ГЛОРИЯ. Ты не понимаешь? Его же уберут!
ВЯЧЕСЛАВ. Кого?!!
ГЛОРИЯ. Президента. Медведева.
ВЯЧЕСЛАВ. Да нужен он кому-то…
ГЛОРИЯ. Нет, если все такие безразличные, как ты… Мне кажется, он начал свою игру. Он пойдёт на второй срок.
ВЯЧЕСЛАВ. Тебе-то какая разница, кто и на какой срок?
ГЛОРИЯ. Я хочу, чтобы Медведев остался. Мне кажется, Медведев всерьёз задумался о демократии.
ВЯЧЕСЛАВ. А тебе демократии не хватает?
ГЛОРИЯ. Не хватает!
ВЯЧЕСЛАВ. Мне лично денег не хватает, а не демократии.
ГЛОРИЯ. Так это же связано! Связано!!! Чем больше демократии, тем выше зарплаты!!!
ВЯЧЕСЛАВ. У кого выше? У президента или у премьера?
ГЛОРИЯ. Я хочу, чтобы у меня зарплата была выше! У меня! Денег мне надо. Не хватает мне денег!!! На зубы, на ремонт, на одежду, на соки!!! На квартиры детям! Хочу денег!!!
ВЯЧЕСЛАВ. Не кричи так, Юльку разбудишь.
ГЛОРИЯ. Юлька, что ли, спит?
ВЯЧЕСЛАВ. А ты не слышишь, как тихо дома. Спят, значит.
ГЛОРИЯ. Я думала, гулять ушли.
ВЯЧЕСЛАВ. Да передумали уже гулять. Спать захотели. А я обещал их бельё развесить.
ГЛОРИЯ. И развешивай, раз обещал. Кочину понравилась моя пьеса.
ВЯЧЕСЛАВ. Которая?
ГЛОРИЯ. Последняя.
ВЯЧЕСЛАВ. Про Райхельгауза?
ГЛОРИЯ. Да.
ВЯЧЕСЛАВ. «Райхельгауз из ноутбука»?
ГЛОРИЯ. Да, да. Кочину понравилась именно эта моя пьеса. Именно «Райхельгауз из ноутбука»!!
ВЯЧЕСЛАВ. И хорошо. Мне тоже она нравится. Он её поставит?
ГЛОРИЯ. Кто?
ВЯЧЕСЛАВ. Кочин.
ГЛОРИЯ. Он выразил желание.
ВЯЧЕСЛАВ. Он поставит?
ГЛОРИЯ. Это проблематично.
ВЯЧЕСЛАВ. Так и скажи по-русски - Кочин твою пьесу ставить не будет. А Райхельгауз на связь не выходит?
ГЛОРИЯ. Я уже забыла про Райхельгауза. Ему нет дела до меня, мне – до него. Он опять с Чубайсом экстримом занимается. В Мексике где-то. Забудем Райхельгауза. Я решила всё переиграть.
ВЯЧЕСЛАВ. В каком смысле?
ГЛОРИЯ. Напишу пьесу для Петра Фоменко.
ВЯЧЕСЛАВ. Ты так говоришь, будто я должен знать, кто такой Пётр Фоменко.
ГЛОРИЯ. Это тоже режиссёр. Тоже московский. Очень известный.
ВЯЧЕСЛАВ. Как Райхельгауз?
ГЛОРИЯ. Ещё известнее.
ВЯЧЕСЛАВ. Известнее Райхельгауза?
ГЛОРИЯ. Мы же вместе смотрели «Три сестры». В его постановке. Вместе с тобой смотрели. Забыл?
ВЯЧЕСЛАВ. Это в ноутбуке-то твоём? С рыженькими-то Кутеповыми? Я тогда ещё уснул сразу…
ГЛОРИЯ. Уснул под спектакль Петра Фоменко. Деревня! Не рассказывай только об этом иностранным журналистам, хорошо? А то скоро понаедут – я как раз заканчиваю пьесу «Мой Бог – Пётр Фоменко». Напишу - и пошлю в Москву. По электронке. Или даже по почте – в большом серебристом пакете. Интересно, если такой адрес написать: «Москва. Петру Фоменко» - дойдёт?
ВЯЧЕСЛАВ. А тебе не кажется, что это опять пустая трата времени?
ГЛОРИЯ. Абсолютно пустая.
ВЯЧЕСЛАВ. Лучше пусть Кочин поставит твою пьесу. Всё-таки свой человек.
ГЛОРИЯ. Вот именно – свой. И как ты это представляешь? Типа, подхожу я к нему и говорю: «Кочин, поставь мою пьесу»?
ВЯЧЕСЛАВ. Да, именно так и говоришь: «Поставь мою пьесу, Кочин!»
ГЛОРИЯ. И Кочин, конечно, не спросит: «А что мне за это будет?»
ВЯЧЕСЛАВ. Не спросит.
ГЛОРИЯ. Но подумает.
ВЯЧЕСЛАВ. Не подумает. Кочин – не подумает. Это же Кочин.
ГЛОРИЯ. , его жена и моя начальница, подумает.
ВЯЧЕСЛАВ. И Галина Викторовна не подумает.
ГЛОРИЯ. Тогда я подумаю, а какое я имею право бесплатно эксплуатировать её мужа?
ВЯЧЕСЛАВ. Что значит бесплатно? Он работает у вас режиссёром или нет? Он зарплату получает?
ГЛОРИЯ. Да разве это зарплата? Зарплату Кочина нельзя назвать зарплатой… Впрочем, как и твою…
ВЯЧЕСЛАВ. А твою можно?
ГЛОРИЯ. Ну, моя… я сейчас зарыдаю! Снег прошлогодний, а не зарплата… Кочиным деньги очень нужны.
ВЯЧЕСЛАВ. Деньги всем нужны.
ГЛОРИЯ. Но им особенно. Галина Викторовна детей своих расселяет. Вот, родили стране троих детей, вырастили стране таких – умных да талантливых! - троих детей, а теперь они же, родители, голову ломают, как детей обеспечить отдельной жилплощадью. Кочиным-то, дети-то их взрослые, слегка поднадоели. Посуду потому что не моют. Мне тоже мои надоели, заметь. Тоже ведь посуду-то не моют. Почти никогда. Только у меня мозгов не хватает придумать, как их расселить отсюда. А Галина-свет Викторовна голову свою светлую поломала-поломала и чего-то там придумала. И путём сложных-пресложных комбинаций они всех расселяют. Работу оба сменили, в деревню уехали, в городе мамину квартиру продали, купили ей поменьше, кредит ещё взяли, в деревне дом купили, теперь в городе ещё одну разменяют, ещё один дом в другой деревне продадут, где-то ещё займут, ещё кто-то из детей кредит возьмёт, что-то они ещё добавят… И таким образом детей расселят, а сами останутся жить в новом доме. Но - в деревне. Но - без детей.
ВЯЧЕСЛАВ. Какая деревня? Село! Село. Хорошее село, в пригороде. Лучше, чем в городе. Лучше в селе жить, чем в городе.
ГЛОРИЯ. Да всё равно в деревне, Слава! Хуже, чем в городе, Славик! Я, например, не хочу в селе жить. Я работаю там – мне хватает, а жить там я не хочу. И чего все завидуют - новый дом у Кочиных… А внутри-то – голые стены. А они ещё за него кредит платят. Вся зарплата Кочина уходит на выплату кредита. А на обои-то уже не остаётся!
