Идейно-теоретическое и художественное наследие как феномен интеллектуальной истории
В контексте идейной борьбы двух последних десятилетий XIX века и взаимодействия различных философско-социологических концепций путей дальнейшего исторического развития России рассматривается интеллектуальная и общественно-литературная деятельность как идеолога демократического просветительства – одного из течений общественной мысли «переходной эпохи», как мыслителя, утвердждавшего необходимость экономического, культурного и нравственного обеспечения мирного, постепенного социального прогресса.
Ключевые слова: «постепеноство снизу», демократическое просветительство, народничество, «работа в народе», теория «малых дел», «малые» и «великие» дела, интеллектуальная история.
The article reviews the intellectual and social literary activity of Ya. V. Abramov, who is regarded as an ideologist of democratic educational and cultural activities (that had been a trend in social philosophy of the “transitional age”), as a philosopher standing for the need of developing the economical, cultural, and moral basis for peaceful and gradual social progress, within the context of ideological contest that took place in the two last decades of the 19th century in Russia, as well as of interaction between different philosophical sociological concepts describing the possible ways of Russia’s further historical development.
Key words: “gradual changes from the downside”, democratic educational and cultural activities, narodnik movement, “working within the people”, “small deeds” theory, “small” and “great” deeds, intellectual history.
Творческий феномен является предметом, в равной мере привлекательным для исследований в области общенациональной и локальной гражданской истории и культуры. Результативность форм самоактуализации его личности была обусловлена органической взаимосвязью проникновения в реальную повседневность, того знания, которое складывалось в результате наблюдений над жизнью южно-русского региона, и способностью видеть в конкретных фактах проявление закономерностей поступательного исторического развития, предрасположенностью к аналитизму и широким обобщениям.
Изменения в самосознании современного общества позволяют по-новому оценить интеллектуальный и творческий опыт многих великих мыслителей прошлого, в том числе и , вклад которого в социально-культурное развитие страны и Ставропольского региона долгое время либо замалчивался, либо характеризовался односторонне. Идейно-теоретическое, художественное, эстетическое и публицистическое наследие этого выдающегося общественно-литературного деятеля до недавнего времени оставалось невостребованным, необоснованно воспринималось как маргинальное явление.
Художественные и социологические концепции , как и других крупных представителей национальной культуры, обосновывавших идею эволюционного развития общества, актуализировавших проблему толерантности в качестве центрального вопроса либеральной традиции, который лишь в XX веке был зафиксирован в статусе «морального идеала» (Питер Николсон, 1985) [36], до сих пор не были предметом системного научного изучения. У истоков этого течения русской общественной мысли стоял великий русский писатель , который в 1870-е – начале 1880-х годов в своих художественных произведениях, статьях и письмах активно пропагандировал программу «постепеновства снизу».
Философско-социологическая прогностика общественно-литературных деятелей, пропагандировавших программу «скромной деятельности» «полезных… народных слуг» [40, П., т. 10, с. 296], в историко-функциональном аспекте может восприниматься сегодня как продуктивная идея социального переустройства России, в своё время дискредитированная хранителями «наследства» шестидесятников, некоторыми народническими идеологами, марксистскими теоретиками. На фоне революционных событий их времени эта прогностика «мирных сторонников прогресса и свободы» [29, т. 2, с. 163] предстаёт как нереализованная в исторической практике концепция «постепеновства», к осознанию значимости которой российское общество подошло только сейчас.
Известным современным социологом литературы П. Бурдьё [21; 22] обоснована научная идея, согласно которой объектом культурологического и литературоведческого анализа при изучении «поля литературы» становится исследование «самого существования социальных пространств, в которые помещёны агенты, принимающие участие в культурном производстве» [22, с. 23]. Такими пространствами, взаимодействующими с литературным, являются философское, социологическое, научное, «поле власти» и т. д. Помимо анализа позиций литературного поля внутри поля власти и структуры данного литературного поля, важен третий уровень его изучения – «анализ того, как сформировались габитусы занимающих… позиции (позиции «индивидуумов или институтов». – В. Г.) агентов, то есть анализ становления диспозиций, которые, будучи продуктом некоторой социальной траектории и некоторой позиции внутри литературного поля, находят в этих позициях… возможности для реализации» [22, с. 24].
