МАОУ Гимназия №57, 9 класс Набережные Челны
Небо над Берлином
Мрамор
Вы когда-нибудь видели, как земля сливается с небом? Снег приобретает такой же серый оттенок. Слепые лучи рассвета пробиваются через тяжелые облака. Я завидую птицам. Мне бы очень хотелось подняться туда, где никто еще не был. Так нелепо. Просыпаются такие чувства как одиночество и скука. Именно они сопровождают это явление. 4 секунды вечного счастья.
Наверно, стоит рассказать о себе. Отец родом из Австрии. Мать из Великой России. Но наша семья долго жила в столице Германии, в Берлине. Помимо нас, в семье еще было двое детей. Между нами была большая разница в возрасте, и мы не общались. Как только обеим сестрам исполнилось по двадцать, они вышли замуж и уехали за границу. Больше я их не видел.
Два года, после этого мы жили вчетвером в огромном особняке. Мы происходили от древнего и видимо великого рода Кох и были обеспечены на несколько сотен лет вперед. Не могу сказать, что мы с сестрой были обожаемыми детьми. Отец всегда был в разъездах, и мать нанимала прислугу для нас. Почти сразу же мы избавлялись от нянек и других лишних персонажей. Вовсе не потому что мы такие плохие и капризные. Скорее всего, это была защитная реакция на попытки влезть в нашу жизнь.
Единственный человек, которому удалось ужиться с нами, оказалась фройляйн Элиза. Ей было лет восемнадцать, не больше. Не высокая, кареглазая, самая простая. В её взгляде не было ничего: ни мечты, ни цели, ни самого смысла жить дальше. На деньги, которые ей платили, она могла бы уже через неделю купить себе дом или одежду, о которой мечтаю все девушки её возраста. Несмотря на это, она одевалась просто, играла роль низшей жизни, но перестала быть лишней. Элиза читала нам, понимая, что мы не слушаем, не забывала приносить лекарства к нам в комнату, не создавала шума, не задавала лишних вопросов.
Все началось, когда в 1939 году отец вернулся домой и сообщил весть о войне. Разумеется, он был против этого фашизма. Нам сменили фамилии, и мы стали Максимилиан и Генриетта Шмерцхафт. (от нем. Schmerzhaft - больно) За несколько месяцев до этого, мать уехала на родину навестить дочерей и их семьи. Она осталась там, а отец уехал воевать. Мы остались одни, в доме с бункером, среди прислуги, т. к перевести нас не было возможности. На момент начала человеческого безумия нам было по одиннадцать лет.
И так три года мы жили как обычно. Здесь не чувствовалось дыхание войны. Продукты поставлялись, как и раньше, ничто не мешало нам жить обычной серой жизнью.
Мы прекрасно знали, что нашу семью разыскивают в первую очередь. Отец всегда был авторитетом мирных горожан. Именно поэтому, мы и стали живыми мишенями. С каждым днем возрастал риск, что нас могут заметить или же сдадут соседи, для которых мы всегда были странными. Дело в том, что мы были поздними детьми в семье, близнецами - альбиносами. У нас обоих были волосы цвета снега, а глаза цвета крови. Единственное, что у меня окрас глаза был бардовый, а у Генри более светлый, к тому же она почти ничего не видела.
С недалекого детства, она начала одеваться исключительно в платья черного или белого цвета. Причем Генри считала белый цвет - траурным, а черный - повседневным. Каждое утро я завязывал ей глаза шелковой лентой, черного цвета. Сам, за руку, водил по улицам, по дому. Мы всегда играли вместе. А пару лет назад, я научил её играть на фортепиано. Когда же меня не было, за ней бегали всевозможные слуги, с которыми она едва ли разговаривала.
Недоброжелательные взгляды соседей, вечная паранойя и страх заставили нас спуститься в подвал, наподобие бункера. Самыми высокими комнатами оказались комната сторожа и Эльзы. А наш будущий дом определить было невозможно. Этой комнаты не было в планах строительства. Что бы туда попасть нужно было отодвинуть камень слева, и стена чуть отодвигалась. Об этой комнате знали всего четверо. Здесь было две кровати, маленькое фортепиано, обделанное золотом, кресла, стол и стулья. Разумеется, был шкаф, книжные полки и большое зеркало. Еду и прочее приносили слуги.
Через несколько дней проживания здесь, я ощутил сильное желание видеть небо. Единственное окно в подвале было в комнате сторожа, т. к она находилась намного выше нашей. Тогда у меня появилась идея, мы просто нарисовали окно с голубым небом на стене. Конечно, это выглядело довольно таки глупо, но во время тоски нас спасало и это.
Мы все реже выходили на улицу. С нашим переселением под землю, всех слуг распустили. Кроме Эльзы и старика-сторожа.
Год мы были вынуждены жить в укрытии. За это время нашим особняком пользовались бедняки, кто не мог укрыться от фашистов. Или же сами фашисты. В это время мы старались не дышать громко, лишь бы нас не заметили.