ВЯЧЕСЛАВ. Да в своём-то доме и голые стены помогают.
ГЛОРИЯ. Ага, голые стены – полный кайф! Может, попробуем?
ВЯЧЕСЛАВ. Нет, я не такой рисковый, как твой Кочин!
ГЛОРИЯ. Вот именно! А ты говоришь, пусть Кочин твою пьесу поставит! Не трожь Кочина!!! Ему памятник надо ставить уже при жизни! А не предлагать бесплатную работу… Стыдно же даже!
ВЯЧЕСЛАВ. Да не трогаю я твоего Кочина, не трогаю. Нужен он мне! И памятник ему ставить не буду. Сама ставь. При жизни.
ГЛОРИЯ. Уже, уже ставлю. Ставлю-ставлю. Памятник Кочину. «Я памятник ему поставлю рукотворный… Протопчет к Кочину народ свою тропу… И вознесётся он главой своей покорной… Повыше Ленина… повыше Ленина… повыше Ленина… знаешь, тут только одна рифма приходит в голову – капут…
ВЯЧЕСЛАВ. … а Гитлеру – капут.
ГЛОРИЯ. И вознесётся он главой своей покорной / Повыше Ленина, а Гитлеру – капут… По смыслу глупо, но рифма подходящая.
ВЯЧЕСЛАВ. Поэму пишешь про Кочина?
ГЛОРИЯ. Поэму про него я давно написала, ты забыл. А сейчас я пишу про Кочина пьесу.
ВЯЧЕСЛАВ. Ты ж вроде про Фоменко писала.
ГЛОРИЯ. Хотела – про Фоменко, а пишется – про Кочина. Ничего не могу поделать – всё Кочин да Кочин в голове. Видимо, звёзды так встали.
ВЯЧЕСЛАВ. Да уж… Бедный Кочин.
ГЛОРИЯ. И не говори. Бедный Кочин!
ВЯЧЕСЛАВ. Бедный, бедный Кочин. Ты только про меня никогда пьесы не пиши, хорошо?
ГЛОРИЯ. Ну само собой! Про тебя - не буду. Я ж тебя ещё люблю!
ВЯЧЕСЛАВ. Я пойду на кухню, посуду помою, ладно? А ты про Коляду ещё хотела пьесу написать. Не забыла?
ГЛОРИЯ. Не забыла. Просто звёзды ещё не встали. Но дойдёт очередь и до Коляды. (Вячеслав вышел) Николай Владимирович, родной, звёзды встанут, и дойдёт, дойдёт очередь до вас. Хоть жоперная, хоть поджоперная…
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Глория в автобусе. Зима. За окнами автобуса темно. Окна замерзли. В автобусе ещё несколько пассажиров. Женщина-кондуктор продаёт билеты, подошла к Глории.
ГЛОРИЯ. Здравствуйте. Двадцать семь. (Отдаёт деньги. Кондуктор отрывает билетики). Спасибо. (Разглядывает билетики, считает) Ой, опять счастливый. (Пассажиры один за другим выходят, осталась только Глория. Она дремлет. Автобус останавливается).
КОНДУКТОР. Женщина, мы дальше не поедем! Выходите, женщина!
ГЛОРИЯ. А? А мы где? Какая остановка?
КОНДУКТОР. Театр «Мастерская Петра Фоменко». Конечная. Мы дальше не едем. Выходите.
ГЛОРИЯ. Да, спасибо. Я выхожу. Спасибо. Это мой театр. Мне сюда. Именно сюда. К Петру Фоменко.
Выходит из автобуса. Темно. Фонарь. Метель. Глория пробирается сквозь метель по глубоким сугробам… И вдруг попадает в залитый светом мир. В фойе театра её встречают 3 театральных критика.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Метёт на улице? Я – Ольга Галахова, а вы – Глория? Мы вас ждём. Присаживайтесь.
ГЛОРИЯ. Я постою.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Вы опоздали.
ГЛОРИЯ. Простите. Метель. Заносы. Автобус, кажется, ломался в пути. Может быть, даже заблудился в метели.
АЛЕНА КАРАСЬ. Вы приехали на автобусе?
ГЛОРИЯ. Да. На сто двадцать первом.
АЛЕНА КАРАСЬ. Я – Алена Карась, театральный критик, обозреватель «Российской газеты», преподаватель кафедры истории театра России Российской Академии Театрального Искусства. Я здесь главная.
ГЛОРИЯ. Очень приятно.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Глеб Ситковский, театральный критик.
ГЛОРИЯ. Глория, драматург.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Я не понял, зачем меня сюда пригласили. Я не понял, то ли вы будете пьесу свою читать, то ли экзамен сдавать в аспирантуру?
ГЛОРИЯ. Возможно.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Что возможно?
ГЛОРИЯ. Всё возможно. В данном контексте не исключено, что я вам что-то почитаю. Вы находите это странным?
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Кто ставил ваши пьесы, Глория? В каких театрах?
ГЛОРИЯ. Кочин ставил. В театре «Ангажемент».
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Я не слышала о таком театре. Это где, извините?
ГЛОРИЯ. В Некрасовке. В библиотеке. В городской библиотеке имени Николая Алексеевича Некрасова при Литературном клубе существовал театр «Ангажемент». Кочин там поставил две мои пьесы, которые три раза показали зрителям. Две пьесы – три раза.
АЛЕНА КАРАСЬ. «Ангажемент»? В библиотеке? То есть самодеятельный театр?
ГЛОРИЯ. Да, конечно, самодеятельный.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Мы-то имеем в виду профессиональные театры. Какие профессиональные театры ставили ваши пьесы?
ГЛОРИЯ. Никакие.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Никто не ставил? Это, по меньшей мере, странно. Простите, я – театральный критик. Я правильно поняла, у вас нет ни одной пьесы, поставленной профессиональным театром?
ГЛОРИЯ. Ни одной.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. А публикации? В каких изданиях опубликованы ваши пьесы?
ГЛОРИЯ. Ни в каких.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Что здесь происходит? Мне кто-нибудь может объяснить? Куда я попал?
АЛЁНА КАРАСЬ. Успокойтесь, коллега. Извините, Глория. Театральные критики бывают иногда очень нервными, особенно начинающие. Я - уже довольно известный театральный критик. Алёна Карась. Вы читали мои рецензии?
ГЛОРИЯ. Я? Нет, не читала.
АЛЁНА КАРАСЬ. И правильно, правильно. Драматургам необязательно читать что-либо, кроме своих пьес, не так ли?
ГЛОРИЯ. Я думаю…
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. А я думаю, пора начинать.
ГЛОРИЯ. Я готова. Начинайте.
АЛЁНА КАРАСЬ. Начнём с самого простого. Глория, в спектакле «Триптих», в финале, пушкинский Фауст велит Мефистофелю утопить для энтертеймента испанский корабль. Зритель уже прикидывает: как они это решат технически? На камерной-то сцене? Вопрос: как это решено в спектакле?
ГЛОРИЯ. Простите, я не поняла, что такое «энтертеймент»?
АЛЁНА КАРАСЬ. Здесь мы задаём вопросы, Глория. Как это решено в спектакле?