Изучение идеологического и культурно-философского контекстов формирования общественно-литературных позиций , процессов приближения и отталкивания по отношению к концепциям народнических теоретиков, социологов и публицистов имеет первостепенное (в условиях, когда архив писателя остаётся научно не обработанным) значение для уяснения его места в общественно-литературном движении «переходной эпохи», для определения генезиса его идей и характеристики социально-эстетического идеала. Это, в свою очередь, диктуется необходимостью создания объективной научной картины «борьбы идей» и социокультурной ситуации одного из самых сложных периодов исторического развития России, на протяжении длительного времени изучавшегося только с марксистско-ленинских позиций. Поскольку места в такой научной картине «эпохи безвременья» (по терминологии историографии недавнего прошлого) не нашлось, то исследование его общественной деятельности и художественно-публицистического наследия только начинается. Созданные исторической и филологической наукой метанарративы с их универсальными и по этой причине схематичными парадигмами стадиального развития не содержат в себе условий и предпосылок для объективного − без идеологического нажима – анализа всей сложности, плюралистичности подходов к эпохальному вопросу времени – «чем нам быть?» [см., напр.: 31; 42], а, следовательно, для аутентичного освещения различных филиаций и типологических разновидностей в идеологическом и социокультурном пространстве времени, «когда всё переворотилось и только укладывалось» (). Но и в подобных метанарративах не идентифицировался: он отождествлялся с социологами и публицистами «Недели», апологетами «теории малых дел», только, как правило, на основании биографических данных и имеющих чисто идейных перекличек. Эпистомология гуманитарного знания как «не вполне ещё отрефлексированная предметная область» даже в конце XX века [35, с. 20], в недавнем прошлом не располагала такими научными критериями, которые бы обеспечивали достоверность выводов об общественно-исторической и культурологической значимости идей «либерального эволюционизма», точнее, демократического просветительства 1870 – 1880-х годов (, , и др.), в идейной парадигме которого формировался габитус . Этим и вызваны традиционные стереотипы в оценках его мировоззрения и характера деятельности, нередко тенденциозные и односторонние.
Один из таких стереотипов – представление об «абрамовщине» [19; 33; 34], отождествление мировоззренческих позиций и тех мыслителей из его ближайшего окружения, которыми была создана «теория малых дел» и с концепциями которых в отдельных моментах перекликался он в определении тактики действования во имя прогрессивного развития страны. В изучении «теории малых дел» наука в последнее время продвинулась вперёд [27]*. Но по-прежнему эту теорию рассматривают в качестве «одного из симптомов идейного кризиса народничества, его либерального перерождения», а считают «идейным выразителем» и даже «создателем» «теории малых дел» [34]. Её сторонники − сотрудники либерально-народнической газеты «Неделя» (Юзов), , и др. вместе с , , и др. относятся в некоторых источниках к тем деятелям либерального народничества, которые «в обстановке идейного и организационного разброда народнического движения… проводили компромиссную линию в критике буржуазных порядков, в решении земельного вопроса» и т. д., апеллируя к самодержавию как к некоему внесословному, «надклассовому арбитру» [34; 25]. Более того, все основные «положения народничества» рассматривались как проявление «мелкобуржуазного утопизма» и «мещанского радикализма» [34]. Хотя уже появились работы, в которых исследуются специфические оттенки и различия в социологических доктринах , , и др. (работы , , В. И Харламова, и др.), но в отношении и его интерпретации «теории малых дел» ещё сохраняются оценки, характерные для периода господства марксистско-ленинской идеологии. Сама «теория» по-прежнему трактуется как «программа тихой культурной работы», рассчитанная на то, чтобы «улучшить экономическое положение народа путём организации народного кредита, страхового дела, содействия покупке земель крестьянами» [34] «при сохранении основ современного общества» [32, т. 1, с. 272] и т. д. Эти положения не исчерпывают содержательной сути абрамовской концепции «постепеновства снизу», мирного, постепенного прогресса.
Но в ряду тех деятелей либерального народничества, наследие которых рассматривалось с точки зрения их самобытности, отличительных особенностей созданных ими теорий, а также в свете корректировок методологии субъективной социологии [25], места не нашлось. Даже в новейших исследованиях он относится (без всякой критической проверки) к числу тех народнических идеологов, которые заложили традицию дискредитации русской интеллигенции (, , -Юзов, , ) [37], и это несмотря на то, что во многих своих произведениях вдохновенный публицист и просветитель писал об «обязанности каждого интеллигентного человека… работать над облегчением материальной нужды народной массы и духовным просветлением её» [10, с. 224]. Без специального изучения историко-культурного наследия этого очень известного в своё время прозаика и публициста, идеи которого оказывали большое влияние на общественное сознание 1880-х – 1890-х гг., не будет полной и объективной характеристика умственного движения целой эпохи, недостаточно изученного и освещённого современной наукой.
