Движущая сила идей

Ссылка на резервное размещение материала

ДВИЖУЩАЯ СИЛА ИДЕЙ

Россия вместе с другими странами ищет пути выхода из мирового финансово-экономического кризиса. Одновременно она ищет – и делать это ей приходится в одиночку – пути разрешения национальных проблем, многие из которых возникли давно, но обострились именно в кризисные годы. Понятно, что для решения этих задач требуются определенные материальные ресурсы. И эксперты, в общем, представляют себе их объем и качество. А как обстоит дело с ресурсами нематериальными? Могут ли они выступать в качестве движущей силы общественного развития, и если да, то сколь велика их роль?

«…Идеи экономистов и политических мыслителей – и когда они правы, и когда ошибаются – имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром… Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается по сравнению с постепенным усилением влияния идей. Правда, это происходит не сразу, а по истечении некоторого времени…рано или поздно именно идеи, а не корыстные интересы становятся опасными и для добра, и для зла»[1].

Эти слова произнес не парящий над реальностью поэт, не философ-эпистемолог и не историк политической мысли. Их изрек человек, твердо стоявший на земле, один из крупнейших экономистов ХХ века Джон Мейнард Кейнс. Да и сказано это было не впопыхах и не по случаю какого-то юбилея. Приведенные слова – заключительные строки фундаментального труда Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег». Так что перед нами – один их главных выводов его размышлений об экономической и политической жизни общества.

Но Кейнс – это, в сущности, наш современник. А о созидающей роли идей говорили многие крупные мыслители, начиная с Платона, включая Канта и Гегеля и кончая видными философами и социологами ХХ века (среди которых мы видим Дюркгейма, Гуссерля и других). Кстати сказать, россиянам советской выучки, которым внушали, что «материя первична, а сознание вторично» и что «базис определяет надстройку», не грех напомнить, что к числу людей, видевших в идеях мощную социальную силу, принадлежал Карл Маркс. Он, правда, говорил не об идеях, а о теории: «теория становится материальной силой, как только она овладевает массами»[2]. Но это не меняет сути дела, ибо чтó такое теория, как не определенным образом организованная система идей?

К концу ХХ века интерес к вопросу о роли идей в жизни общества возрастает. Об этом свидетельствует, в частности, появление такого направления политической мысли, как конструктивизм, рассматривающего идеи в качестве активной творческой силы и исходящего из того, что «факторы человеческого сознания являются значимым элементом формирования интересов и направленности общественной деятельности в целом»[3].

Тут самое время сказать, что понятие «идея», родившееся еще в античности, имеет богатую интеллектуальную биографию и наполнено множеством смыслов. Для кого-то из мыслителей идеи являли собой вечные умопостигаемые прообразы чувственного мира, подлинное бытие. Для кого-то – идеальные формы вещей боготворного мира. Для кого-то – понятия разума, или понятия души, или объективную истину и т. п. Интересную трактовку понятия «идея», которое он любил и которым широко пользовался, находим у Достоевского. По словам русского философа Федора Степуна, « верховным образом, которым Дос­тоевский уточняет свое понятие идеи, является образ «божественно­го семени», которое Бог бросает на землю и из которого вырастает Божий сад на земле»[4]. Этот образ «семени» хорошо передает представление об «идее» как о скрытой потенции, сгустке энергии, воплощении накопленного опыта, зародыше новой жизни.

В предлагаемых заметках под идеями понимаются определенные преставления о мире, мысленные образы мира, заключающие в себе творческий потенциал и получающие воплощение в конкретных проектах и действиях. Причем речь ведется о социально значимых идеях, то есть тех, которые либо уже сыграли, либо, как представляется, могут сыграть преобразующую роль в жизни того или иного общества, либо мира в целом.

И вот о чем еще надо сказать. Любые идеи – от глубоко интимных и малых до общезначимых и великих – это человеческие идеи. Они таковы, каков мир, в котором мы живем. Но они еще и таковы, каков сам человек. И человек как родовое существо, и конкретный человеческий тип, порожденный данным миром и данным обществом. Так что идеи – это одновременно и слепок с мира, и слепок с самого человека, предстающий в умопостигаемых формах. Можно даже сказать, что это идеальное инобытие человека. Так что нет ничего удивительного в том, что социально значимые идеи действительно способны играть важную, подчас определяющую, роль в жизни людей.

Это подтверждает экономическая теория самого Кейнса («кейнсианство»), разработанная в период глубоких потрясений капиталистического хозяйства и направленная на обоснование роли государства как главного стимулятора и координатора экономической активности. Общепризнанно, что кейнсианство оказало огромное влияние не только на экономическую мысль ХХ века, но и на политику правительств, действовавших в странах с рыночной экономикой. Кстати сказать, сегодня, в условиях мирового финансово-экономического кризиса некоторые экономисты снова обращаются к Кейнсу.

Еще более яркий пример – влияние политических и экономических идей Маркса. Можно спорить о том, сколь адекватными были «прочтение» и воплощение этих идей в России и других странах мира, вставших на путь социалистического развития. Но не может быть сомнений в том, что идеи автора «Капитала» во многом определили тип организации народного хозяйства в этих странах, равно как и весь ход мировой истории ХХ века.

А разве не оставили реального материального следа идеи Ленина? Та же идея возможности победы социалистической революции в одной отдельно взятой (не самой развитой) стране – разве она не оказала воздействия на ход российской и мировой истории? Да и социалистическая идея в целом, за которой стоял образ общества социального равенства и справедливости – разве она не вдохновляла в ХХ веке миллионы людей «на подвиг и на труд», не вселяла веру в будущее, не помогала, преодолевая трудности идти вперед, когда, казалось, иссякли уже все силы? В известном смысле социалистическое общество родилось из социалистической идеи. Но верно и то, что крах этой идеи в сознании элит и масс социалистических стран стал одной из главных причин краха социалистического общества. Впрочем, о социалистической идее, как и некоторых других великих идеях, можно сказать, что они не умирают вместе со своим материальным воплощением и при благоприятных для них условиях способны дать новые всходы.

Или взять Соединенные Штаты Америки с их знаменитой Американской мечтой. Хотя сам этот термин вошел в моду только в годы «великой депрессии»[5], воплощенная в нем идея явилась на свет за несколько веков до этого. И не будет преувеличением сказать: американское общество во многом родилось из Американской мечты. Американцы ее берегут, постоянно «подпитывают», «ремонтируют» и активно используют в политических баталиях (лишнее тому подтверждение – последние президентские выборы), ибо понимают: гибель этой идеи приведет в итоге к краху представлений о Соединенных Штатов как «великом обществе» и нанесет стране огромный ущерб.

Весьма поучителен в рассматриваемом плане опыт современного Китая. Приход к власти в 1976 году прагматика Дэн Сяопина, который, как до него Мао Цзэдун, определял не только политический, но и экономический курс китайского общества, привел к фактической (не всегда признававшейся на официальном уровне) смене идеологии, направлявшей развитие страны. А смена идеологии привела к изменению векторов экономического, политического и социального развития Китая. Совершенный им в последние годы экономический рывок – это во многом следствие практической реализации идей Дэн Сяопина, выступавшего за использование капиталистических методов хозяйствования при резко отрицательном отношении к «буржуазной демократии» и буржуазному плюрализму.

Или вот так называемый неолиберализм. Это теория, согласно которой, как пишет американский исследователь Дэвид Харви в своей «Краткой истории неолиберализма», «индивид может достигнуть благополучия, применяя свои предпринимательские способности в условиях свободного рынка, хотя и в определенных институциональных границах — сильного права собственности, свободного рынка и свободной торговли. Роль государства при этом сводится к созданию и сохранению этих институциональных структур… Государство не располагает никакой «дополнительной» информацией, чтобы оно могло предвосхищать сигналы рынка (цены), поскольку влиятельные группы неизбежно исказят его вмешательство в экономику (особенно в демократических странах) в своих интересах»[6].

Случилось так, что с 70-х годов, констатирует Харви, «в большей части государств мира наметился серьезный поворот в сторону неолиберальной экономической политики и мышления. Дерегулирование, приватизация и уход государства из сферы социального обеспечения стали повсеместной практикой. Почти во всех странах — от новых государств, образовавшихся в результате распада Советского Союза, до таких стран с социальной демократией старого образца, как Новая Зеландия и Швеция,— в том или ином виде, сознательно или под давлением мировых сил, были восприняты идеи неолиберализма. За этим последовали реальные изменения экономической политики…»[7].

Это было связано в немалой степени с тем, что защитники неолиберальной идеи заняли ключевые посты не только во многих университетах и крупных «мозговых» центрах, но и в СМИ, в советах директоров корпораций и банков, в государственных институтах, включая министерства финансов. «Короче говоря, - заключает Харви, - неолиберализм стал основным образом мышления по всему миру. Он оказал настолько глубокое воздействие на сознание, что стал доминировать в мыслях и делах простых людей. С позиций неолиберализма большинство из нас теперь оценивает свою жизнь и смотрит на мир»[8].