ГЛОРИЯ. Я не видела этот спектакль.
АЛЁНА КАРАСЬ. Жаль, что не видели. Жаль, поскольку эта сцена — самое прямое высказывание, какое себе позволяет театр в пьесе «Триптих». По Пушкину, если вам угодно знать. Спектакль «Триптих» поставлен по Пушкину, Глория!
ГЛОРИЯ. И мне жаль, Алёна. Мне очень, очень жаль. Жаль, что я не была на этом спектакле. По Пушкину.
АЛЁНА КАРАСЬ. А на каких спектаклях Петра Фоменко вы были?
ГЛОРИЯ. Я не видела… «Триптих» - не видела… Н-нет… не была… И «Дом, где разбиваются сердца» - не смотрела… И… Островского… то есть… я ни на одном спектакле не была… «Три сестры» в ноутбуке только посмотрела.
АЛЁНА КАРАСЬ. Однако, Глория… Я даже и не знаю… Что будем делать, господа? А? Глеб? Ты что скажешь?
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. А что я? Я – ничего не скажу.
АЛЁНА КАРАСЬ. Ольга?
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Не представляю…
АЛЁНА КАРАСЬ. Что ж… н-да... хм…Хрошо, продолжим наш разговор про спектакль «Триптих». В нём Петр Фоменко выстраивает такую объемную, детализированную полифонию из собственно поэтических строк, звуков, движений тел и тканей, классической музыки и романсов, теней и предметов, живого огня и потустороннего света, что…
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Алёна, вы хотели задать вопрос Глории, да?
АЛЁНА КАРАСЬ. Да, конечно. И вот Фауст велит Мефистофелю утопить корабль… вместе с пассажирами! За что, как вы думаете? За какие грехи?
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Позвольте, Алёна, позвольте! Петр Фоменко ставил свой спектакль не о возмездии за грехи, а скорее о тщете всего сущего…
АЛЁНА КАРАСЬ. Как оригинально, Глеб! К тому же вопрос был задан не вам!
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. А я думаю, в «Сценах из Фауста» Фоменко увидел послесловие к «Каменному гостю». Его мрачный взгляд на вещи здесь перекликнулся с не менее отчаянным спектаклем Анатолия Васильева «Каменный гость, или Дон Жуан мертв»…
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Опять вы о своём Васильеве, Глеб! При чём здесь Васильев? Вспомните кульминацию спектакля! Это бушующее по заказу море – шелковое полотно, словно раздуваемое штормовым ветром, накрывает сцену, а вместе с ней и зрительный зал. Театр опускает свой занавес, а зрители оказываются под одним с актерами куполом волны…
АЛЕНА КАРАСЬ. Да, да, Ольга, именно эта сцена – ключ к спектаклю. Вначале шелковое полотнище, которое внезапно возникает на театральных «небесах», покрывает головы зрителей, потом сцена с актерами исчезает в глубине, оставляя нас наедине с неразгаданной тайной и красотой.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. «Тайной и красотой»? Дорогая, вы увидели в этом «тайну и красоту»? Да бог с вами, Алена. Именно в «Триптихе» явственно обнаружилось, что старый романтик Петр Фоменко, забавник и хулиган, не слишком высокого мнения о человеческой природе.
АЛЁНА КАРАСЬ. Нет, нет, Глеб. Спектакль явственно опровергает весь его пессимизм. Самая убедительная и совершенная в «Триптихе» как раз первая часть - та, в которой Фоменко в очередной раз отдается волшебству театральной стихии.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. А вам не кажется, коллеги, что в спектакле так много всего, что разбегаются глаза, и в какой-то момент очень хочется сказать: «Хватит! Вы сами-то знаете, что хотите нам сказать? И где среди этой толчеи ускользающая нить смысла? И как этот балаган связан с Пушкиным?»
ГЛОРИЯ. Пушкин!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Вот именно, Пушкин! А стихи Бродского - лишь дополнение, к тому же поставленное с грубой театральностью, и кажется имплантантом, который плохо приживается.
ГЛОРИЯ. Пушкин! Пушкин! Пушкин!
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Однако, господа! Наша претендентка услышала знакомое слово. Вы знакомы с Пушкиным, Глория? Это имя вам о чём-то говорит?
ГЛОРИЯ. Д-да... У нас в Казмаске был праздник Пушкина.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. И что?
ГЛОРИЯ. А то, что праздник, посвящённый поэту , прошел очень интересно. Дети рассказывали сказки, стихи. Была проведена викторина по сказкам Пушкина.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Замечательно! Прямо в тему, в жилу, я бы сказал. Мы разбираем спектакль по Пушкину, а в Казмаске тоже прошёл праздник Пушкина. Что ещё интересного у вас произошло?
ГЛОРИЯ. (читает) В деревне Средний Постол за год было проведено достаточное количество мероприятий. Основной акцент делался на важные государственные праздники, как то на федеральном уровне – шестьдесят пятая годовщина Победы в Великой Отечественной войне. Благодаря анализу прецедентов и возникновению новых идей многие мероприятия, среди них некоторые календарные, подразумевающие собой шаблон, выглядят качественно лучше с каждым разом. С использованием новых мультимедийных устройств и программного обеспечения, звуковое и художественное оформление практически всех мероприятий на хорошем уровне.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Нет, надо же, и у вас программное обеспечение! Здорово-то как! Глория, есть у вас ещё домашние заготовки?
ГЛОРИЯ. Разумеется. Понимаете, наши ветераны давно хотели посидеть все вместе, послушать песни своей молодости. В деревне Хохряки в честь праздника 9 Мая столы накрыли за восьмым домом, рядом с хоккейной коробкой. Ветераны пришли туда сразу после митинга, тех, кому уже тяжело ходить, привезли на машине. Колония номер восемь приготовила вкусную полевую кашу. Ветераны танцевали под оркестр вальс, вспоминали тяжёлые военные годы. Хорошо, что полевую кашу мог попробовать каждый желающий.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Действительно, хорошо, что кашу все попробовали, правда, господа?
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Безусловно, эта кульминационная каша вполне равноценна тому морю шёлкового полотна, которое накрывает сцену и зрительный зал в рецензируемом нами спектакле.
ГЛОРИЯ. Равноценна? Ну что вы! Каша намного дешевле, уверяю вас. Намного, намного дешевле каша для ветеранов, чем море шёлка, которое накрывает зрителей этого спектакля. Господа, мне захотелось узнать, сколько стоит такой культурный продукт? Нельзя ли взглянуть на смету постановки? АЛЕНА КАРАСЬ. А вам, извините, зачем?
ГЛОРИЯ. Чистое любопытство, уверяю вас. Я хотела бы успокоить моего друга, режиссёра Сергея Кочина. Ведь если он узнает, сколько стоит постановка такого спектакля, то он наверняка утешится… Потому что с такими деньгами, он так подумает, с такими деньгами – даже он, Кочин, смог бы что-нибудь поставить. Не так гениально, как Пётр Фоменко, конечно. Но вполне прилично.
АЛЕНА КАРАСЬ. Простите, у нас не принято объявлять, сколько денег потрачено на постановку.
ГЛОРИЯ. Что ж, если не принято… Я тогда продолжу про культурную жизнь нашего района, да?