Дискуссионным является сам вопрос, справедливо ли теория «малых дел» называется «абрамовщиной»? Ещё в давних, но авторитетных работах по истории русской журналистики основным пропагандистом «тихого культурничества» в газете «Неделя» назывался не , а (Юзов) [23, т. 2, с. 241; см. также: 43]. Приверженцы «теории малых дел» проблемы народной жизни рассматривали «с опорой на самобытные социальные институты русской деревни», «с учётом моральной природы русского крестьянства, то есть в свете теории “почвы”» [25]. Многое их сближало в этом отношении с , , и др. Но апелляция к крестьянской общине, к идеям «почвы», а также нигилистическое отношение к интеллигенции (если иметь в виду и художественное творчество первой половины 1880-х годов, и публицистику ), не свойственны ему, не характерны для его программных установок. «Теория малых дел» -Юзова, и других либерально-народнических социологов «почвеннической» ориентации [см.: 37; 43; 47], с одной стороны, и просветительские установки , рассматривавшего «скромную деятельность» «полезных людей» как один из факторов социокультурного прогресса, – с другой, вытекают из разных мировоззренческих источников, имеют различный генезис, укоренены в таких социальных и культурных традициях, которые в отдельных моментах даже противоположны друг другу. На основании внешних перекличек отдельных элементов разнородных, по сути, идеологических систем, можно прийти к весьма недостоверным выводам (что, по нашему мнению, имеет место в истории изучения «абрамовщины»).
Если, например, рассматривать автономно, то есть за пределами внутренних связей всех элементов системы «постепеновства снизу» (к которой максимально приближался ), одно из его программных высказываний, то может сложиться впечатление, что великий писатель-философ является апологетом «теории малых дел». Приведем отрывок из его письма отсентября 1874 г.: «Времена переменились; теперь Базаровы не нужны (курсив . – В. Г.). Для предстоящей общественной деятельности не нужно ни особенных талантов, ни даже особенного ума – ничего крупного, выдающегося, слишком индивидуального; нужно трудолюбие, терпение; …нужно уметь смириться и не гнушаться мелкой и тёмной и даже низменной работы. Я беру слово: низменной – в смысле простоты, бесхитростности, «terre a terre'a». Что может быть, например, низменнее – учить мужика грамоте, помогать ему, заводить больницы и т. д. На что тут таланты и даже учёность? < …> …Это всё теперь неуместно ─ и смешно толковать о героях или художниках (курсив . – В. Г.) труда. <…> Всё так, но примириться с этим фактом, с этой серенькой средою, с этой скромной деятельностью многие не могут сразу» [40, П., т. 10, с. 295 – 296]. Суждения о «скромной деятельности» «полезных рабочих и народных слуг» [40, П., т. 10, с. 296] (курсив . – В. Г.) ничего общего не имели с «теорией малых дел». Он вообще, как отмечали современники, был «человеком, не способным уложиться в тесные рамки какой-нибудь исключительной политической доктрины» [29, т. 2, с. 163]. Эти суждения в устах «мирного сторонника прогресса и свободы» [29, т. 2, с. 163] были откликом на дискуссии о том типе общественного деятеля, который востребован «периодом… разложения и сложения, переживаемым народной жизнью» [40, П., т. 10, с. 296]. Попыткам «насильственно вламываться в народную жизнь с чуждыми ему (народу – В. Г.) принципами и теориями», он, как и , а позже – , противопоставлял (это отмечал в своих воспоминаниях ) стратегию постепенного «созревания» предпосылок для проведения идеалов справедливости и свободы в жизнь [29, т. 1, с. 368]. Идеология демократического просветительства, суть которой раскрывалась в программных высказываниях [см.: 45], публициста «Вестника Европы» и «Страны» [24], , вбирала в себя либеральные ценности (в духе «демократизма 1840-х годов», как о том говорил в 1879 г. [40, С., т. 15, с. 58], многие черты просветительства 1860-х годов, освобожденного при этом от революционно-радикального пафоса. Речь шла о принципиально ином, мирном пути общественного развития в целях кардинального, но в рамках реально сложившихся отношений, изменения социального бытия широких слоев крестьянства и трудового народа. Справедливости ради следует сказать о том, что в отдельных суждениях о прогрессе, о необходимости «работать в народе» [41, с. 400], о роли просвещения масс и т. д. во многих моментах сближался с , а также (Юзовым) и другими теоретиками «малых дел», но его сущностное отличие от «почвенников» заключалось в отрицании той роли крестьянской общины, которую