Именно на идеях неолиберализма была основана деятельность таких институтов, как Международный валютный фонд, Всемирный банк, Всемирная торговая организация, которые занимаются регулированием мировых финансовых потоков и торговли, равно как и деятельность крупнейших транснациональных корпораций (тнк), активно влияющих на состояние мировой экономики. Да и процесс глобализации тоже протекал во многом под диктовку неолибералов. Так что не будет, наверное, преувеличением заключить, что нынешний кризис – это во многом продукт широкого распространения и мощного влияния неолиберальной идеи. Но он же стал и свидетельством глубокого кризиса самой этой идеи.

Вот почему на различного рода саммитах и форумах экономистов (коих за последние два года были проведены десятки) идут поиски не только конкретных практических шагов по выходу из кризиса, но и поиски новых идей, на базе которых могли бы быть построены отвечающие требованиям времени финансовые и экономические институты, выстроена современная стратегия хозяйствования в национальных и мировом масштабах.

Пять вопросов новой повестки дня

Конечно, социально значимые идеи рождаются и обретают силу не вдруг. Их поиск и разработка требуют времени и концентрированных усилий. Вообще рождение больших идей чем-то напоминает рождение человека. Ребенок может выйти из утробы матери за считанные минуты, но прежде его надо зачать, а потом долго – и нередко мучительно – вынашивать. Сегодня мы не знаем, какие экономические идеи и теории появятся на свет в обозримом будущем и станут материальной силой, способной повлиять на развитие мира в целом и России, в частности. Однако ход событий последних лет отчетливо выявил потребность в свежих, современных идеях, имеющих прямое отношение к некоторым проблемам экономической, политической, социальной жизни общества – прежде всего российского, но не только его.

Речь идет, прежде всего, об идеях, касающихся роли государства и рынка как механизмов формирования и регулирования экономических и социальных отношений в условиях первых десятилетий XXI века. Т. е. идеях, которые могли бы выступить в качестве альтернативы неолиберализма.

Классический либерализм с его принципом laissez faire laissez passer, сформулированный французскими экономистами в XVIII веке, четко обозначил свое отношение к этим регуляторам. Государство должно быть «минимальным» и, выполняя функцию «ночного сторожа», не вмешиваться в экономические и социальные процессы. Рынок, управляемый «невидимой рукой», должен быть свободным и саморегулирующимся и действовать в пределах правового поля, демаркированного государством.

Эти установки оказали колоссальное влияние на развитие капиталистической экономики и всей буржуазной цивилизации. Но шло время и становилось очевидным, что ресурс классической либеральной парадигмы исчерпан. Возникла объективная потребность в расширении функций государства, повышении степени его вмешательства в экономический и социальный процессы. Это получило отражение в кейнсианстве, а также, если говорить о социальной практике, в становлении welfare state – так называемого государства благосостояния, которое бы не смогла создать даже самая мощная «невидимая рука», но без которого капитализм, вероятнее всего, не удержал бы своих позиций.

Кстати сказать, в формировании государства благосостояния немалую роль сыграли идеи представителя Кембриджской школы политэкономии Артура Сесиля Пигу, сформулированные еще в 1924 году в его книге «Экономическая теория благосостояния». Пигу называли кабинетным ученым, а его идеи – абстрактными конструкциями. Но это был как раз тот случай, который подтвердил правоту высказывания Кейнса о том, что миром правят идеи, равно как и известной поговорки, что нет ничего практичнее хорошей теории.

Потом пробил час неолиберализма. И тут тоже сыграли свою роль идеи, предложенные немецким экономистом Рудольфом Ойкеном и его единомышленниками задолго до того, как их концепции получили воплощение в экономической практике сначала ФРГ, а потом и других европейских и неевропейских стран.

Нынешний мировой кризис, вынесший обвинительный приговор неолиберализму, обозначил острую потребность в новой модели отношений между государством и рынком. Общий тренд в принципе ясен: роль государства в экономическом и социальном процессах будет возрастать. Но остается масса вопросов, требующих решений. До какого предела может происходить это повышение, не становясь контрпродуктивным? Какие функции должно взять на себя государство? В какой степени различия в масштабах и степени государственного интервенционизма детерминируются культурно-цивилизационной спецификой отдельных стран и регионов мира? И т. д. И т. п.

Или взять отношения между индивидом, обществом и государством. Для России это больной вопрос. Советского человека с младых ногтей воспитывали в духе коллективизма и восприятия себя как элемента общественного целого, что, в общем, согласовывалось с национальной религиозно-культурной традицией. Но это воспитание имело еще и скрытый – а именно патерналистский аспект. Гражданин чувствовал себя отданным в полное распоряжение государства, но при этом и сам рассчитывал на помощь последнего едва ли не во всех жизненных ситуациях.

В 90-х годах положение изменилась радикальным образом. Россиянам объяснили, что теперь они живут в капиталистическом обществе, где каждый сам кузнец своего счастья, все решает конкуренция и выживает сильнейший. Государство фактически отреклось от своих граждан, бросив их на произвол судьбы. Люди отвечали государству взаимностью, пренебрегая своими гражданскими обязанностями (что нашло яркое проявление в отношении призывников к армии). Тех, кто имел смелость открыто называть себя «патриотами», чуть ли не высмеивали. Социальная ткань обнаруживала явные признаки разложения. Эгоизм, безразличие к другому и обществу в целом стали чуть ли не нормой жизни. Все это создавало морально-психологический климат, который пагубно сказывался как на политической и экономической жизни страны, так и на частной жизни граждан.

В последние несколько лет ситуация стала понемногу выправляться, но до сих пор остается открытым вопрос об оптимальной модели отношений между гражданином, обществом и государством. Как, на каких принципах должны строиться отношения между членами общества в новой России? Чего гражданин вправе, а чего не вправе ожидать от государства? Чего государство вправе, а чего не вправе требовать от гражданина? А если ставить вопрос в более общей форме, то каковы должны быть основные положения нового социального контракта между государством и гражданами?

Один из самых актуальных вопросов рассматриваемой повестки дня касается соотношения нравственности и экономической эффективности. Его можно также представить как вопрос о роли морали[9] в бизнесе или как вопрос о воздействии нравственности на экономику[10]. Существуют расхожие представления, что деньги не пахнут, а высокая норма прибыли окупает и подлог, и предательство, и убийство. И вообще, что добродетель в политике и бизнесе к успеху не приводят. Но существуют и иные точки зрения. «Справедливость…представляет главную основу общественного устройства. Если она нарушается, то громадное здание, представляемое человеческим обществом, воздвигаемое и скрепляемое самой природой, немедленно рушится и обращается в прах»[11]. А это наносит удар и по «личным выгодам», поскольку они «связаны с благосостоянием общества».

Сказал это не кто иной, как убежденный «рыночник» Адам Смит, одаривший человечество не только «Исследованием о природе и причинах богатства народов», но и трактатом под названием «Теория нравственных чувств», призванным убедить читателя в том, что для создания богатства необходимо обладать высокими нравственными качествами.

Так что же: «выгодно» или «невыгодно» быть честным, справедливым, верным слову, заниматься благотворительностью? И как эти добродетели сказываются на успешном ведении бизнеса, на развитии национальной экономики? Что говорит об этом наука? «Современная экономическая наука, - отвечает , - явно пренебрегает значением нравственных ценностей в формировании экономического поведения. В доминирующей сегодня парадигме рыночного равновесия заложена предпосылка о рациональном поведении экономических агентов, направляемых единственным мотивом максимизации прибыли. При этом игнорируется значение всех других мотивов экономического поведения и его нравственных ограничений»[12].

Конечно, научное (особенно математическое) моделирование экономического поведения, включающего нравственную составляющую, сопряжено с немалыми трудностями. Однако и интуиция, и суждения самих бизнесменов, и выводы таких теоретиков, как Адам Смит говорят о том, что хозяйственные успехи зависят от нравственной позиции хозяйствующих субъектов и что мораль действительно могла бы стать «важнейшим ресурсом» оздоровления экономической жизни и развития экономики XXI века – мировой и российской.. Важно исследовать (на достаточном эмпирическом материале) эту зависимость и попытаться ее научно формализовать и довести полученные результаты до деловых кругов.

Новых решений требует вопрос о соотношении производства и потребления. Так называемое общество массового потребления, сложившееся на Западе после Второй мировой войны, ориентировало на гиперпотребление (т. е. избыточное потребление, связанное с удовлетворением искусственных, зачастую навязанных извне, престижных потребностей), которое способствовало росту государственного долга, бюджетного дефицита, дефицита торгового баланса и явилось одним из источников нынешнего кризиса.

Ориентация на гиперпотребление, стимулировавшаяся крупными корпорациями и банками, формировала и определенный стиль жизни – «жизнь взаймы», «жизнь не по средствам»[13], разлагающе, хотя и незаметно, действующий на личность: потребление и зарабатывание денег на погашение кредитов если и не становились (а порой все-таки становились) целью и смыслом существования, то ограничивали развитие, меняли ее ценностные приоритеты.