Наверху слышались голоса, выстрелы а вдалеке - взрывы. Крики о помощи прерывались завываниями оружия. Мне не было страшно, а Генри, казалось, ничего не слышала. Она продолжала перебивать звуки смерти нотами.
Летом 1944 мы последний раз поднялись в дом, оценить ущерб и просто глотнуть воздуха. То, что мы увидели, могло бы показаться ужасным любому, но только не нам. Я не позволил Генри смотреть на все это, на эти красные от крови стены, сломанные оружия и несколько тел. Два человека оказались живы и мы с Генри вызвались ухаживать за ними. Других - похоронил оставшиеся прислуга.
Оказалось, что они русские пленники. Их звали Василий и Олег. Сначала они пугались нас, но потом привыкли к нашему обществу. Я не особо доверял им и пытался предостеречь сестру. Но уже через пару дней Генри сдружилась с ними, сама приносила им еду и перебинтовывала раны. Наши пленники рассказывали нам о войне и учили русскому языку, который мы лишь изредка слышали от матери.
Они рассказывали нам о Польше, Украине и других далеких от нас государствах. В то время Генри стала чаще улыбаться. Каждое утро, она, шурша складками длинного черного платья, поднималась в дом с большой чашкой полной разнообразной выпечки Эльзы или фруктов для гостей. Оттуда же слышался её звонкий смех. Именно это грело мне душу, радость, что мысли о войне больше не гнетут её.
Осенью, когда виновники счастья поправились, они ушли. Взяв наши подарки, несколько ружей и еды в дорогу. Будучи почти немцами мы не чувствовали угрызения совести за то что помогли выжить врагу.
Очень скоро у Генри начался сильный кашель, поднималась температура. Она не могла спать, поэтому ночами мы часто сидели, обнявшись на моей кровати. Я ей рассказывал о нашем будущем, которое её не интересовало. Но от монотонного рассказала она засыпала, только под утро.
Через неделю к нам смог приехать врач, который лишь подтвердил опасения. У Генри обнаружилась чахотка. И по словам местного специалиста прожить она могла лишь месяц. Но Генриетта жила месяц, потом другой и следующий. Её состояние не менялось.
В январе уже 1945 года, я заметил болезненный блеск в её глазах и странную полуулыбку. Она сидела на кровати, её длинные белоснежные локоны рассыпались по плечам и лежали на коленях. В полумраке комнаты она казалась мне еще красивее. Безумие ее взгляда придавало большей схожести с ангелом.
В конце февраля нашу семью обнаружили. Особняк окружили, и мы попали под огонь. Слышался крик захватчиков, выстрелы, звук разбивающихся окон.
Сегодня Генри была в чисто белом платье, что сразу же придавало траур её лицу. Длинные волосы были убраны в косы а глаза скрывала белая шелковая лента. Я решил не отставать от нее и завязал белый галстук. Мы были готовы бежать.
На минуту мы остановились и вспомнили родителей. Отца, от которого уже долго нет никаких известий. От матери, которая сражается против нас. Как это, быть по другую сторону фронта? Думает ли кто о нас?
Наверху все затихло. Раздалось два выстрела в подвале. Мы остались одни.
Из нашей комнаты вела маленькая дверь в туннель под землей, который заканчивался чуть дальше двора. Через него мы выбежали на улицу.
Шел снег, но мы не чувствовали холода. Я крепко сжал руку сестры, и мы бежали. Бежали по глубоким сугробам, слыша вдали выстрелы и крики. Над нами было серое небо, под ногами серый снег на красной земле. Ни на минуту не останавливаться, не оглядываться только бежать вперед.
Мимо пролетела пуля, так близко, что оставила красный след на щеке. Через мгновение нас окружили. Я крепко обнял сестру. Локоны выбились на свободу и развивались на ледяном ветру, обрамляя бледное лицо. С глаз слетела лента. Генриетта подняла глаза на них. Большие, красные, неестественно блестящие, с искоркой безумия внутри. Все вокруг замерло. Окружившие не отрываясь, смотрели на еле живого ангела. Я крепче обнял её. Оба подняли взгляд к серому небу. Спокойное, чистое, беспечное. Вы когда-нибудь видели что-то более прекрасное? В голове путались мысли. Повезет ли нам в следующей жизни стать взрослыми? И если мне суждено родиться опять, я бы хотел чтобы Генри была рядом. Мы так и стояли, неподвижно, постепенно отдаваясь погружаясь в забвение. Где-то далеко прозвучал выстрел. В этот день война для нас закончилась.
Если пройтись по западной части Берлина, можно увидеть маленькую плитку на земле. От которой все еще веет ледяным спокойствием и отчаянным безумием. На которой детским подчерком выбито “Cis”
(Cis –лат. “По эту сторону.”)