отводили ей социологи и публицисты «Недели». В отличие от многих из идейного окружения у него не было исторических иллюзий относительно позитивных и носящих в себе «зародыши будущего» сторон крестьянского уклада жизни (как и у Тургенева). Герои его художественных произведений, становившиеся очевидцами разложения крестьянского «мира», по сути, выступали как «оппоненты» многих основополагающих идей апологетов «почвы», «эмоционального» начала, этнокультурной и социально-психологической специфики русского народа. В рассказе «Ищущий правды» крестьянин станицы , адепт крестьянской общины и «большой идеалист», на собственном опыте убеждается, что общины как «мира справедливости и равенства, где “каждый за всех и все за одного”, давно не существует» [8, с. 36, 37]. «Старый строй, − пишет автор, − стал рушиться, старые обычаи стали исчезать. “Мир” мало-помалу превращался в собрание людей, ничем не связанных друг с другом, людей, интересы которых не только не солидарны, но часто прямо противоположны. <…> Усиливалась нужда; как грибы росли и множились кулаки. Нужда заставляла гнаться за копейкой, а погоня за копейкой разрывала всякие связи» [8, с. 37]. Отсутствие иллюзий в отношении крестьянского «мира», «опчества», то есть общины, резко отделяло как прозаика и публициста от «почвенников» типа , -Юзова, , и др. Всё это приводит к выводу о необходимости дифференциации течений и идеологических разновидностей в либеральном народничестве, об актуальности идентификации мировоззренческих и общественно-литературных позиций , заметно отличавшегося от мыслителей его круга и, прежде всего, от ортодоксальных сторонников «теории малых дел» в решении проблем социального и культурного прогресса России. Кстати, ещё в «Анне Карениной» (1873 – 1877) и в «Золотых сердцах» (1877) ставили вопрос о сомнительности результатов «муравьиного труда» (), то есть «малых дел»: эти произведения современной ему литературы просто не мог не знать, поскольку к творчеству всегда проявлял живой интерес, поддерживал с писателем творческие связи (известно послесловие к статье о гонениях на духоборцев, опубликованной в 1895 году*), а с работал в редакциях периодических изданий, печатался с ним в одних и тех же номерах петербургских журналов (например, в журнале «Устои»).
«Теория малых дел» на практике оказалась вульгаризацией «особых доктрин народничества» -Юзова, , и т. д. В повести «Дом с мезонином» (1896), например, «художник» − один из главных оппонентов этой теории − доказывает, что «земство», «медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при существующих условиях, служат только порабощению. Народ, − по его словам, − опутан цепью великой», и тактика «малых дел» «лишь прибавляет новые звенья» в этой цепи, поскольку ориентирована не на «вечное и общее», а на «временные, частные цели»: «причины… болезней» общества она не затрагивает [44, C., т. 9, с. 184, 186]. Но именно такие «причины» становились предметом рефлексии − и прозаика, и публициста, в центре внимания которого, по его словам, был именно «строй общественных отношений» [8, с. 36]. По этой причине его, как и другого писателя-народника – С. Каронина (Н. Е. Петропавловского), в большей мере интересовали не «типы людей», а «типы общественных явлений».
Своё отношение к трактовкам «теории малых дел» выразил в статье «Малые и великие дела» (1896), написанной как отклик на повесть-рассказ «Дом с мезонином» [10]. Смысловой центр статьи находится в поле притяжения не народнического активизма (, например, излагая своё понимание программы «служения народу» в статье «По поводу культурных одиночек» (1893), говорил о необходимости оказания реальной помощи крестьянам [30]) и не идей «малых и великих дел» , связывавшего цели «народного производства» с организацией «новых социально-культурных сил и распространением знаний и идей в массе населения» [26], а программы «постепеновства снизу» и . , которого в работах не только прежних, но и последних лет называют автором «теории малых дел», в статье «Малые и великие дела» отказывается от авторства лейбла «малые дела»: «Самый термин «малые дела», изобретённый этими писателями (то есть публицистами тех «органов печати», которые «говорят с чрезвычайным озлоблением против «малых дел», а в то же время якобы «стоят и за народное образование, и за организацию врачебной помощи для народа, и за подъём производительности его труда» – В. Г.), ясно показывает, с каким пренебрежением и озлоблением относятся они к данному явлению нашей жизни» [10, с. 214 – 215].