Сегодня установка на гиперпотребление наглядно обнаружила свой разрушительный характер, и теперь уже очевидно, что если после выхода из нынешнего кризиса она будет воспроизведена в той или иной форме, последствия, к которым она приведет, могут оказаться еще более разрушительными. И хотя Россия была заражена потребительским вирусом в гораздо меньшей степени, чем Запад (в противном случае кризисный шторм «тряхнул» бы ее гораздо сильнее) для нее, как и для Запада актуальным становится вопрос об оптимальной модели массового потребления и оптимальном соотношении между производством и потреблением.

А в завершение беглого обзора новой повестки дня хотелось бы затронуть вопрос о глобализации. Нынешний кризис есть до известной степени продукт той ее модели, которая действует примерно с середины 90-х годов прошлого века и построена на неолиберальных постулатах. О несоответствии этой модели требованиям времени давно говорили не только антиглобалисты, отвергающие глобализацию как таковую, но и так называемые альтерглобалисты, которые, не отрицая значимости и закономерного характера этого процесса, выступают за его альтернативные варианты.

По словам известного социолога Энтони Гидденса, глобализация в ее нынешнем виде протекает таким образом, что деятельность отдельных локальных групп и сообществ и принимаемые ими решения могут иметь глобальные последствия[14]. Понятно, что речь идет, прежде всего, о наиболее влиятельных игроках, в число которых входят крупнейшие ТНК и руководство ведущих государств мира, защищающие корпоративные и национальные интересы. Иначе говоря, это недемократический процесс, в результате которого одни выигрывают больше, чем другие, а положение дел в мире определяют силы, которые никто не выбирал и которые ни перед кем не несут ответственности за свои действия.

Так что расхожие утверждения, будто глобализация усиливает взаимозависимость всех участников процесса, что «все мы в одной лодке», нуждаются в важном уточнении: это неравная зависимость, и места в «лодке», занимаемые богатыми и бедными странами, неодинаковы, равно как и шансы на спасение в случае, если с лодкой случится беда.

И если мы не хотим, чтобы формирование глобального экономического, финансового, торгового, политического, культурного пространств – процесс, который уже невозможно остановить – не завело человечество (а вместе с ним и Россию, которая все шире и глубже включается в глобальные процессы) в тупик и не привело к глобальным же конфликтам, необходимо изменить «сценарий» глобализации и взглянуть на нее через призму новых идей.

Сегодня нет полной ясности относительно того, какие идеи будут предложены обществу в качестве ответов на обозначенные выше и другие актуальные вопросы повестки дня начала XXI века. Но одно можно сказать с уверенностью: те из социально значимых идей, которые победят и будут «приняты на вооружение» обществом, станут со временем реальной материальной силой, формирующей облик отдельных стран и мира в целом.

Как рождаются идеи

В связи со сказанным встает ряд взаимосвязанных вопросов, без ответа на которые трудно понять, что надо сделать – и в мире в целом, и у нас в России – чтобы способствовать формированию конструктивных, отвечающих требованиям времени идей: как они рождаются, распространяются и воплощаются в жизнь? Как, при каких условиях идеи становятся материальной силой? Почему одни идеи обретают влияние, а другие «загнивают на корню»? Наконец, как обстоит дело с новыми идеями в России, что тормозит их формирование и как устранить существующие препятствия?

На наш взгляд, путь от возникновения идеи до ее практического воплощения включает три этапа (звена). Границы между ними во многом условны и относительны, ибо процессы, протекающие в рамках каждого из этапов, пересекаются и частично накладываются друг на друга. Однако в интересах анализа каждый из них следует рассматривать как самостоятельный. Это этапы продуцирования (генерирования) идей, их трансляции в социум, восприятия (рецепции) и усвоения[15].

Важно отметить, что процессы, протекающие в рамках каждого из этапов, оказываются успешными лишь при наличии, как ее можно было бы назвать, заимствуя этот термин из других областей, соответствующей инфраструктуры как совокупности институтов и механизмов, обеспечивающих условия для протекания этих процессов.

Характер генерирования социально значимых идей, их количество и качество зависят от многих переменных, включая социальную и культурную среду, общественную атмосферу, политическую ситуацию, уровень развития общественного сознания, и, как уже говорилось, наличие соответствующей инфраструктуры.

В современном обществе можно выделить в принципе восемь-десять (в зависимости от способа их группирования) публичных институтов, участвующих в той или иной степени в продуцировании идей. Хотя надо тут же заметить, что их роль и значимость в этом процессе заметно варьируют от страны к стране и от ситуации к ситуации.

Это СМИ и, прежде всего, ТВ, роль которого в последние десятилетия существенно возросла и которое заметно потеснило традиционную прессу. Можно, конечно, спорить, являются ли они самостоятельными генераторами идей или же выступают в качестве агентов трансляции в социум чужих творений. На наш взгляд, они выступают в обоих качествах. На телевидении, в газетах, журналах имеются свои обозреватели и аналитики, слово которых оказывается подчас весьма весомым. Таков был, например, Уолтер Кронкайт, проработавший много лет на Си-Би-Эс и признанный в свое время одним из самых популярных людей в США, а в печатной прессе – Уолтер Липпман, статьи которого печатались во многих американских газетах и к мнению которого прислушивался даже Белый дом. Кроме того, именно телевидение выступает в качестве площадки для проведения различного рода ток-шоу, круглых столов и т. п., где происходит не только обмен уже существующими идеями (что важно само по себе), но порой рождаются и новые идеи.

Большую роль в производстве идей во многих странах, в том числе демократических, играют политические институты государства. Причем в роли генераторов идей могут выступать представители всех ветвей власти. Особенно велика роль первых лиц государства. Тем более, если они пользуются авторитетом у населения.

Еще одна инстанция, генерирующая идеи – те, кого на Западе именуют business community, а у нас чаще всего называют деловыми кругами. В этой среде, имеющей обычно тесные связи с политическими кругами (причем не только в своих странах) нередко вызревают идеи, оказывающие существенное влияние не только на финансово-экономические процессы.

В числе генераторов идей – политические и общественные организации, в первую очередь, политические партии и объединения, а также разного рода ассоциации, союзы, группы интересов и т. п., охватывающие в ряде стран (например, в Скандинавии и США) свыше половины взрослого населения.

Там, где в жизни общества важную роль играет армия (как, скажем, в ряде стран Латинской Америки и Африки) и где она выступает еще и в качестве реальной политической силы, а генералы и полковники нередко оказываются у государственного руля, этот институт также принимает участие в формировании общественной идеосферы.

В число институтов, генерирующих социально значимые идеи, входит церковь, которая, донося до верующих «слово Божие», использует эту форму и для выдвижения собственных идей. Некоторые из них (взять знаменитую энциклику папы Льва XIII «Рерум новарум» – «О новых вещах», опубликованную в 1891 году) обретают силу на многие годы и десятилетия.

Особо следует сказать о научном сообществе, объединяющем академические и неакадемические исследовательские учреждения (на Западе их нередко называют «фабриками мысли»), университеты и высшую школу в целом, другие интеллектуальные центры и играющем ведущую роль в производстве идей. Эта роль станет тем более очевидной, если принять во внимание, что в крупных государственных учреждениях (министерствах, ведомствах, администрациях, включая администрации президентов и премьеров), корпорациях, в том числе транснациональных, международных учреждениях типа Всемирного Банка и т. п. существуют свои аналитические центры, укомплектованные представителями сообщества, о котором идет речь. Так что многие идеи, «озвучиваемые» различного рода инстанциями, в том числе президентами и премьерами, фактически рождаются в недрах научного сообщества.

Нельзя не сказать и об отдельных выдающихся личностях, которые, принадлежа к разным социальным и профессиональным группам и обладая исключительным творческим потенциалом, рождают социально значимые идеи, оказывающие сильное и устойчивое влияние на общество. Пушкин называл таких людей «властителями дум». К ним принадлежат Сократ, Платон, Аристотель, Конфуций, Будда, Августин, Лютер, Вольтер, Руссо, Джефферсон, Маркс, Чаадаев, Владимир Соловьев, Достоевский, Ленин, Ганди, Эйнштейн, Мартин Лютер Кинг, Солженицин и еще десятки персон… А за ними – сотни людей пусть и несколько меньшего калибра, но тоже одаривших (в кавычках и без) мир идеями, которые сделали его таким, каков он сегодня. Мы живем в мире, который во многом сотворен этими людьми.

Хотя идеи, как и дети, рождаются в любых, даже самых неблагоприятных внешних условиях (Антонио Грамши создавал знаменитые «Тюремные тетради» в камере-одиночке, советские диссиденты работали над своими произведениями в подпольных условиях и т. п.), ограниченная свобода и отсутствие состязательности неизбежно порождают в обществе идейную нищету, сужают репертуар новых социально значимых идей и практически исключает их естественный отбор. В итоге те идеи, которые оказываются «у власти», - а какие-то из идей обязательно обретают власть, - далеко не всегда отвечают императивам эпохи и интересам общества. Одной из причин гибели советского общества был идейный застой, следствием которого стал застой политический, экономический и социальный.