АЛЕНА КАРАСЬ. Я думаю, не стоит.
ГЛОРИЯ. Я всё-таки продолжу. В посёлке Италмас, например, день защиты детей каждый год традиционно проходит вокруг культурного комплекса, где дети получают множество различных подарков, сладостей. Этот день для всех остался ярким мгновением, который будет помниться всегда. На подарки и сладости было выделено полторы тысячи рублей предприятием . Абсолютно открытая информация. Или вот…
ГЛЕБ СИТКОВСКИ. Достаточно! Я думаю, пора вынести вердикт и разойтись. Алёна?
АЛЁНА КАРАСЬ. Да, разумеется. Проведём тайное голосование. Коллеги, будьте добры, пройдите в кабинку, там приготовлены белые и чёрные шары.
3 критика 3 раза по очереди проходят через кабинку.
АЛЁНА КАРАСЬ. (Выходит с урной). Поскольку я последняя, я позволю себе сразу вскрыть урну. Так. Смотрите. Девять чёрных шаров.
ГЛОРИЯ. Девять? (Подходит к Ситковскому) Хотя бы один белый для разнообразия… ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Зачем дарить ненужные иллюзии?
АЛЁНА КАРАСЬ. Осталась одна пустая формальность, коллеги. Кто-то ещё должен прочитать рукопись её пьесы и написать рецензию. К завтрашнему дню. Глория, дайте сюда рукопись. Я поручаю написать рецензию… кому?.. кому?… Есть желающие?
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Упаси меня Боже от провинциальных графоманов!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. У меня сегодня ещё премьера в «Современнике», завтра сдаю материал. Я не могу.
АЛЁНА КАРАСЬ. Ольга, всё-таки придётся вам. Извините, но больше некому.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Хорошо, я постараюсь. Глория, пожалуйста, дайте мне пьесу!
ГЛОРИЯ. Я не дам вам мою пьесу.
АЛЕНА КАРАСЬ. Что значит не дам?
ГЛОРИЯ. Я покажу её только Пётру Наумовичу Фоменко!
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Не фига себе!
АЛЕНА КАРАСЬ. Это уже переходит все границы! Что вы себе позволяете, дорогуша!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. К сожалению, Глория, это невозможно. Пётр Наумович не интересуется современной драматургией.
ГЛОРИЯ. Мне нужно с ним поговорить.
КРИТИКИ (все вместе) Петр Наумович Фоменко никогда не разговаривает с живыми драматургами!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Поймите, Глория. С живыми – никогда. Отдайте мне рукопись, и закончим.
ГЛОРИЯ. Не отдам!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Как это понимать?
ГЛОРИЯ. Я не могу. Вам не понравится. Я не могу вам её отдать.
АЛЕНА КАРАСЬ. Но почему?
ГЛОРИЯ. Вот, смотрите сюда. На список действующих лиц.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. И что? Где? Да уж! Нет, вы подумайте! На самом деле, господа, вы только послушайте: «ОЛЬГА ГАЛАХОВА, известный театральный критик. АЛЕНА КАРАСЬ, известный театральный критик…»
АЛЕНА КАРАСЬ. Что, что? (Забирает рукопись) Какая наглость!
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. И я есть?
АЛЕНА КАРАСЬ. А как же! Вот, полюбуйтесь! (Критики возятся с листами пьес). Нет, господа, в Москве это не покатит! (Глории) Возьмите свою пьесу. Мне всё ясно и я сама напишу рецензию. К сожалению, дорогая, в Москве это не покатит.
ГЛЕБ СИТОВСКИЙ. Да, Глория, я дам вам бесплатный совет: обратитесь в другие театры, куда-нибудь ближе к Уралу! У вас ведь там совсем рядом, в Екатеринбурге, Коляда. Прекрасный режиссёр! И драматург! Вот кто вас оценит по достоинству.
АЛЕНА КАРАСЬ. Возможно, вы и самородок, а мы ошиблись. Но прежде чем предлагать свои пьесы таким режиссёрам, как Пётр Фоменко, не сочтите за труд – выучите, хотя бы, азы драматургии. В вашей пьесе нет характеров, нет героя, нет единого действия… конфликт размыт. Или даже отсутствует. Диалоги неясны. А эти театральные критики? Никакой индивидуальности. Прямо клоны какие-то – все на одно лицо… Правда, давно я не читала такие беспомощные пьесы…
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Да это же откровенное графоманство!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Послушайте, Глория, а почему бы вам не обратиться в свой театр? У вас, в столице вашей Республики…
ГЛОРИЯ. … в Ижевске.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Да, в Ижевске, наверняка есть государственный театр.
ГЛОРИЯ. Есть. Русский драматический.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Вот и обратитесь в этот театр. Кто там у вас главный?
ГЛОРИЯ. Сафонов. Владимир Иванович Сафонов. Милейший человек.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Так что же вы, Глория?! Хотите, я ему позвоню, этому вашему милейшему Сафонову? Дайте мне телефон вашего театра, я позвоню завлиту, главному режиссёру, директору…
ГЛОРИЯ. Нет, не надо, спасибо. Я с ними хорошо знакома. У меня прекрасные отношения с Владимиром Ивановичем… А наш завлит… она… вообще – моя подруга.
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Вот и отлично! Идите к своей подруге, к своему Сафонову, и пусть он ставит ваши пьесы. Пусть сначала в вашем Ижевске поставят ваши пьесы, а потом уж мы посмотрим…
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. А лучше вообще займитесь рукоделием. Вышиванием, например.
АЛЕНА КАРАСЬ. Ну, Глеб! Нет, знаете, в Москве есть платные курсы для начинающих драматургов…
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Да, отличная идея! У меня есть визитка руководителя. Вот, возьмите, Глория.
АЛЕНА КАРАСЬ. И вот ещё рекламка, здесь все контактные телефоны…
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Нет, нет, лучше на курсы театральных критиков. Вот, пожалуйста… (даёт рекламу) В удобное для вас время!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. А почему бы вам не попробовать на режиссёрские курсы? Это весьма модно. И выбор курсов огромен! Вот, например, вот и вот… (дает рекламу)
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Или вообще подучиться на актёра! Не дорого! Вот, мастер-класс заслуженного артиста…
АЛЁНА КАРАСЬ. Нет, нет, на сценариста мыльных опер! Это такое прибыльное дело. И таланта много не надо. И курсы ускоренные дистанционные… Пожалуйста, позвоните Мише, и Миша, он - мой знакомый, всё устроит…
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. А у меня ещё есть вот такая рекламка, вчера дал однокурсник моей подруги, я хотела выбросить, но, может быть, вам пригодится, возьмите: «Обучаем на аниматора! Заочно!»
АЛЁНА КАРАСЬ. Ещё у меня есть «Готовим арт-менеджеров!»
ГЛЕБ СИКОВСКИЙ. А у меня – «Креативные курсы организатора свадеб»!
ОЛЬГА ГАЛАХОВА. Как приготовить новогоднее застолье.
ГЛЕБ СИТКОВСКИЙ. Школа юных Снегурочек! Академия стриптизёрш! Курсы гейш!
Критики исчезают в рекламной метели.
ГЛОРИЯ (выбирается из-под кучи рекламы) И вам удачи. Берегите себя.