Отклик на повесть-рассказ «Дом с мезонином» до сих пор не был известен исследователям и не учитывался даже авторами научного комментария к этому произведению в академическом Полном собрании сочинений и писем [см.: 44, С., т. 9, с. 488−496], хотя от их внимания не ускользнули гораздо менее значимые и не столь оригинальные суждения других критиков. Примечательной его особенностью является то, что , тонко воспринимая и ощущая специфику реалистического стиля писателя, в художественной системе которого опредмечивается множество точек зрения на сообщаемое в тексте, дифференцирует точки зрения автора как носителя творческой концепции произведения и героя, дискредитирующего теорию и практику «малых дел». спорит не с Чеховым, а с «художником», главным оппонентом Лидии Волчаниновой, занимающейся организацией «школ, аптечек, библиотечек» и т. д. Он убежден, что автор «Дома с мезонином» одним из первых дал оценку «отношений некоторых господ к тому, что составляет основу культурной работы, к тому, без чего немыслимо движение… народа вперёд, к великой, требующей любви, самоотвержения и высоких качеств характера деятельности людей, беззаветно отдающихся служению народным нуждам» [10, с. 215].
Эта статья весьма показательна с точки зрения интерпретации «теории малых дел» и его отношения к ней. Он видел в позиции критиков «малых дел» самый главный недостаток – отсутствие не только конструктивного начала в бинарной оппозиции «великие / малые дела», но и самой оппозиции как таковой, потому что в их суждениях отсутствует содержательный комплекс концепта «великие дела». Говоря о «беспомощности» и даже вредности «малых дел», люди, подобные чеховскому «художнику», по убеждению , ничего «великого» не совершают: «…Мы всё не видим тех великих дел, которые должны бы совершаться этим сортом людей, − пишет он. – Как ни скромна деятельность тех, которые занимаются «малыми делами», она уже даёт результаты…; но что делают и чего достигают противники «малых дел», этого до сих пор ещё никому не удалось заметить» [10, с. 216]. В отсутствии «громких дел» (вспомним суждения по этому поводу ) усматривает особенности времени, социальной ситуации в России, переживающей период «разложения и сложения», и именно потому «гонителям “малых дел”» он какую-либо перспективную, проектную альтернативу, казалось бы, на первый взгляд, не противоставляет [10, с. 216]. Но то, что эти «гонители» сами «не занимаются главным», более того, собственное «ничегонеделание» позиционируют как «нечто идейное», как «результат высших соображений» [8, с. 218], вызывает его резко критическую оценку. упрекает «гонителей “малых дел”» за то, что они отказались от «исканий правды», что своей критикой работы в «народно-просветительских учреждениях» [10, с. 214] тех, кого упрекают в «прибавлении новых звеньев цепи», опутывающей народ, они лишь «прикрывают собственное убожество, собственную неспособность к чему бы то ни было» [10, с. 220]. В изображении «художника», в позиции которого интегрированы идеи «разных публицистов», «постоянно фигурирующих в нападках на “малые дела”», , по мнению , «оказался замечательно верен натуре» [10, с. 221]. Эта литературно-критическая интерпретация «Дома с мезонином» перекликалась с отзывами М. Полтавцева () (Биржевые ведомости. – 1896. − № 000. – 25 апреля), (Русские ведомости. – 1896. − № 000. – 29 апреля), (Ежемесячные литературное приложение к «Ниве». – 1896. - № 6. – С. 387), (Новое слово. – 1897. − № 4 . – С. 161) и т. д., но в отличие от других критиков акцентирует внимание не столько на «бездеятельности» героя Чехова и «сухости», ортодоксальности Лиды Волчаниновой, сколько на «ужасе того положения вещей, при котором «миллиарды людей живут хуже животных», и как следствие – на проблемах «служения народу», «великой культурной работы», одной из исторически необходимой форм которой были «малые дела» [10, с. 221−223].