Но мало генерировать идеи. Непременным условием их жизненности является трансляция этих идей в социум. Строго говоря, практически все названные выше институты, рождающие идеи, выступают одновременно в качестве каналов их трансляции. Это, в первую очередь, ТВ и СМИ в целом, церковь. Но и другие институты – государство, бизнес, научные центры и т. п. – выполняют эту функцию, нередко создавая для этого специальные службы по связям с общественностью и т. п.

Однако имеются и специфические каналы трансляции идей. Это, прежде всего, такие агенты социализации, как семья и школа (система образования), трудовые коллективы. Усваивая в процессе социализации определенные ценности, роли, модели поведения, представления, характерные для данного общества в целом или какой-то его части, люди усваивают и определенные идеи – причем, не только те, которые имеют распространение в данном обществе. Характер социализации в немалой степени предопределяет готовность граждан как к последующему продуцированию, так и к восприятию тех или иных идей.

В последние два десятилетия сложился новый канал формирования и распространения идей – в том числе социально-значимых. Это – интернет. Короткая история этого института не позволяет пока в полной мере оценить его возможности и перспективы. Однако как демократическая площадка для международного общения он подтвердил свою значимость уже сегодня.

Восприятие и усвоение транслируемых идей – ключевой этап рассматриваемой цепочки. Конструктивисты настаивают на том, что те или иные идеи способны сыграть, как они говорят, конститутивную роль лишь при условии, что станут консенсуальными, т. е. в обществе будет достигнут консенсус относительно этих идей, причем условием последнего является установление коммуникаций между членами общества, о чем много писал Юрген Хабермас. По сути, это напоминает приведенное выше высказывание Маркса о том, что теория становится материальной силой, когда овладевает массами. Ибо очевидно, что такого рода «овладение» предполагает и социальную коммуникацию, и консенсус.

Однако это еще не все условия восприятия и усвоения идей теми или иными социальными группами и обществом в целом. Даже в относительно бедной идеосфере люди в каждый конкретный момент сталкиваются с разными идеями, одни из которых ими усваиваются и получают широкое распространение, а другие – нет. Это связано отчасти со многими тонкостями когнитивного процесса (в частности, с когнитивным диссонансом), которые мы здесь опускаем. Но вот что важно подчеркнуть: степень консенсуальности идей во многом определяется степенью отражения ими интересов определенных социальных групп и общества в целом и стоящих за этими интересами потребностей. Конечно, это могут быть (как показали в свое время представители Франкфуртской школы и, прежде всего, Герберт Маркузе, разрабатывавшие «критическую теорию общества») «ложные» интересы и псевдо-потребности, однако до тех пор, пока их характер остается скрытым от общества, это не имеет решающего значения. И все же, чем более адекватными реальности оказываются представления членов общества о своих потребностях и интересах, тем больше вероятность того, что отражающие их идеи будут усвоены и обретут реальную общественную силу.

Естественно, что идеи, как и другие творения человека и как сам человек, имеют двойственную природу. Они могут созидать и разрушать, стимулировать общественное развитие и тормозить его. Вся противоречивая человеческая история – это не только (а в некоторых случаях и не столько) история побед и поражений государств, армий и классов. Это еще и история побед и поражений определенных идей.

Наши вечные спутники

Особую роль в жизни общества играли и играют системы идей, названные два века назад французским философом Дестютом де Траси «идеологиями». За прошедшие с той поры годы это понятие наполнилось таким множеством смыслов, что дать его однозначное толкование практически невозможно. Но сущность феномена ясна. Идеологии – это востребованные обществом и формируемые элитами констелляции идей, которые могут включать в себя элементы научных теорий, мифов, утопий, религиозных учений. Цель идеологии – сконструировать систему представлений, которые бы сплачивали ту или иную социально-политическую общность (нацию, класс и т. п.), предлагали ей определенное видение (картину) мира и самой себя, равно как и своего места в обществе и/или мире, мобилизовывали на решение жизненно важных для нее проблем и, наконец, оправдывали бы и защищали взгляды, поступки и образ жизни членов этой общности. Коротко говоря, идеология, под какой бы личиной она ни выступала, - это механизм идентификации и защиты частного интереса, оправдание частного бытия.

Но идеология – палка о двух концах. Она подставляет той или иной общности свое плечо, помогает ей выжить в борьбе с конкурентами и реализовать себя, а вместе с ней и свою историческую задачу. И она же выступает в роли жесткого цензора, который одни стороны мира скрывает, другие – препарирует и, как сказал философ, «не дает мыслить, не дает сказать». Не случайно идеологию нередко квалифицировали как «ложное», «ущербное» сознание, как систему идей, предлагающих искаженную картину реальности. И, тем не менее, идеологии всегда были товаром востребованным и ходовым.

Буржуазное общество породило целый спектр идеологий, широко использовавшихся элитами в качестве политического оружия и оказавших огромное, хотя и разнонаправленное, влияние на ход мировой истории. Скажем, американское общество с его базовыми ценностями, политическими принципами и установками – это (при всем его плюрализме) живое воплощение либеральной идеологии, которая по ходу истории расширяла и изменяла свое содержание. А надо ли напоминать о роли социалистических идеологий, к семье которых относится и марксизм? Маркс, правда, именовал созданное им учение «научным социализмом», но в реальной политической практике последний получил идеологическое прочтение. Понять и корректно оценить историю ХХ века, не учитывая влияния социалистической и коммунистической, включая марксистскую, идеологии (а правильнее сказать – идеологий) на ход событий, невозможно.

Были идеологии, отвергавшие как либеральные, так и социалистические ценности и проповедовавшие национализм, антиинтеллектуализм, агрессивность, расизм. Это, прежде всего, фашистская и нацистская идеологии. Они тоже повлияли на ход истории ХХ века и не только идейно подготовили варварское нашествие на цивилизацию, но и посеяли сомнения в существовании исторического Прогресса и всесилии человеческого Разума.

Было множество других идеологических конструкций – локальных (вроде перонизма) и глобальных (вроде анархизма), левых и правых, светских и религиозных, звавших вперед и толкавших назад или предлагавших законсервировать то, что есть...

Окончание холодной войны и завершение сопровождавшего ее идеологического противостояния, совпавшие по времени с усилением процессов глобализации и перехода к постмодерному обществу, радикально изменили мир. Затронули эти изменения и идейную сферу. Теперь мы все чаще слышим (прежде всего, от постмодернистов, хотя и не только от них), что в нынешних условиях происходит ослабление функциональных возможностей и роли идеологии, а потому потребность в ней если и не исчезает вовсе, то существенно ослабевает и она становится маргинальным феноменом. В качестве причин называют ослабление групповой идентификации и индивидуализацию связей человека с государством и обществом. Развитие медийного пространства, будто бы позволяющее индивидам устанавливать связи друг с другом и с социумом без посредников. Сближение политических ориентаций социально-политических групп и рост конформизма. Более прагматичный подход элит к решению насущных проблем и т. д. и т. п.

Тут невольно вспоминается ситуация полувековой давности, когда в условиях очевидных успехов научно-технической революции и распространения на Западе теории конвергенции ряд европейских и американских интеллектуалов либерально-позитивистской ориентации заявили, что идеология утрачивает социальную значимость и наступает ее конец. Как писал в 1960 году в своей нашумевшей книге (она так и называлась «Конец идеологии») известный американский социолог Дэниел Белл, мы стали «свидетелями истощения идеологий ХХ века, прежде всего марксизма»[16], и теперь их претензии на мировоззренческую истину окончательно опровергнуты.

Однако вскоре выяснилось, что чисто технократические методы не способны разрешить существующие и предотвратить новые противоречия и конфликты. И что без апелляции к социальным и нравственным ценностям, пусть порой и лишенным научной основы, не обойтись ни одной политической силе, претендующей на власть, и не одной социальной группе, стремящейся закрепить свои позиции в обществе.

Сегодня история, похоже, повторяется. Конечно, в представлениях о «конце» или «маргинализации» идеологии есть доля истины. ХХ век, этот «век-волкодав», как назвал его поэт Осип Мандельштам, сломал или надломил хребет классическим идеологиям, порожденным индустриальной эпохой: тотальным, «цельнотянутым», громоздким, неповоротливым, консервативным по духу. Сдавать их в архив, конечно, рано. Но сегодня они уже не способны (не подвергнувшись коренной перестройке) удовлетворить в полной мере потребности ни одной социальной группы.

Однако отсюда вовсе не следует, что люди больше не испытывают потребности в идеологии так таковой. Не стоит преувеличивать способность (и готовность) массового человека к индивидуальной ориентации в социально-политическом пространстве/времени и самостоятельному продуцированию представлений о себе и о мире. Как справедливо заметил французский политолог Тьери де Монбриаль, «лишь очень небольшое количество индивидов мыслит самостоятельно за пределами узкой сферы, которая является каждому из них внутренне свойственной»[17]. Следует также иметь в виду возросший динамизм и хаотичность социально-политической среды – национальной и особенно международной – которые усиливают потребность в символических структурах, способных сплотить людей, дать им опору в жизни, объяснить, кто они такие и что их может ожидать впереди. Одним словом, людям и государствам по-прежнему нужны идеологии, но – другие, отвечающие вызовам времени и изменившимся условиям существования. Становление таких идеологий и происходит сегодня. Хотя надо признать, что идет этот процесс медленно и в целом отстает от требований практики, заставляя политиков заниматься идейной импровизацией.