Глория собирает листы своей пьесы и выходит в метель. Темно. Глория в автобусе, единственная пассажирка, спит. Кондуктор тоже дремлет. Звонит сотовый Глории.
ГЛОРИЯ. Всё нормально, я уже в городе. Да, едем… За городом нормальная дорога, это здесь, в городе, всё засыпало. Автомобили на обочинах… Троллейбусы стоят. А вот и мы встали. На улице Труда. Похоже, что впереди, на Петрова, пробка. Да я уже близко, пешком дойду, если что. Только пешком не пройти – сугробы. Все тропинки засыпало. Да вообще - весь город замело… Кругом только снег, снег и снег… Здорово, да! Красиво, говорю. Не пройти, не проехать. Но ты не переживай. Доберусь, я почти дома. Пока.
КОНДУКТОР. Разбудили?
ГЛОРИЯ. Да. Теплый у вас автобус. Хорошо спится. Кажется, мы куда-то свернули?
КОНДУКТОР. Пробку объедем. По «Сорок лет Октября».
ГЛОРИЯ. А домой меня довезёте?
КОНДУКТОР. Ты где выходишь?
ГЛОРИЯ. В первом микрорайоне.
КОНДУКТОР. Довезём. Сейчас на четвёртый микрорайон выедем, потом тебя в первом высадим, и в парк поедем.
Квартира Глории. Комната, в которой жила и летом умерла бабушка. Растения в горшках. Стенка с книгами и посудой, старый диван, старый телевизор. Много детских вещей, игрушки в большом коробе. Вячеслав на диване смотрит телевизор. Зашла Глория. Поливает цветы в горшках, внезапно бросает это занятие и кидается к книжным полкам.
ГЛОРИЯ. Где же? Где же? (ищет на книжной полке)
ВЯЧЕСЛАВ. Что ты опять ищешь?
ГЛОРИЯ. Сколько ненужных книг! Ничего не найдёшь. Выбросить бы всё лишнее.
ВЯЧЕСЛАВ. Ты что! Жалко выбрасывать книги.
ГЛОРИЯ. Жалко, жалко. Книги – жалко. А нас не жалко? Жить-то надо. Дышать-то надо. Да где же? Вот она. Нашла. Видишь? Бернард Шоу. Здесь должна быть одна пьеса… Со школы не перечитывала. Да, вот она. «Дом, где разбиваются сердца». Ты не читал?
ВЯЧЕСЛАВ. Разумеется, не читал. Я не читаю пьесы.
ГЛОРИЯ. Я её читала лет в двенадцать. Сюжет забыла, героев забыла... Но что-то в этой пьесе есть… обаяние какое-то. Перечитать нужно, проверить детские впечатления. Да послушай меня! Ты меня не слушаешь!
ВЯЧЕСЛАВ. Я слушаю. Ты сказала «пьеса», сказала «Бернард Шоу», сказала «Дом, где разбиваются сердца».
ГЛОРИЯ. Они её поставили!
ВЯЧЕСЛАВ. Ты о чём?
ГЛОРИЯ. Издеваешься, да? Пётр Фоменко поставил пьесу «Дом, где разбиваются сердца». Мне нужно перечитать её. Я не помню, о чём она. Не помню. Совсем не помню. А как я любила эту пьесу в девятом классе! Критики очень хвалят постановку. Хочешь, почитаю вслух?
ВЯЧЕСЛАВ. Я фильм, вообще-то, смотрю.
ГЛОРИЯ. Советский?
ВЯЧЕСЛАВ. Советский.
ГЛОРИЯ. Ностальгируешь?
ВЯЧЕСЛАВ. Ностальгирую.
ГЛОРИЯ. Ну смотри, смотри…
ВЯЧЕСЛАВ. Нет, теперь уже не буду смотреть. Ты уже всё испортила. Я принесу чаю.
Вячеслав уходит
ГЛОРИЯ. Они поставили «Дом, где разбиваются сердца». Странно, да? Они поставили «Дом, где разбиваются сердца». Вот. (Включает ноутбук) Вот, полюбуйтесь. Я подглядываю в ноутбук, как в замочную скважину. Я люблю их театр. Я люблю театр Петра Фоменко. Я читаю рецензии, как стихи. Я складываю мозаику из осколочков, из плоских, как фанера, слов – и пытаюсь оживить картинки, превратить слова в трёхмерный живой мир. Мир, не виданный мною ни разу, но вожделенный. Я склеиваю фрагменты и заполняю пустоты. И я вижу. Я вижу спектакль, который на самом деле никогда не увижу.
Входит Вячеслав
Но много ли мне надо? Много ли мне надо? Я вижу то, чего мне не позволено видеть. Может быть, через сто или даже через двести лет у нас появится такой режиссёр, такой театр… Через сто лет… через двести лет… через сто… через двести…
ВЯЧЕСЛАВ. Что ты бормочешь? Разговариваешь с твоим Фоменко? Не надоело? Возьми свой чай. Там посуды грязной накопилось… С вашего позволения, я пойду мыть посуду.
ГЛОРИЯ. У меня пьеса не получается, а ты про чай. Никто мне не поможет. Никогда. Через двести лет у нас в Ижевске появится великий режиссёр. Пауза! Пётр Наумович, пауза! И он поставит мою пьесу. Я напишу для него пьесу «Дом, где собираются сердца». И он её поставит. Поставит здесь, в Ижевске. Через двести лет...
ВЯЧЕСЛАВ. Возьми чашку.
ГЛОРИЯ. Что?
ВЯЧЕСЛАВ. Возьми чай, остынет.
ГЛОРИЯ. Спасибо. А до этого ты что сказал?
ВЯЧЕСЛАВ. Я сказал? Нет, я молчу. Я всегда молчу.
ГЛОРИЯ. А мне показалось, ты предъявил мне какие-то претензии.
ВЯЧЕСЛАВ. Я? Претензии? Тебе? Да упаси меня Боже!
ГЛОРИЯ. Ты что-то говорил про грязную посуду. Мне не трудно, я вымою.
ВЯЧЕСЛАВ. Не нужно, я сам.
ГЛОРИЯ. Я сказала, мне не трудно!
ВЯЧЕСЛАВ. И мне не трудно. Я тупой программер. Я пьесы не пишу, спектакли не ставлю.
ГЛОРИЯ. Ты сегодня не в духе.
ВЯЧЕСЛАВ. Я в духе.
ГЛОРИЯ. Ты ко мне придираешься.
ВЯЧЕСЛАВ. Я не придираюсь.
ГЛОРИЯ. Я вымою сама твою посуду!
ВЯЧЕСЛАВ. Не утруждайся. Пиши пьесы. Я - в духе. И я не придираюсь.
ГЛОРИЯ. Не в духе, я же вижу! Ну не сердись. Пожалуйста. Не злись. Ты хороший. Ты самый-самый лучший. Ну что такое? Что с тобой сегодня? У тебя что-то болит? Опять печень?
ВЯЧЕСЛАВ. Отстань!
ГЛОРИЯ. Значит, печень.
ВЯЧЕСЛАВ. И печень тоже. А ещё радикулит, желудок, поджелудочная и, кажется, я опять переел.
ГЛОРИЯ. Ужин можно было и не готовить.
ВЯЧЕСЛАВ. Больше не буду.