Это вовсе не означало, что выступал с проповедью «малых дел». Он, как и герой , осознавал, что надо людям «дать… возможность “подумать о душе”, реализовать “призвание каждого человека в духовной деятельности”» [10, с. 223]. Именно этим целям, с его точки зрения, служат люди, «работающие над просвещением народа» [10, с. 220], что принципиально отличает их от «гонителей “малых дел”». Подобная деятельность является конкретно-исторической, а не универсальной формой решения основной «задачи человеческой цивилизации», суть которой «в том и состоит, чтобы освободить человека от материальных условий существования и дать простор его духовным способностям. Дело заключается в том, − писал , − чтобы найти путь, каким всего вернее можно достичь этой цели» [10, с. 224]. Противники «малых дел» такого пути не знают и не видят [10, с. 224]. В то же время в своей статье «Малые и великие дела» подчеркнул, что при решении глобальных проблем «правды и смысла жизни» нельзя абсолютизировать и, тем более, фетишизировать тактику «малых дел»: «Не будем… останавливаться на удивительном способе отыскивания правды и смысла жизни: слишком очевидно, что отыскать то и другое не так легко и возможно и не при помощи тех же приёмов, как починить дорогу» [10, с. 225]. Как видим, мыслил широко, перспективно, масштабно, имея в виду «высокие цели» или, говоря словами его идейного оппонента , − «идеи высшего порядка» [46, с. 1091].
Ответ был адресован не только «гонителям» и проповедникам «малых дел», но и тем современникам, которые «абрамовщину» сделали олицетворением «теории малых дел». В 1895 г. в «Очерках русской жизни» писал, например: «Зачем же эта проповедь о «малых делах»… Они (идеологи «фракции», «желавшие оказать народу существенную ближайшую помощь». – В. Г.) совершенно искренне, подобно г. Абрамову и другим, считают желательным, чтобы люди не занимались никакими так называемыми идейными вопросами и оставили бы в покое «идеи высшего порядка»… Они просто выкорчёвывают общественное сознание, учат тому, чтобы не думать и не глядеть дальше своего носа… Они, как г. Абрамов, признают только физический и мещанский идеал и свою боязнь мысли хотят сделать общею, но уже не боязнью, а руководящим принципом» [46, с. 1091−1092]. Эти представления о габитусе замечательного мыслителя и писателя ничего общего не имеют с тем его пониманием «задач человеческой цивилизации», о которых он писал в статье по поводу «Дома с мезонином» . Словно вступая в диалог с подобными критиками, в той же статье писал: «Мы спросим только: неужели же сказать, что нужно, чтобы все принялись за физический труд (в принципе – любое конкретное, «физическое» дело. – В. Г.), значит разрешить вопрос» (о «правде и смысле жизни». – В. Г.) [10, с. 225]? На данном этапе общественного развития необходима та «тихая, малозаметная, но великая по своим последствиям работа», потому «тихо, незаметно делаются «малые дела», которые должны… просветить сознание народа» [10, с. 227]. О необходимости этой «работы» говорил , почти теми же словами характеризует её и . Но ни автор «Отцов и детей», ни его единомышленник из круга, казалось бы, очень далекой от гайдебуровской «Недели» [40, П., т. 12, кн. 1, с. 51] – не рассматривали такую работу в качестве главной цели, оценивая её конкретно-исторический характер и результаты с высоты идеалов демократического просветительства.
Чтобы «выйти из состояния дикости», в котором находится современное общество, людям необходимо «пройти через… грамотность, они должны воспользоваться… школами, библиотеками и книжками» [10, с. 226]. Такие «малые дела», которые, по мысли , являются не самоцелью, а преходящим, временным средством «просветления сознания», не противоречат, а соответствуют идеалам постепенного мирного прогресса во всех сферах общественного бытия, представлениям о путях всеобщего движения к «высшим целям человеческого существования». Это, по убеждению , «неизбежный» этап духовного и социального становления личности и общества в целом, который должен рассматриваться в системе «движения… народа вперёд», соотноситься задачами развития «человеческой цивилизации», а не абсолютизироваться, не рассматриваться локально как некое самодостаточное и самоценное явление, не противопоставляться проблемам принципиального изменения «строя жизни» [10, с. 215, 224]. «Серьёзная сторона состоит в мысли, − пишет он, перекликаясь с тургеневским суждениями о закономерности “созревания… технических, экономических и моральных предпосылок” для движения к высшим формам “социального развития человечества” [29, т. 1, с. 388], − о необходимости облегчения труда путём технического улучшения его приёмов и посвящения возникающего отсюда досуга на всеобщее занятие науками и искусствами и в особенности на отыскивание “правды и смысла жизни”» [10, с. 226]. Россия, по сути, стоит на пороге «великих дел». занимался именно «идейными вопросами», «не оставляя в покое “идеи высшего порядка”, то есть такое мышление, которое между сапожным ремеслом и государственно-общественным строительством видит и умеет найти связь и при котором каждый, кроме своего маленького, делаемого им, дела, знает и понимает, какое место и оно, и он сам занимают в общем строе гражданской жизни» [46, с. 1092]. , видимо, не предполагал, что эти его слова и мысли в отношении утрачивали критическую нацеленность и превращались в верную характеристику общественно-философских позиций писателя, поскольку знаменитый ставрополец был не апологетом «малых дел», а имел в виду задачи кардинального изменения самого «строя» «порядка жизни» [8, с. 36] во имя утверждения идеалов свободы, правды и гуманизма, высших ценностей человеческого бытия средствами его постепенного, мирного совершенствования. Герои художественных произведений писателя, «ищущие правды» («В степи», «Среди сектантов», «Мещанский мыслитель», «Корова», «Ищущий правды», «Механик» и т. д.), не случайно (как и сам автор в своей публицистике) пытаются разглядеть в жизни народа формы её самоорганизации, возникающие на основе не российской государственности, а представлений о необходимости нравственного (в евангельском смысле) обеспечения социально-исторического прогресса («Программа вопросов для собирания сведений о русском сектантстве», «Среди сектантов», «В степи» и другие произведения писателя).