Мы становимся свидетелями формирования гибридных, симбиотических конструкций, возникающих путем соединения отдельных блоков (модулей) разных идеологий – старых и новых. Речь идет о таких структурах, как, скажем, либеральный консерватизм, консервативный либерализм, либеральный социализм и т. п. И это отнюдь не искусственные кабинетные образования – они порождаются реальной жизнью, стирающей или делающей относительными и зыбкими границы между социальными группами, политическими ориентациями, странами, континентами, культурами, цивилизациями, а в итоге – между конкретными интересами акторов.

Одновременно формируются и получают распространение структуры (некоторые из них начали складываться еще во второй половине ХХ века), которые можно условно назвать частными идеологиями. Они направлены на защиту интересов и сплочение социально-политических групп или стран вокруг каких-то конкретных идей, институтов, целей, ценностей и т. п., и в них не всегда отчетливо прослеживается мировоззренческий элемент, характерный для классических идеологий. К числу таких частных идеологий можно отнести идеологию развития, идеологии либерализации и демократизации, идеологию защиты окружающей среды и т. п. К ним примыкают и такие конструкции, как атлантизм, евразийство и т. п. (Заметим попутно, что в принципе едва ли не любая крупная, пользующаяся спросом и выражающая интересы определенной социальной группы (групп) идея может быть при необходимости трансформирована в частную идеологию, сфокусированную на решении определенной социально-политической задачи).

Многие из названных выше идеологий выросли из политики ХХ века и, в свою очередь, получили прямой выход в политику наших дней. Яркий пример – неоконсервативная идеология, взятая на вооружение администрацией Дж. Буша-мл. и определявшая многие черты внешнеполитической стратегии Соединенных Штатов Америки в период его президентства..

Если вслед за некоторыми культурологами (Клиффорд Гирц и другие) представить идеологии не просто как систему идей, а как пластичные матрицы, фиксирующие в символической форме картину миру и выполняющие все присущие идеологии функции, то обнаружится, что их современные варианты включают в себя наряду с вербальными элементами еще и определенным образом сфокусированные и направленные визуальные образы, или имиджи. Больше того, имидж может выступать в качестве системообразующего фактора идеологической матрицы, усиливающего ее эмоциональную окраску и мобилизующего новые ресурсы воображения. Конкуренция и борьба идеологий принимает форму конкуренции и борьбы имиджей.

Весь мир помнит показанную по телевидению картину (ее прокручивали сотни раз) гибели башен-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. Комментатор поясняет, что здания, в которых погибли около трех тысяч человек, были протаранены самолетами, пилотируемыми арабами-террористами. Всё! Но в этом лаконичном вербально-визуальном тексте (леденящая душу картина в сплаве с точечно выверенным словом) символически закодирована определенная идеология, использовавшаяся Соединенными Штатами для обоснования, как они ее назвали, «войны с терроризмом».

Что касается тезиса о победе прагматики над идеологией, то к нему следует относиться с осторожностью. Было бы наивно полагать, что политики, принимающие решения, вообще не руководствуются никакими идеологическими соображениями. Отчасти это происходит неосознанно, и подобно мольеровскому Журдену, который не ведал, что говорит прозой, они просто не представляют себе, что, принимая определенные решения, опираются на постулаты той или иной идеологии, следы которой мы обнаруживаем в их деяниях. Но есть среди политиков «люди дела», которые, не будучи последовательными приверженцами какой-то идеологии, не скрывают, тем не менее, своей ориентации на ценности либерализма, консерватизма, атлантизма, евразийсива и т. д. и т. п. «Чистых» прагматиков не бывает. Как не бывает и «чистых» идеологов.

Человеку не дано высвободиться из-под власти идеологий как органической части культуры. И пусть меняется их состав, форма, содержание, способы продуцирования, механизмы трансляции в политику и повседневную жизнь. Пусть их хватка время от времени ослабевает. Они все равно остаются нашими вечными спутниками. Ибо Homo Sapiens – существо не только политическое (как пояснил Аристотель), но еще и идеологическое. Он испытывает и будет всегда испытывать неизбывную потребность не только в научных истинах, имеющих объективную значимость, но и в нормативно-символических конструкциях, которые – истинны они или нет – оправдывали бы и защищали его как носителя определенных социальных ролей, приверженца тех или иных ценностей, члена тех или иных социальных общностей и организаций. А значит, будет снова и снова ткать свою идеологическую «паутину».

О России – с тревогой

Рассматривая вопрос о роли идей в жизни общества, особо следует сказать о нынешней России. Интуитивное ощущение того, что идеи могут сыграть в ее возрождении существенную роль, нашло воплощение в поисках так называемой Национальной идеи. 12 июля 1996 года Борис Ельцин, обращаясь к соратникам по борьбе за президентский мандат, сказал то, что многие его сограждане давно хотели услышать от Кремля: стране нужна Националь­ная идея. И сформулировать ее следует как можно скорее, желатель­но — в течение года…

К тому времени, когда поступил этот «госзаказ», сре­ди российских интеллектуалов уже полным ходом шли поис­ки новых идеологем. Толковали о «новой идеологии», «русском пу­ти», но чаще всего — о Русской идее, Национальной идее и т. п., не слишком заботясь при этом о разграничении этих далеко не тождественных понятий. «“Русская идея” — без нее тоже не выжить! Не может же 160-милли­онный народ, оказавший волею судеб огромное влияние на всю миро­вую историю, не представлять себе своего будущего. Хотя бы в фор­ме правдоподобной легенды». Так писал в своей программной статье «Русская идея. Ее возможное будущее», опубликованной еще в янва­ре 1991 года, академик Никита Моисеев[18]. В том же духе высказывалось множество других известных людей.

Разговоры о Русской идее пошли в нашем обществе не случай­но. Уже с конца 80-х годов отечественные философы и литераторы, стремившиеся восстановить подлинную историю русской мысли второй половины XIX — начала XX веков, начинают публиковать и интерпрети­ровать забытые, а то и вовсе не известные советской общественно­сти работы Вл. Соловьева, Л. Карсавина, Вяч. Иванова, Н. Бердяева, других мыслителей, писавших о Русской идее и связывавших с ее осуществлением будущее России. Нужен был только мощный толчок, что­бы дискуссия была переведена в политический регистр и выведена на массовый уровень, а само это понятие — Русская идея или ее аналог — получило широкое распространение. Таким толчком стал крах «советского марксизма», распад СССР и кризис постсоветского российского общества, оказавшегося в глубоком идейном и духовном вакууме, который надо было как-то преодолевать. Не удивительно, что с начала 90-х годов споры о Национальной идее выплескиваются на страницы массовых периодических изданий, а в ее обсуждение включаются не только историки и философы, но также известные литераторы, политики, экономисты и т. п.

В этих условиях призыв Ельцина прозвучал как сигнал к массированной мозговой атаке и переходу к новому этапу на пути идейно-политической само-ре-идентификации российского общества. Правительственная «Российская газета» объявила открытый конкурс на «общенациональную объединительную идею» (другое название — «Идея для России»). В дискуссию включились «Независимая газета», «Известия», «Московские новости», «Век», «Вечерняя Москва»… По стране прокатилась волна научных конференций, «круглых столов» и «слушаний», посвящённых Национальной идее. К её обсуждению подключились радио и телевидение. Появились новые книги о Русской идее. И поиски эти продолжались на протяжении десяти с лишним лет.

Закончились они, в сущности, ничем, что было закономерно. Большинство из тех, кто искал Национальную идею, понимали под ней некую универсальную идейную конструкцию, способную выступить в роли волшебной палочки-выручалочки, позволяющей разом и без особого труда решить все проблемы России. Другие (к их числу относился и Борис Ельцин) отождествляли Национальную идею с новой идеологией, которая, должна была, как они полагали, сплотить россиян и указать им путь к «светлому будущему». Третьи истолковывали Национальную идею как идеал – социальный, политический, нравственный. При этом едва ли не все исходили из того, что решить поставленную задачу следует в оперативном порядке и чуть ли не путем мозгового штурма.

Неудачи на этом поприще, равно как и предпринятые в 90-х годах и оказавшиеся провальными, попытки оперативно внедрить в травмированное российское общественное сознание «либеральную» идеологию, весьма поучительны. И урок этот заключается в том, что Россия нуждается не в волшебном слове, не в зажигательном лозунге или чудотворном идеале, способных вывести страну из кризиса и открыть перед ней новые горизонты – таких слов, лозунгов и идеалов просто не существует. Наше общество нуждается в стратегическом видении перспективы своего развития, конкретизирующемся в масштабных практических задачах. А задачи эти сегодня очевидны: оздоровление нравственной жизни общества; развитие образования и науки; подъем культуры(в самом широком смысле этого слова); развитие национальной экономики на основе ее диверсификации и модернизации; демократизация политической системы; осуществление социальных преобразований на основе продуманных реформ; обеспечение национальной безопасности; активное участие в формировании демократического мирового порядка. Вопрос в том, каким образом, какими методами решать эти задачи. И тут нужны конкретные предметные профессиональные навыки, точные расчеты и основанные на них долгосрочные планы. И упорный труд всего народа, всех граждан России: каждого на своем посту.

