РЕЦЕНЗИЯ на монографию «Адыги (черкесы) в пространстве исторической памяти». — Москва — Майкоп: Изд-во АГУ, 20с.
В наши дни интерес к проблемам исторической памяти, приобретает все более выраженный характер, созданы оригинальные исследования, как за
рубежом, так и в нашей стране. В новой историографической ситуации возникла реальная возможность на основе сложившихся теоретических подходов осмыслить структуру исторической памяти адыгов как этнической общности, в течение многовекового развития не имеющей собственных письменных свидетельств.
В этом плане публикацию монографии доктора исторических наук Эмили Аюбовны Шеуджен, посвященной столь важной и малоизученной теме как историческая память адыгов, можно рассматривать как одно из значимых истории историографических явлений в современном кавказоведении. То обстоятельство, что на протяжении многих лет успешно занимается разработкой теоретико-методологических проблем истории, в определяющей степени обусловило уровень проведенного анализа. В широком контексте аналогичного опыта других народов, автору удалось создать комплексное исследование механизма формирования, преобразования и передачи исторической памяти у адыгов.
Структурно монография охватывает историю становления и развития исторических представлений адыгов, начиная с фольклорных источников и заканчивая современными проблемами «конструирования» исторической памяти. Именно этот подход позволяет осмыслить характерные тенденции развития исторической памяти адыгов, выяснить каким образом и главное, почему конкретные события фиксируются, закрепляются, модифицируются и даже фальсифицируются, непосредственно влияя на уровень коллективного сознания.
В наиболее обобщенном виде историческая память представляет определенным образом сфокусированное отношение в обществе к историческим событиям, потребность и способность хранить информацию о прошлом в тесной связи с осознанием настоящего и предвидением будущего. По сути, она отражает уровень организации сохранения и воспроизведения прошлого опыта народа для его многократного введения в сферу общественного сознания и поведения. При этом автор приходит к выводу, что у адыгов достаточно явственно проявляются как общие характерные черты динамики исторической памяти, так и специфические, обусловленные особенностями природно-географической среды, общественного развития, ментальности.
Особого внимания заслуживает обращение к многослойным пластам информации, сохранившейся в записях людей «извне». Казалось бы, адыги, как и большинство народов этого региона, не имея письменности, а, следовательно, фиксированных документальных исторических свидетельств, должны были бесследно затеряться в безграничных пространствах прошлого. Но судьба распорядилась иначе. Уже в античном мире появились люди, стремившиеся понять жизненную силу этой земли и населяющих её народов. Благодаря им память, помещенная в рукописные тексты, сделала более прочными представления о прошлом.
Именно с этого времени сообщения, зафиксированные в письменном виде, становятся мнемоническими местами, поддерживающими устойчивый интерес к народам региона. Совершено точно автор определяет, что «альтернативные представления о древней истории народов являются одной из острейших политических, более того, моральных проблем, в значительной степени определяющих состояние гражданского общества» (С.262).
Глубинные во многом противоречивые процессы, выпавшие на долю адыгов, не могли не отразиться на структуре исторической памяти. В контексте предпринятого исследования автор пишет о двух взаимодействующих процессах — формировании исторической памяти об адыгах и исторической памяти адыгов. При этом нельзя не согласиться, что для самих адыгов, мало осведомленных о своей «известности», сохранившиеся пласты устных свидетельств оставались матрицей, на которой, попрежнему, основывались исторические представления, оказывая выраженное воздействие на коллективную память. Многие европейцы, посетившие адыгов уже в XVII–XVIII вв., упоминают о людях, чаще стариках («добрых стариках», «мудрых стариках»), предоставивших им интересные сведения не только по современным вопросам, но и отдаленному прошлому.
Приведенные в работе характеристики событий в ракурсе исторической памяти переломного XIX в., ориентируют исследователей на изучение более глубинных пластов истории, учитывая что с одной стороны, продолжала сохраняться устная форма передачи исторического опыта, формируя бытующие представления, с другой — кардинальные изменения, происходившие в жизни адыгов, не могли не отразиться на структуре исторической памяти, потребности общества «вспоминать» или «забывать» прошлое.
Переломным этапом в истории адыгов (черкесов) стала Кавказская война, кардинально повлиявшая на коллективную память «Все явственнее закреплялись своеобразные модусы памяти: прошлое — героично, настоящее — трагично, будущее — туманно» (С. 103). тонко отмечено, что: «хотя настоящее отличалось от прошлого, они оставались связанными через эволюционные уровни преемственности. «Живая» память», простирающаяся от настоящего к туманным горизонтам прошлого, уступала место исторической памяти, способной не только размещать события в реальном времени и пространстве, ретроспективно реконструировать события, но и делать опыт прошлого действенным» (С. 103).
Содержание монографии дает четкое представление об уровнях «надлома» и перехода исторического сознания в период XIX—XX вв. в истории адыгов. Оказавшись в составе Российской империи, адыги испытывали сложное переплетение чувств: произошел крах стереотипов героизации прошлого, усилилась фобия побежденного народа, отторгались даже полезные нововведения власти, как проявления русификации. Деформирующее влияние на историческую память оказал массовый исход коренного населения, вынужденного порывать исторические связи, «вписываться» в другую, во многом чуждую, социально-историческую среду.
В монографии особое внимание уделено мифологемам существовавшим на разных этапах историографии, не исключая и наши дни. Нельзя не согласиться с автором, что распространение, казалось бы, невинных «заблуждений» еще раз подтверждает, что без научного осмысления сложной истории народов северокавказского региона, происходит не только «размывание» исторической памяти, деформация исторического сознания, что, разумеется, опасно и трагично, но и утрачивается ощущение перспектив развития России как многонационального государства» (С. 120).
Данная работа подводит своеобразный итог изучения истории адыгов и определяет главное — историческая память, несмотря на неполноту и противоречивость, обладает большой потенциальной силой. Воздействие стереотипов памяти на сознание и поведение людей может не только консолидировать общество, но и оказывать негативное, разрушающее влияние. Крайне важно учитывать, что существующие в обществе представления об историческом прошлом, понимание его взаимосвязи с реалиями сегодняшнего дня и возможного влияния на будущее, превращаются в ценностные ориентиры, во многом определяющие поступки и действия людей, оказывая выраженное воздействие на характер и методы решения современных общественных проблем.
Несмотря на научную значимость, представленной на суд общественности работы (отдельные сюжеты прошли обсуждение на «Исторических чтениях посвященных 145-летию окончания Кавказской войны 20 мая 2009 г. Кавказская война в пространстве исторической памяти»), проведенный анализ свидетельствует о существовании «разрыва» между теоретическим и эмпирическим уровнем осмысления проблемы, что вполне естественно: прошлое далеко не всегда соответствует нашим ожиданиям и убеждениям, во многом оно бросает вызов сложившимся представлениям. Так и в концепции исторической памяти адыгов остается еще немало вопросов, требующих специального изучения.
Практическая значимость работы видится в том, что ее теоретические положения, эмпирические данные и выводы могут быть использованы в процессе дальнейшего изучения проблем исторической памяти, а также при разработке региональных программ в области сохранения историко-культурного наследия и оптимизации государственной политики в этой сфере.
Несмотря на то, что, как справедливо подчеркивает , данное научное направление находится на стадии формирования, уже сегодня ясно, что обращение к этой проблеме способно расширить сложившиеся представления о прошлом, более того, аккумулировать знания о социальной реальности и возможностях общества сознательно управлять сохранением и развитием исторической памяти.