ГЛОРИЯ. Что значит «не буду»? Сегодня можно было не готовить, но вообще-то… Ты готовь, готовь нам ужины… У тебя так вкусно получается.
ВЯЧЕСЛАВ. Ты определись всё-таки, готовить или нет?
ГЛОРИЯ. Готовь, готовь… Просто я… у меня… у меня сегодня ещё один железный зуб сломался. Взял и откололся. От этой коронки слева. Смотри. Жутко, да?
ВЯЧЕСЛАВ. Ничего, не очень заметно.
ГЛОРИЯ. Это если не улыбаться. И жевать нечем.
ВЯЧЕСЛАВ. Иди к стоматологу, ставь коронки.
ГЛОРИЯ. Тебе тоже нужно ставить коронки.
ВЯЧЕСЛАВ. Я потом.
ГЛОРИЯ. И я потом.
ВЯЧЕСЛАВ. Нет, это я потом. А ты иди завтра к стоматологу.
ГЛОРИЯ. У меня денег нет.
ВЯЧЕСЛАВ. Это отговорка.
ГЛОРИЯ. Но денег, правда, нет.
ВЯЧЕСЛАВ. Ты хотела взять кредит. Возьми кредит и сделай хорошие коронки.
ГЛОРИЯ. Вот ты и бери кредит. И сделай коронки.
ВЯЧЕСЛАВ. Ты просто не хочешь.
ГЛОРИЯ. А ты хочешь?
ВЯЧЕСЛАВ. Я потом.
ГЛОРИЯ. И я потом. Уйду на пенсию и поставлю коронки.
ВЯЧЕСЛАВ. На пенсии ты будешь нянчиться с Юлькой. Из-за чего вы ругались сегодня?
ГЛОРИЯ. Мы ругались? Никто не ругался.
ВЯЧЕСЛАВ. Вы с Сашей ругались.
ГЛОРИЯ. Мы не ругались. Я никогда не ругаюсь с детьми.
ВЯЧЕСЛАВ. Я слышал, вы с Сашкой ругались утром. Я слышал.
ГЛОРИЯ. Да не ругались мы, а так, спорили. Из-за этих бабкиных растений. Я забываю их поливать. Я ей говорю, я же в эту комнату вообще не захожу, я её не люблю, эту комнату. Я ей просто сказала: сама поливай свои цветы!
ВЯЧЕСЛАВ. А она?
ГЛОРИЯ. А она говорит, что ей на фиг не нужны эти цветы!
ВЯЧЕСЛАВ. А ты?
ГЛОРИЯ. А я что? Мне они нужны? И мне они на фиг не нужны!
ВЯЧЕСЛАВ. А говоришь, не ругались!
ГЛОРИЯ. Я просто вспылила, потому что вопрос о цветах возник как-то неожиданно. Я в этот момент как раз второе действие обдумывала. Коляда конкурс давно объявил, а у меня в пьесе ничего не срастается. Не выстраивается. Конфликт сошёл на нет в первом действии, а во втором сюжет вяло топчется на одном месте. И вот я ломала голову, как бы взорвать всё эффектной кульминацией, а тут Сашка с этими цветами! Привязалась: поливай да поливай, а то выброшу! Я и сказала – выбрасывай!
ВЯЧЕСЛАВ. И что?
ГЛОРИЯ. Всё хорошо. Так и решили – выбросить все цветы вместе с горшками к чёртовой матери!
ВЯЧЕСЛАВ. И больше ничего?
ГЛОРИЯ. Ничего.
ВЯЧЕСЛАВ. Вы долго спорили.
ГЛОРИЯ. Долго?.. Нет, уже не спорили… это я… я разошлась, как всегда. Завелась, ты же знаешь. Я сказала, что я не виновата, что моя мама… что её бабушка… что Юлькина прабабушка… так долго… так долго болела, так долго… умирала… Что за этот год, пока она умирала, у нас в доме состоялась свадьба, появился зять, потом появился ребёнок… А она всё умирала, умирала… И, наконец, умерла… Я сказала, что я пока не могу справиться со всем этим… Я не могу справиться, мне нужно время. Я не могу следить за домом, что-то менять. Я не хочу. Я не готова. Я устала! Я не могу с этим справиться. Мне нужна передышка. Так я ей сказала: не приставай пока ко мне. Пока я пишу мою пьесу. Просто нужно подождать.
ВЯЧЕСЛАВ. Подождать, когда звёзды встанут. А потом ты начнёшь писать новую пьесу.
ГЛОРИЯ. А вот с этим уже ничего не поделаешь! Я всегда буду писать новые пьесы! С этим никто ничего не сделает! Я буду писать пьесы! Думайте что угодно. Но я буду их писать… буду… буду…
Глория в автобусе. Зима. Окна замёрзли. Кондуктор продаёт билеты.
ГЛОРИЯ. Здравствуйте. Двадцать семь (отдаёт деньги).
КОНДУКТОР. Тридцать.
ГЛОРИЯ. Что?
КОНДУКТОР. Тридцать рублей. С первого января цены на проезд повысили.
ГЛОРИЯ. Ах, да, я забыла. Извините! Вот ещё три рубля. Пожалуйста. (Отдаёт деньги. Кондуктор отрывает билетики). Спасибо. (Разглядывает билетики, считает) Ой, счастливый.
Рабочий кабинет. Глория и Кочин пьют чай-кофе.
КОЧИН. Галина Викторовна сказала, что мы клуб открываем в январе.
ГЛОРИЯ. Клуб любителей театра? Открываем. В прошлом году открывали-открывали – не открыли… И нынче поотрываем-пооткрываем – да так и не откроем. Новогодняя ночь как прошла?
КОЧИН. Нормально. Полдвенадцатого приехали сюда, поляна уже накрыта. По рюмашечке замахнули, закусили – и на площадь, и за работу.
ГЛОРИЯ. И как дед-морозилось?
КОЧИН. Морозилось, как всегда. Нормально морозилось.
ГЛОРИЯ. Заплатят?
КОЧИН. Нет, конечно. Отгулами дадут.
ГЛОРИЯ. А подработки были?
КОЧИН. Не было практически. Две ёлочки в детском садике… Но мы кредит новый взяли, а старые закрыли…
ГЛОРИЯ. Это ещё до Нового года было… Я про новый кредит знаю, Галина Викторовна говорила. А я вот никак не решусь.
КОЧИН. И зря. Бери кредит. Мы все долги заплатили практически…
ГЛОРИЯ. Мне так много надо, что и не знаю, на что брать. Мне нужно: на коронки – раз, на стеклопакеты – два, на ремонт в маминой комнате – три; на новые двери – четыре, на консультацию и лечение у хорошего гастроэнтеролога - пять…
КОЧИН. Однако!
ГЛОРИЯ. А ещё я бы в санаторий съездила… Один бы раз в жизни в санаторий бы…
КОЧИН. Возьми кредит.
ГЛОРИЯ. Не могу решить, что важнее. Вот и жду, что само собой всё как-нибудь образуется. Звёзды встанут правильно.
КОЧИН. Да, звёзды… Помнишь, у меня проблемы были с пробками? Так вот, пробки больше не вылетают!