Не нужно нам и пытаться выдумать и навязывать обществу какую-то официальную (государственную) идеологию, тем более что она запрещена Конституцией РФ (статья 13). Да если бы она и была разрешена, ничего хорошего она бы ни принесла, став в лучшем случае аналогом мертворожденного «морального кодекса строителя коммунизма», а в худшем – очередной преградой на пути свободной мысли. Нам следует искать (без всякой кампанейщины и ажиотажа, опираясь на опыт прошлого, текущую практику, наметившиеся тенденции и принимая во внимание «вызовы» времени) ответы на фундаментальные, хотя и конкретные вопросы. Какое общество мы хотим построить в России? Какими нравственными нормами нам следует руководствоваться? Какие ценности мы считаем базовыми? Каким мы представляем себе место России в мире XXI века? Вопросов немало...

Ответом на них могли бы стать новые идеи. Но сегодня мы наблюдаем и процесс постепенного формирования идеологий – левых, правых, центристских – складывающихся преимущественно на базе действующих партий и политических групп. Пока они еще не имеют четких очертаний, но по мере социальной и политической дифференциации российского общества – а она неизбежна, если мы будем развиваться по капиталистическому пути – эти очертания могут стать более отчетливыми, а идеологии – более активно используемыми.

В этот процесс вовлечены и государственные структуры. Хотя нынешние российские власти публично отказались от попыток сформулировать целостную идеологию, которая могла бы претендовать на статус квазигосударственной, к настоящему времени благодаря их усилиям в стране сложился и стал предметом массированной пропаганды более или менее устойчивый комплекс идей, имеющих в целом центристский характер, ориентирующих на эволюционный путь развития и выполняющих роль, как ее можно было бы охарактеризовать, контурной идеологии.

Вот ее основные составляющие:

-  идея сильного централизованного государства, властные органы которого в центре и на местах образуют единую «вертикаль»;

-  идея «суверенной демократии», истолковываемой как демократия, соответствующая специфическим условиям России;

-  идея социального государства;

-  идея патриотизма;

-  идея частной собственности;

-  идея конкурентного рынка, в функционировании и регулировании которого активную роль играет государство;

-  идея признания церкви как важного, уходящего корнями в историю России негосударственного института, имеющего право на активное участие в общественной жизни;

-  идея взаимной толерантности проживающих на территории России этносов и равноценности их культур и исповедуемых ими религий;

-  идея признания России как великой державы, внешняя политика которой должна проводиться в соответствии с ее национальными интересами и в целях обеспечения ее национальной безопасности.

Это, повторим, лишь идейный контур, который может быть изменен в ту или иную сторону, развернут, дополнен, усечен и т. п. Он, несомненно, будет эволюционировать. И от того, в каком направлении будет протекать эта эволюция, какие идеи в ее процессе будут продуцироваться, транслироваться, восприниматься и реализовываться, кто будет этим заниматься, и в каких условиях будет протекать эволюция, во многом будет зависеть судьба России и ее народа. И тут многое вызывает тревогу.

В России с ее этатистско-авторитарными традициями роль государственных «верхов» в жизни страны (как хорошо показал советский историк Н. Эйдельман, писавший о «революциях сверху») и формировании социально значимых идей, всегда была весомой, и от инициативы государства зависело многое – как в центре, так и в провинции. С конца 80-х годов минувшего века ситуация начала меняться: появились новые, не контролировавшиеся государством, точки роста идей и площадки для свободных дискуссий, а вместе с ними и новые идеи самого разного толка. Противореча друг другу, но одновременно и дополняя друг друга в свободной борьбе, они образовывали многоцветный спектр, заключавший в себе серьезный креативный потенциал. Но сильного, дееспособного государства, готового создать условия для реализации каких-то из этих идей, в стране в этот период фактически уже не существовало.

Сегодня ситуация изменилась. Российское государство вновь стало реальностью и вновь выступает в качестве главного демиурга социально значимых идей. А олицетворением этого государства служит исполнительная власть, представляемая ныне двумя высшими руководителями – президентом Медведевым и премьером Путиным. В их речах, интервью, выступлениях, а теперь еще и блогах формулируются (в духе контурной идеологии, о которой шла речь выше) идеи, которые, транслируясь в общество, обретают силу практических установок и ориентаций для всего российского социума. Отвечают ли эти идеи требованиям времени, становятся ли они действительным руководством к действию – отдельный вопрос. Но факт монополизации реального права на социально значимое резонансное идейное творчество – налицо.

Говорить о монополии есть все основания, поскольку полноценных самостоятельных институциональных альтернатив Кремлю в рассматриваемом плане не существует ныне даже на государственном уровне. Так что когда председатель Государственной Думы публично заявляет, что руководимое им учреждение – «не место для дискуссий» (?!), он лишь подтверждает сложившееся у многих наблюдателей представление о том, что Дума в ее нынешнем составе (да и Федеральное Собрание в целом) утратила роль самостоятельного творца идей (на которую не без оснований претендовала прежде) и превратилась в «машину для голосования» по указке Кремля.

Что касается губернаторов и других представителей государственной власти на местах, то, находясь в фактической политической (а зачастую и финансово-экономической) зависимости от Кремля, они не рискуют выдвигать крупные социально значимые альтернативные идеи даже тогда, когда такие идеи у них, возможно, и появляются.

Деградировало как институт продуцирования и трансляции идей российское телевидение. В 90-х годах прошлого столетия и даже в начале 2000-х в его рамках существовало немало площадок, выполнявших роль открытых дискуссионных клубов, где высказывались разные мнения, суждения, представления, в столкновении которых рождались порой интересные, хотя и не бесспорные идеи. Эти передачи смотрели миллионы людей, заражавшихся духом поисков нового и подчас включавшихся в эти поиски. Однако год от года процесс дезинтеллектуализации и коммерциализации телевидения нарастал, число дискуссионных площадок сокращалось[19], а вместе с этим сужался и горизонт поисков новых идей, ибо они, как и истина, часто рождаются в споре.

С печатной прессой положение несколько лучше. Имеются даже издания, претендующие на роль идейной оппозиции – левой и правой. Но качественной прессы в сегодняшней России немного, ее аудитория не идет ни в какое сравнение по своим масштабам с аудиторией второй половины 80-х – первой половины 90-х годов, и она уже не может рассматриваться как значимая площадка для формирования и распространения социально значимых идей.

Ушли из жизни люди, которые пользовались большим авторитетом в обществе и активно, не боясь конфронтации с властями, искали ответы на вопросы, встававшие перед страной, публично делясь своими идеями – пусть порой и спорными – с согражданами. Речь о таких фигурах, как А. Сахаров, Д. Лихачев, А. Солженицин, отсутствие которых дает о себе знать и «места» которых остаются «вакантными».

Большую тревогу вызывает состояние нашего общественного сознания и готовность/неготовность россиян к восприятию одних идей и отторжению других. В целом это сознание можно охарактеризовать не просто как противоречивое (противоречиво любое общественное сознание), а как сознание все еще переходное и в какой-то мере «остаточное» по отношению к общественному сознанию советского общества, т. е. частично сохраняющее сформированные последним массовые социальные установки и ценностные ориентации. При этом ряд позиций отличает определенность, однозначность и довольно высокая степень устойчивости.

Одна из наиболее характерных и определяющих черт рассматриваемого сознания – твердое отторжение идеи революционных преобразований в социальной, политической и экономической сферах. Не случайно само слово «реформа» (после провала ряда инициированных ими преобразований 90-х и 2000-х годов) власти используют с большой осторожностью, а слово «революция», похоже, вообще изъяли из своего лексикона. Дело дошло до того, что несколько месяцев назад «Единая Россия» объявила, что ее идеологическая платформа – консерватизм. Это очень опасная идентификация, хотя мотивы ее понятны. Людей успокаивают: мы не допустим социальных потрясений, мы не допустим ни возврата к социализму, ни возврата к «либеральной вакханалии» 90-х, живите и работайте спокойно.

Но понимают ли «единороссы», что дать тому или иному явлению имя – значит, во многом определить его сущность и судьбу. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Консервативная идеология – это по определению охранительная (прежде всего, в ее политическом аспекте) идеология. Но чтó намерены охранять единороссы и с какой целью? Как они собираются это делать? Как консерватизм будет сочетаться с провозглашенным президентом и, безусловно, отвечающим требованиям времени курсом на модернизацией, которая антиконсервативна по самой своей сущности? Внятных ответов на эти вопросы пока не дал никто.