концепция «постепеновства снизу» осмысливалась в методологической парадигме связей «целого» и «части», социума и отдельных его «сечений», общенациональной жизни и проявлений её законов в локальных процессах, то есть в корреляции макро - и микроистории.
В беллетристических и публицистических произведениях писатель показывал соприродность целого («новый порядок») и отдельных его составляющих (регион, город, село и т. д.). Хорошее знание положения русского крестьянства, отданного во власть «мироедам» и «коммерсантам», было почерпнуто во время работы будущего писателя в разных местах Ставропольской губернии ещё до переезда в Петербург в 1880-м году. Автобиографический характер беллетристических сочинений позволяет говорить о его непосредственном соприкосновении с жизнью деревни («В степи», «Бабушка-генеральша», «Гамлеты – пара на грош», «Ищущий правды» и др.), о понимании действующих механизмов ограбления и закабаления народа «кулаками-живорезами» [8, с. 51], находившимися на положении «владетельных князей» огромного края («В степи»).
«Новый порядок» − это ёмкая хронотопическая категория, интегрирующая признаки социума «переворотившейся» России. Как публицист и прозаик, он мыслил на языке время-пространственных композиций, поэтому хронотоп становился доминантной формой понятийно-образного мышления писателя. Связь локального (регионального) и универсального (общенационального) фиксируется в системе как его художественных, так и социолого-публицистических аргументаций. Диалектика локального и универсального обеспечивала объективность оценок современного состояния социума, классов, экономики, производства, культуры, нравственности и т. д., что и стало предметом его художественно-социологического анализа. В этом смысле хорошее знание жизни русской провинции (Ставрополья) обеспечивало преодоление провинциализма в понимании и осмыслении общих процессов пореформенного развития России. Хронотоп – это важнейший жанроформирующий фактор, а любой жанр обладает, как показал , своими средствами и способами «понимающего овладения» действительностью [18, с. 180]. То, что образное мышление во всех видах интеллектуальной деятельности у преобладало, обеспечивало доминирование форм художественной типизации, в результате чего новый порядок интерпретировался в парадигме время-пространственных категорий. Можно даже сказать, что «строй общественной жизни» в произведениях писателя-социолога обретает статус категории, маркирующей реально-исторический континуум времени и пространства.
Семантические оттенки хронотопа-концепта «новый порядок» необыкновенно многообразны, поскольку всякий раз фиксируют специфическое проявление общего закона жизни в локальных хронотопах. Но в совокупности они создают образ времени, отграниченный от «старого строя жизни» на диахронной оси и определяемый рамками национально-исторического образа пространства. Соприродность «частей» (локальных хронотопов, ставших средоточием проявления законов «нового порядка») друг другу и создаваемому ими «целому» (универсальному хронотопу как национально-историческому времени-пространству) становится основой художественного обобщения, то есть диалектики конкретного, особенного и всеобщего, когда каждое индивидуальное проявление характера или особенностей образа обстоятельств становилось выражением типического, общезначимого, характерного.