ГЛОРИЯ. Да?! Отлично, отлично, Кочин! Быстро встали звёзды-то … Впрочем, и проблема-то была маленькая. Для звёзд проблема с пробками – раз чихнуть! А вот моя с пьесой… Это и для звёзд – проблема, чтоб мою пьесу в Москве бы поставили бы. Но ничего, разберутся звёзды-то, куда денутся… Да-а-а, звёзды… А формально-то, формально-то кто электричество у вас починил? Сыновья, наверное?
КОЧИН. Не поверишь! Сам всё исправил!
ГЛОРИЯ. Правда, сам?
КОЧИН. Честное дед-морозовское! (Свистит мотив «В лесу родилась ёлочка») А вы как встретили Новый год?
ГЛОРИЯ. Встретили, кажется… Тихо-тихо, даже и не помню, как. Поели под телевизор и спать легли. Отоспалась я, наконец! Потом в интернете зависала. Начиталась про Петра Фоменко. Про его театр. И, представляешь? - пьесу для него написала. Пьесу для Фоменко! Сказка, а не пьеса! И назвала её просто и скромно: «Мой бог – Пётр Фоменко».
КОЧИН. Скромнее не бывает. Почитать-то дашь?
ГЛОРИЯ. Не-а, не дам.
КОЧИН. Как это?
ГЛОРИЯ. Да, вот так. Сто рублей.
КОЧИН. Сто?! Рублей? Только чтоб прочитать?
ГЛОРИЯ. Шучу, Кочин ты мой Кочи-и-ин! Не дам, потому что пьеса - про тебя. Тебе не понравится.
КОЧИН. Она же про Петра Фоменко.
ГЛОРИЯ. Нет, про тебя, Кочин. Кочин ты мой Кочин. Бедный мой Кочин.
КОЧИН. Бедный тут скорее всего Фоменко, а не я. Кстати, как он поживает?
ГЛОРИЯ. Старенький уже. Ты видел про него фильм документальный? По «Культуре»?
КОЧИН. Нет, не видел.
ГЛОРИЯ. Жаль. А я смотрела на него, смотрела… Он, знаешь, какой?
КОЧИН. Какой?
ГЛОРИЯ. Небожитель. Настоящий небожитель. Он говорит, или поёт, или молчит, – а е его почитатели сидят молча, и только глядят на него не отрываясь с умилением и восторгом. И на лицах у всех - только «ах!», «ох!», «ах!», «ох!», «ах!», «ох!»… И не смеют вздохнуть и слова молвить. И я их понимаю – с Петром Наумовичем Фоменко нельзя разговаривать.
КОЧИН. Почему?
ГЛОРИЯ. Страшно.
КОЧИН. Он такой злой?
ГЛОРИЯ. Добрый-добрый. Но – страшно. Потому что Фо-мен-ко! Небожитель. Как сказал один известный артист: «Легенда». Он сказал: «Не трогайте его. Он – Легенда». А я дотронулась. Но он и не почувствует, и не заметит.
КОЧИН. Мы будем ставить твою пьесу.
ГЛОРИЯ. Да?
КОЧИН. Да.
ГЛОРИЯ. Кто сказал?
КОЧИН. Наталья Алексеевна.
ГЛОРИЯ. А они тебе заплатят?
КОЧИН. Об этом разговор не шёл.
ГЛОРИЯ. А зря. Без денег несерьёзно всё.
КОЧИН. Да ладно.
ГЛОРИЯ. Там сколько работы, ты же представляешь. Пьеса-то большая. Наталья Алексеевна-то о чем думает, вообще?
КОЧИН. А мы её порежем.
ГЛОРИЯ. Наталью Алексеевну?
КОЧИН. Пьесу твою!
ГЛОРИЯ. Кочин, мой Кочин! Дорогой! Если на тебя давят сверху, это ещё не значит, что ты должен обязательно мою пьесу ставить. Бесплатно. Не соглашайся, и всё!
КОЧИН. Наталья Алексеевна говорит…
ГЛОРИЯ. Да мало ли что она говорит! Ей просто очень хочется роль получить.
КОЧИН. Ты думаешь, она хочет играть?
ГЛОРИЯ. А как же!
КОЧИН. Наталья Алексеевна хочет роль?!
ГЛОРИЯ. Очень хочет.
КОЧИН. Вот в чём дело, оказывается. Наталья Алексеевна хочет роль.
ГЛОРИЯ. А то! Недогадливый ты, Кочин. Между прочим, твоя Галина Викторовна тоже мечтает о роли…
КОЧИН. И Галина Викторовна? Мечтает о роли?
ГЛОРИЯ. Да. Твоя жена тоже мечтает о роли. И именно в твоей постановке, Кочин. И всю жизнь она об этом мечтает.
КОЧИН. Кошмар!!! Жена мечтает о роли! Кто бы мог подумать! И ты тоже мечтаешь о роли?
ГЛОРИЯ. Нет, Кочин, я о другом мечтаю. Я же говорю, ты недогадливый. Ты даже не догадываешься, что Лариса Викторовна тоже хочет играть в твоём спектакле.
КОЧИН. И Лариса Викторовна?
ГЛОРИЯ. Она очень хочет. Роль. Любую. «Хоть жоперную, хоть поджоперную…» Но роль!
КОЧИН. Опять Коляду своего цитируешь? Ты говорила, он тебя «забанил»? В ЖЖ.
ГЛОРИЯ. Красивостями бросаешься? Ну да, забанил меня Коляда в своём ЖЖ, теперь я не могу писать комментарии в его блоге. А с ним интересно было ругаться – он такой заводной. Настоящий драматург. Ведётся с пол-слова. Зря он такими френдами разбрасывается, как я, да Бог с ним, с Колядой. Теперь меня Кочин будет ставить! Кочин ты мой, Кочин!
КОЧИН. И все равно - я её порежу!
ГЛОРИЯ. Да, пожалуйста, режь. Режь, Кочин мой Кочин, режь. Главное, ты её поставь. Ты уж поставь, пожалуйста, мою пьесу, Кочин, миленький…
Тот же кабинет. НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА и ГЛОРИЯ нарядные, складывают подарки. Глория с цветами. КОЧИН и ВЯЧЕСЛАВ в костюмах.
ГЛОРИЯ. Ну, вот и всё! Спасибо. Я сама всё сделаю. Всё прошло замечательно. Мне очень понравилось, очень. Ты был просто в ударе, Кочин. И Галина Викторовна! Просто звёздная пара. Да, Славик?
ВЯЧЕСЛАВ. Да, я и не ожидал… Нет, я знал, конечно! Но впервые вот сам лично убедился, да! Такие ведущие! Профессионалы! Такой вечер. Прямо на сто баллов, нет, на двести из ста! Спасибо вам огромное-преогромное….
ГЛОРИЯ. Спасибо! Кочины мои Кочины! Как я вас люблю-то!!! (Пытается поцеловать Кочина)
КОЧИН. Да? Любишь? Забыла уже, что я так и не поставил твою пьесу. Обещал, но не поставил. Я-то помню…
ГЛОРИЯ. Да ладно, чего уж там… Ерунда какая. Не поставил и не поставил. Чего там…
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Да, правда… пьесу мы так и не поставили.