Не получится ли так, что провозглашенный единороссами консерватизм начнет наполняться таким содержанием, на которое они и не рассчитывали. Ведь память ассоциативна. Когда более или менее образованный россиянин – а у нас в стране таких большинство – слышит слово «консерватор», у него невольно возникают ассоциации с такими фигурами, как Аракчеев, Бенкендорф, Уваров, Победоносцев и другими крупными политическими деятелями и идеологами XIX – начала ХХ веков. Людьми, выступавшими не только за признание важности «традиций, исторических институтов, исконных символов, государственно-церковных и бытовых ритуалов», но и за «незыблемость самодержавного монархического правления», «признание несовершенства природы человека», за принятие «как всеобщей данности, социального, умственного и физического неравенства людей», за признание «ограниченности сферы человеческого разума» и необходимости «наличия сословно-социальных классов и групп, развивающихся под покровительством власти»[20]. Стоило бы также напомнить, что именно российские консерваторы (стоявшие у власти) общими многолетними усилиями, сами того, конечно же, не желая, привели Россию сначала к 1905, а потом к 1917 году.

Большинство живущих в стране граждан принимают идею сильного государства. При этом в сознании многих оно снова ассоциируется с сильным правителем (именно правителем, а не правительством), отечески пекущемся о народе и избавляющем граждан от необходимости самостоятельно решать свои проблемы. Эта этатистско-патерналистская ориентация уходит глубокими корнями в нашу национальную историю и психологию и во многом определяет отношение и к жизни, и к другим идеям.

Несмотря на определенный повторный опыт развития России по капиталистическому пути, а во многом, возможно, именно вследствие дикого характера нового русского капитализма, который неизбежно ведет к социальному расслоению с неоправданно высокой степенью имущественно-статусной поляризации, значительная часть нашего общества отвергает идею социального неравенства – по крайней мере, в его острых формах. Дает тут о себе знать, по-видимому, и остаточное влияние социалистической идеологии, равно как и советской практики, которая хотя и допускала скрытое социальное неравенство (номенклатура и пр.), проводила политику социального эгалитаризма, доходившего порой до примитивной уравниловки.

Характерные признаки болезненного состояния современного российского общественного сознания некоторые аналитики, особенно западные, видят в отторжении им демократической и либеральной идей. Такое видение, однако, не отражает реального положения вещей. Что действительно отвергают большинство россиян, так это ту версию либеральной идеи, которая стала распространяться в стране в начале 90-х годов и интерпретировалась ее пропагандистами в духе рыночного фундаментализма, отождествления свободы с вседозволенностью и безответственностью и крайнего индивидуализма, эгоцентризма и эгоизма. Нелишне заметить, что отторжение это не было априорным – оно во многом стало следствием той политики, прежде всего экономической, которую проводили власти в первой половине 90-х и которая больно ударила по десяткам миллионов россиян.

Сложнее обстоит дело с явлением, обозначаемым с помощью понятия «демократия», заключающем в себе множество смыслов и по сей день являющимся предметом острых теоретических дискуссий[21]. И хотя процедуральная (конкурентная) концепция демократии, разработанная экономистом Йозефом Шумпетером еще в 40-х годах ХХ века, получила ныне широкое распространение, у нее имеются альтернативные варианты в форме либеральной демократии, плебисцитарной демократии, делиберативной демократии и ряда других версий демократии. Так что ответ на вопрос об отношении россиян к демократии требует предварительного выяснения, о какой демократии идет речь. И если, скажем, сводить ее к свободной, конкурентной электоральной процедуре, как это делают Шумпетер и его последователи, то наши граждане в массе своей отнюдь не являются антидемократами. Так что когда власти в очередной раз ужесточают закон о выборах, лишая миллионы граждан, голосующих за не-кремлевские партии, возможности послать своего представителя в Федеральное Собрание, они наносят удар по нормам, представляющим для большинства россиян реальную политическую ценность.

Болезненное состояние российского общественного сознания, чреватое серьезными проблемами, проявляется в другом, а именно в скрытом, но глубоко укоренившемся фактическом неприятии двух фундаментальных идей – идей верховенства нравственного принципа и верховенства закона. Говорим «скрытом», имея в виду, что открыто (публично) отрицать роль и значимость морали и закона решаются лишь немногие. Тем хуже для общества, что в повседневной жизни большинство наших соотечественников (точное их число установить невозможно) руководствуются установками, в основе которых лежат представления о том, что закон в нынешней России – «что дышло», «для властей закон не писан», правосудие у нас – «басманное», то есть неправедное и т. п. Словом, что жить в России по закону невозможно и потому глупо пытаться это делать.

Отсутствие уважения к закону, а, значит, и законопослушания связано не только с национальными историческими традициями, не способствовавшими формированию демократического правосознания. В еще большей мере оно связано с отсутствием действенных механизмов правового регулирования и правового воспитания граждан, с реальными действиями властей в центре и на местах, сплошь и рядом нарушавших и нарушающих закон и редко когда несущих за это ответственность.

Сходную картину видим мы и в сфере морали, которая, как и закон, не рассматривается большинством россиян в качестве нормативного регулятора поведения. И причин тому, как показано в одной из глав предлагаемого труда, немало. Но об одной из причин, имеющей исторические корни, следовало бы упомянуть особо. Большевики признавали только классовую, революционную мораль. «…Нравственность это то, - настаивал Ленин, - что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов»[22]. Наследники Ленина не только усвоили этот принцип – они воплощали его на практике на протяжении десятилетий, на деле убеждая соотечественников в отсутствии «абстрактной морали». Так что нет ничего удивительного в том, что когда рухнуло советское общество, а вместе с ним и большевистская «мораль», то люди оказались в моральном вакууме.

Со временем он стал, конечно, заполняться какими-то представлениями и установками, порождавшимися условиями «дикого капитализма», воцарившегося в России, стремлением выжить в непривычных и жестоких рыночных условиях, неумением самостоятельно распорядиться неожиданной свободой. В итоге в стране сложилась и до сих пор продолжает существовать ситуация, которую можно кратко охарактеризовать как массовый упадок нравов, проявляющийся в отсутствии четких представлений о добре и зле, добродетели и пороке; атрофии чувства социальной ответственности и общественного долга; отсутствии представлений о человеке как высшей ценности; терпимости к беззаконию, произволу, насилию, коррупции, жестокости; неверии в торжество справедливости и политическом цинизме. Моральное воспитание граждан фактически пущено на самотек. Если им кто-то и занимается в более или менее систематической форме, то это РПЦ (и, как говорится, слава Богу, что занимается), но этого недостаточно в условиях светского государства, каким является Российская Федерация.

Глубокий моральный кризис и правовой нигилизм подкрепляются воцарившейся в последние годы социальной апатией населения. Конечно, конец 80-х и 90-е годы не были либерально-демократическим раем. Людям, которые в то время по-прежнему придерживались социалистических идей и отказывались огульно поносить советское прошлое и критически относились к попыткам властей в одночасье «либерализовать» Россию, было нелегко реализовать свое конституционное право на свободу слова, печати, собраний. Но перестройка пробудила творческую энергию масс, веру людей в то, что они, выдвинув и реализовав новые идеи, смогут не только изменить собственную жизнь, но и повлиять на ход событий в стране. Это ощущение сохранялось, а в чем-то даже усилилось в первые годы строительства новой России.

Однако по мере того, как Кремль, руководствуясь стремлением стабилизировать общество и укрепить государственность (что действительно было необходимо сделать) все больше «закручивал гайки» и сползал к авторитарному режиму, опорами которого становились силовые структуры и чиновничество (а это уже не было исторически неизбежным следствием укрепления государственности), рядовые граждане все больше начинали чувствовать себя заложниками воли и интересов бюрократов и силовиков, теряли веру в возможность что-то изменить самостоятельно. Ныне ощущение собственной гражданской значимости ушло из сознания большинства жителей России, открыв дорогу для социальной и политической индифферентности и погружению в частную жизнь. Сегодня уже мало кто верит, что, выступи они с социально значимой идеей, она будет замечена, поддержана, реализована. И даже если Кремль, который, судя по многим заявлениям и шагам президента России, действительно хочет вывести россиян из состояния социально-политической летаргии, эту идею заметит и публично поддержит, нет никаких гарантий, что при спуске сверху вниз по властной вертикали ее не «замотает», не обкарнает, не затопчет многомиллионная армия чиновников и силовикой, в руках которых сосредоточена значительная доля реальной власти за пределами Кремля.

В целом, ситуация, сложившаяся ныне в российском обществе, мало способствует общественно значимому идейному творчеству в социально-политической и экономической сферах. И если мы хотим изменить положение к лучшему, то потребуется, как представляется, одновременное разрешение трех крупных проблем: проблемы оптимизации круга акторов, способных и готовых генерировать социально значимые идеи; проблемы оптимизации инфраструктуры формирования и трансляции этих идей в общество; проблемы формирования общественного сознания, готового воспринимать идеи, отвечающие императивам возрождения России.

Речь идет, прежде всего, о необходимости демонополизации процесса продуцирования социальных, политических и экономических идей и создания условий для открытой, честной конкуренции между отдельными лицами, институтами и группами, которые могли бы быть вовлечены в этот процесс. Конечно, Кремль, Москва и партия власти (как бы она ни называлась) будут, по-видимому, и дальше сохранять за собой господствующее положение в идеосфере. Но надо предоставить возможность сказать свое слово и регионам – в частности, губернаторам и другим представителям местной власти, местным политическим объединениям, прессе и т. п.: они знают (должны знать) реальное положение вещей на подведомственных им территориях – особенно отдаленных и специфических – лучше, чем Кремль и Москва, и у них могут быть идеи, отличные от тех, которые навязываются центром и не соответствуют местным реалиям. (Подобного рода изменения необходимы и в самих регионах, где в роли монополистов выступают уже сами губернаторы).

России нужны более свободные, самостоятельные и инициативные представительные органы и, прежде всего, думающая Дума, которая бы не боялась и имела реальную возможность поддерживать равноправный диалог с президентом, премьером и судебной властью. Дума, в которой звучали бы голоса всех партий, за которыми стоят миллионы избирателей, ныне фактически лишенные (в силу недемократической избирательной системы) представительства.

Многое в плане идейного творчества могло бы сделать академическое сообщество, которое Кремль с упорством, заслуживающем лучшего применения, стремится поставить под свой тотальный контроль, превратив его при этом в бюрократическую организацию. И хотя отдельные представители этого сообщества привлекаются властями для участия в различного рода совещаниях и проектах, его роль как самостоятельного субъекта формирования идеосферы невелика и совершенно не соответствует потенциалу этого сообщества.

Нереализованным остается креативный потенциал отечественного бизнес-сообщества, притихшего после «дела ЮКОСа» и, по-видимому, не желающего раздражать Кремль новыми политическими идеями, которые могли бы ему не понравиться. А, между тем, социальная ответственность бизнеса предполагает, помимо прочего, участие в формировании социально значимых идей – по крайней мере, в хозяйственной сфере.

Большего можно было бы ожидать от наших политических партий (не только тех, которые представлены в парламенте), различного рода творческих союзов, профессиональных организаций разного профиля и направленности, объединяющих людей, хорошо знающих российскую жизнь «изнутри». Но для этого они должны обрести бóльшую свободу, в том числе внутреннюю, и получить равные права и более или менее сопоставимые материальные возможности, независимо от их отношения к власти.

Словом, России нужны самостоятельные, инициативные, деятельные, массовые, «пронизывающие» социум во всех направлениях институты гражданского общества, способные поддержать президента, премьера, их сторонников и соратников в стремлении модернизировать Россию, обуздать зарвавшихся чиновников и силовиков, призвать к ответу коррупционеров. Без активной поддержки «снизу» нашим руководителям не мобилизовать общество на решение этих задач, даже если они будут работать 24 часа в сутки и постоянно выезжать «на места».

Большие надежды возлагают сегодня многие – и в России, и за рубежом – на молодое поколение. С ним связывают возможные новые достижения в науке, технике, искусстве. Но молодежь с ее гибким сознанием и не травмированной цензурой (внутренней и внешней) психикой могла бы стать и генератором новых идей в политической, экономической и социальной сферах. Однако для этого должны быть созданы необходимые условия, и не только в Москве и Санкт-Петербурге. А государство должно иметь четкую, рассчитанную на перспективу молодежную политику, проводимую при активном участии самой молодежи.

Многое могло бы сделать телевидение, роль которого в формировании социально значимых идей и их трансляции в общество трудно переоценить. Не та в целом лишенная ума и души, эстетически разрушаемая агрессивной рекламой и сама разрушающая психику зрителя, насквозь коммерциализированная институция, которая существует в России сегодня, а тот институт, в который могло бы обратиться наше ТВ, если бы государство (которому оно фактически подчинено) решилось на определенные преобразования в этой сфере. О них говорилось не единожды. Это отказ (по крайней мере, частичный) от ориентации на рейтинг, как главный критерий оценки телепередач. Это равный (не на словах, а на деле) доступ к эфиру всех – за исключением экстремистских, разумеется – политических сил. Это расширение числа площадок для свободных дискуссий по актуальным проблемам жизни страны и мира и привлечение к участию в них не только членов давно сложившейся «обоймы», кочующих из передачи в передачу и изрядно поднадоевших зрителю, но и «свежих» голов. Это повышение интеллектуального уровня передач, посвященных этим проблемам. Это резкое ограничение рекламы и ее полное исключение из определенного рода программ при условии возмещения государством финансовых потерь телекомпаний, как это делается в некоторых странах. Это создание социально-культурных «фильтров» на пути к телеэкрану передач, не отвечающих моральным и языковым стандартам. Это расширение круга образовательных и просветительских передач и т. п.

Особого внимания заслуживает школа – средняя и высшая. От нее, как от одного из самых значимых агентов социализации, во многом зависит формирование законопослушного, свободного, инициативного гражданина, который завтра будет определять судьбу России и ее народа. От нее зависит, какие идеи будут вызревать в сознании нового поколения. Будет от нее в немалой степени зависеть и то, выйдет ли из ее стен человек, не только обладающий знаниями, отвечающими требованиям времени, но и умеющий думать и предлагать новое. Если ЕГЭ, будто бы устраняющий коррупцию (что сомнительно) и ориентирующий на механическое «натаскивание» учащегося, не будет реформирован и уравновешен какими-то дополнительными формами проверки способности учащегося творчески использовать накопленную за годы учебы информацию, результат будет плачевным.

Общественное сознание складывается во многом стихийно. Вместе с тем оно может и должно рационально формироваться. И это должно быть именно формирование, т. е. целенаправленная систематическая деятельность, направляемая не только «сверху», со стороны государства, но и «снизу», со стороны институтов гражданского общества. И не нужно ни бояться обвинений в «морализаторстве», покушении на свободу личностного самовыражения, стремлении ввести цензуру, за которыми (обвинениями) нередко скрываются попытки оправдать цинизм и аморализм, а то и корыстный материальный интерес, ни ссылок на то, что де право и мораль – явления «надстроечные» и требуют наличия соответствующего «базиса». В том и заключается величие идей, что они, будучи, в той или иной степени связаны с материальной жизнью общества, являют собой самостоятельную творческую силу, реализуемую через проявления воли. Нужно только не бояться проявить эту волю и взять на себя за это ответственность.

[1] Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег // Антология экономической классики. Т. 2. М., 1993. С.432.

[2] и Соч. Т.1. С. 422.

[3] Сморгунов политология в поисках новых методологических ориентаций: значат ли что-либо идеи для объяснения политики? – «Полис», 2009, № 1.

[4] Миросозерцание Достоевского. — Встречи и размышления. Избранные статьи. London, 1992. С.84.

[5]Подробнее об этом см.: Баталов идея и американская мечта. М., 2009.

[6] Краткая история неолиберализма. Пер. с англ. М.,

[7] Там же.

[8] Там же.

[9] Хотя некоторые философы (классический пример – Гегель) проводили концептуальное различие между моралью и нравственностью, в философских науках сложилась практика отождествления этих понятий, которой мы и следуем в данном тексте.

[10] См., напр.: Богомолов и обще5ственная среда // Экономика и общественная среда: неосознанное взаимовлияние. М., 2008.

[11] Теория нравственных чувств. М., 1997. С.101.

[12] Глазьев начала в экономическом поведении и развитии – важнейший ресурс возрождения России // Экономика и общественная среда: неосознанное взаимовлияние. М., 2008. С. 406.

[13] Как заметил недавно Джордж Сорос, призвавший «посмотреть правде в глаза», «в течение 25 лет мы потребляли больше, чем производили» (Кризис и как с ним справиться – Интернет-газета Единый мир http://kabmir/com/mirovoj_krizis/krizis_I_kak_s_nim_spravitsja. html

[14] Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambr., 1990

[15] Строго говоря, восприятие и усвоение идей – это два разных в психологическом плане процесса, но в данном тексте, как представляется, их можно рассматривать вместе.

[16] Bell D. The End of Ideology. Glencoe, Ill. 1960. P,16.

[17] де. Действие и система мира. Пер. с фр. М., 2005. С. 91.

[18] См.: «Независимая газета», 24.01.91.

[19] Вот лишь несколько примеров. На НТВ были закрыты передачи «Свобода слова», затем «Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым», а чуть позднее – «К барьеру», на Первом канале закрыли программу В. Познера «Времена». Такая же печальная участь постигла и ряд других программ.

[20] Российские консерваторы. М., 1997. С.13-14. Цитируемая монография подготовлена Институтом российской истории Российской Академии Наук и ставит целью дать объективный анализ и объективную оценку российского консерватизма.

[21] Подтверждение тому – изданная недавно в Соединенных Штатах пространная антология работ, посвященных феномену демократии. См.: Теория и практика демократии. Избранные тексты. Пер. с англ. М., 2006. См. также: Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами. Пер. с англ. М., 2004.

[22] Ленин . собр соч. Т. 41. С. 311.