ГЛОРИЯ. Ничего, ничего. Не страшно. Не заморачивайтесь. Найдутся другие – и поставят. Мир-то не без добрых людей. Звёзды опять же сами знают, кто и кому чего должен. И главное – когда. Значит, ты, Кочин, пока ничего мне не должен. Звёзды знают. Когда звёзды правильно встанут – так и ты поставишь. Пьесу поставишь мою… или Довлатова какой-нибудь рассказ. Неважно. Главное, чтобы ты ещё хоть одну пьесу поставил бы, Кочин.
КОЧИН. Да, поставить бы Довлатова! Как-то со временем у меня… туго. То праздник, то концерт. И дом опять же. Хозяйство. То копать, то садить, то поливать…
ВЯЧЕСЛАВ. Да понятно же всё. Мы тоже ничего не успеваем. Юлька ещё - внучка. Егоза такая. Не поверите – вчетвером за ней не успеваем. А ещё грядки.
ГЛОРИЯ. И газон.
ВЯЧЕСЛАВ. И кот!
ГЛОРИЯ. Цветочки ещё.
ВЯЧЕСЛАВ. Да, и цветочки тоже нужно поливать.
ГЛОРИЯ. Да, цветочки. А я знаю. Я всегда знала, что Кочину не интересно мою пьесу ставить. Кочину не нравится моя пьеса. Ему никогда мои пьесы не нравились. Даже те, что он ставил. Не нравились.
КОЧИН. Это правда, не нравились. Твои пьесы мне не нравятся. Особенно последняя.
ГЛОРИЯ. Которая про Кочина?
КОЧИН. Она не про Кочина!
ГЛОРИЯ. Она про Кочина, и поэтому тебе не понравилась! Ты там себе не понравился, а не пьеса моя!
КОЧИН. Мне твоя пьеса не понравилась не потому, что там Кочин плохой. Хотя Кочин там плохой. Антагонист. Но в твоей пьесе героиня только жалуется и жалуется на всех, вместо того, чтобы что-то делать. У неё Кочин – виноват, Райхельгауз – виноват, Фоменко – виноват! Все у неё виноваты, кроме неё самой! А она, она сама что сделала? В театре герои должны что-то совершать! Поступки совершать! А она ничего не делает, твоя героиня!
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. А мне дайте прочитать! Пьесу про Кочина, Я-то не читала! Мне-то дайте.
ГЛОРИЯ. У Кочина вон просите! Он говорит, ему не понравилась пьеса. Героиня его не устраивает. Поступки ему нужны. И что, например, она должна сделать? От мужа уйти?
КОЧИН. Да, хотя бы!
ГЛОРИЯ. И к кому? К Кочину, может? Только зачем ей уходить, если она мужа любит?
КОЧИН. Тогда пусть не жалуется, что её пьесы не ставят. Не ставят, потому что это – не драматургия. Это эпос, в лучшем случае.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Кочин, да дай же почитать-то! Пьесу про Кочина. Хочу. Слава, а вы читали?
ВЯЧЕСЛАВ. Читал. Мне – понравилось. Мне всё нравится, что она пишет.
ГЛОРИЯ. Драматургия ему нужна! Тогда ей что, сжечь себя на площади?
КОЧИН. Вот. Сжечь себя – это вообще идеально! Это вот поступок!
ГЛОРИЯ. Она пьесы пишет. Это не поступок?
КОЧИН. Да, покончить с собой – это будет поступок. И его заметят! И тогда кто-нибудь поставит её пьесы.
ГЛОРИЯ. А писать пьесы – это не поступок?
КОЧИН. Сжечь себя! Дотла! Вот - поступок. Театр – это поступок. Герой – это поступок! Уехать в Москву, например, жить на вокзале, караулить Райхельгауза у театра день и ночь, голодать… Вот - поступок! И он бы поставил твою пьесу, в конце концов…
ГЛОРИЯ. А ты? Ты чем хуже Райхельгауза? И разве я за тобой не пошла в сельскую культуру, разве я не писала отчёты твоей жене, разве я не мыла посуду на твоём юбилее? А ты мою пьесу так и не поставил!
ВЯЧЕСЛАВ. Да. Глория. Куда-то тебя понесло. (Кочину) Пойдём покурим, что ли?
КОЧИН. Ты вроде не куришь. Я хотел её поставить. Начал даже, но тут - День защитника Отечества…
ВЯЧЕСЛАВ. Так и ты ведь не куришь. Но иногда можно.
ГЛОРИЯ. … да, день Защитника, потом Женский, потом …
КОЧИН. …потом Международный женский день… день культуры, потом защиты детей, потом Февроньи и этого, этого… да Петра же, Петра… Правда, Слава, пойдём, покурим.
ГЛОРИЯ. Петра Наумовича… Фоменко.
КОЧИН. Извини, Глория, мы на минутку.
ВЯЧЕСЛАВ (тихо Глории) Угомонись. (Громко) Мы быстро.
Кочин и Вячеслав уходят
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Глория, я понимаю, что тебе очень тяжело. Ну, не захотел Кочин поставить твою пьесу. Но что делать? Мы все вокруг несостоявшиеся. Ни у кого ничего не сбылось. У меня ведь тоже была мечта. Ты считаешь, только ты имеешь право мечтать о чем-то? Просто многие молчат о том, что не сбылось… Но у всех что-то не сбылось, Глория. Иногда – самое главное-то и не сбывается. Нет, не так. Что-то не сбылось, но что-то другое мы получили. Как у Тарковского в "Сталкере" - шли в комнату просить одно, а получили другое. И все-таки - "мы сами себе выбираем и песни, и судьбы". Значит, мы сами себе это выбрали. И ты про это пишешь в своих пьесах. Действительно, нет смысла кого-то обвинять. Даже себя. Мы такие, какие мы есть. Я, например, просто пытаюсь искать смысл в чем-то другом. Пытаюсь радоваться каждому дню и находить в нем хоть что-то хорошее. Это безумно трудно, и не всегда удается. Я тебе долго еще могу "петь" в этом роде, но ты и сама все понимаешь.
ГЛОРИЯ. Нет, не понимаю я, Наталья Алексеевна! Не понимаю я этого! Вы ищите себя в другом, ищите. А я – драматург. Я – поэт и драматург. И только в этом – смысл. И я не буду молчать, не буду. Я не смирюсь! Я буду писать, переделывать, снова писать, отчаиваться и начинать сначала. Пусть я старая, пусть. Но я ещё не умерла! и до последнего дня я буду учиться писать пьесы! ( Заходят Кочин и Вячеслав). Слава, поехали домой.
ВЯЧЕСЛАВ. Поехали. Домой. (Берёт вещи)
КОЧИН. Дай. Я помогу. Я сам.
НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА. Мы поможем.
Наталья Алексеевна и Кочин берут вещи, цветы и уходят.
ГЛОРИЯ. Кочин, постой-ка.
КОЧИН. Что?
ГЛОРИЯ. По поводу Петра Наумовича.
КОЧИН. Ну?
ГЛОРИЯ. Фоменко.
КОЧИН. И что?
ГЛОРИЯ. Он ставит мою пьесу.
ВЯЧЕСЛАВ. Что?!!
КОЧИН. Не понял!
ГЛОРИЯ. Пётр Наумович Фоменко в своём театре репетирует мою пьесу. И Карэн Бадалов там играет – кого? А, Кочин? Тебя, тебя. Фоменко ставит, а тебе – Кочин мой Кочин - слабо?
Занавес.