Приведём примеры функционирования этого художественно-социологического понятия во внутреннем контексте: «…Старый строй жизни… заменился чем-то таким диким, чему ни один из шалашниковских стариков не мог подобрать другого названия, кроме “денный грабёж”»; «Этот чуждый доселе Шалашной элемент («городские понятия». – В. Г.) был занесён туда власть имеющим и зажиточным меньшинством шалашниковского населения… “По нонешним временам” бумажный-то закон важнее обычного… “расписочки”, “условьица”, “документики” надёжнее слов: “по совести”, “Бог-то, он видит” и т. п.»; «Иногда это неопределённое отвращение к существующему строю жизни… переходило в более определённый вопрос: “да неужто теперь нельзя как-то по-старинному?”»; «Словом, вся накопившаяся в шалашниковцах под влиянием “нонешних времён” дрянь вышла наружу и сразу закрыла собою всё хорошее…» («Бабушка-генеральша»); «…Факты несправедливости, неправды, обмана… отношения шалашниковцев друг к другу, семейные отношения, отношения попа к “мирянам” и наоборот, …всюду …утеря старых патриархальных порядков и замена их чем-то безобразным»; «Словом, между попом и прихожанами установились настоящие военные отношения. Те же военные отношения нашёл Афанасий Иваныч и в семье. <…> Он знал и в старых порядках много дурного. Но там дурное вознаграждалось хорошим. Но чтобы чем-нибудь вознаграждались нынешние безобразия, этого Афанасий Иваныч не видел»; «Когда в Шалашной водворились “новые порядки”, из беднейшего большинства её населения выделились несколько человек, которые не имели буквально ничего…»; «Жить окружённым со всех сторон такими явлениями неправды для Афанасия Иваныча стало невыносимым»; «…Коммерческая сторона “святого места” страшно поразила Афанасия Иваныча: этого он уж ни в коем случае не ожидал…»; «Всё нынче дурно. Всюду ложь и обман, всюду неправда. Нет ни правды, ни дружбы, ни любви в мире… Богатый всегда возьмёт верх над бедным… Все испортились, все развратились. Деньги − всё. За деньги ты купишь и тело, и душу» [1, с. , 522; 8, с. 39, 40, 43, 51, 56, 57, 59, 66].
Что мы видим, сопоставляя фрагменты, в которых функционирует «концепт»? Благодаря внутреннему контексту повторяющееся словосочетание «новый порядок» и его синонимы – «нонешние времена», «новые порядки», «существующий строй жизни», «неправда», «нынче», «теперь» и т. д. – обретает добавочные смыслы, характеризующие жизнь современного общества с очень многих сторон – социальной, экономической, духовной, правовой, нравственной. «Новый порядок» − это: 1) ограбление народа; 2) смена “закона совести” юридическим законом, не адекватным справедливости закона совести; 3) девальвация человеческого достоинства и доверия слову человека; 4) нечто принципиально противоположное идеалам гуманизма; 5) моральное разложение общества; 6) торжество неправды, обмана; 7) распад семейных отношений; 8) утверждение власти денег; 9) обесценение веры и деградация церкви; 10) появление деклассированных общественных групп и т. д. В контексте каждого фрагмента, где употребляется словосочетание «новый порядок», появляется добавочное смысловое содержание. Всякий раз расширение семантики «концепта» осуществляется за счёт приращения смысловых оттенков и их суммирования в системе повествования, имеющего аналитическое задание.
Подобно социологу-исследователю, в художественных произведениях непосредственные взаимодействия людей из разных общественных слоев (прежде всего «эксплуататоров и эксплуатируемых» [1, с. 516]) рассматривает как материал для анализа более сложных систем социальных связей и отношений.
«Правда факта» регионального материала, послужившего писателю прототипической основой сюжетных коллизий, в процессе художественно-социологических обобщений превращалась в «правду жизни». Содержательные характеристики «части» становились средством понимания «целого», универсального хронотопа. Знание жизни ставропольской деревни помогло в объективном осмыслении нереальности надежд на русскую крестьянскую общину, что и поставило его в оппозицию к народническим доктринам «почвы», к концепциям глобальных переворотов, ко всякого рода доктринёрству.
Как писатель и общественный деятель, заметно отличался от «легальных марксистов», взявших из «наследства» шестидесятников идею революционных преобразований, и от либеральных народников «Недели», социологические доктрины которых строились на идее «почвы». В то же время бескрылому эмпиризму теоретиков и практиков «малых дел», при котором игнорировались законы развития общества, Абрамов противопоставлял такую системную, «кропотливую работу», которая бы обеспечивала прогрессивное развитие всех сторон общественной, народной жизни – экономики, культуры, образования, науки, социальной сферы, медицины, государственного устройства, законодательства и т. д. Он имел виду не просто «школы», «аптеки» и «библиотеки», а комплексную работу интеллигенции, управленческих структур и поддержку ими исторических инициатив народа во имя мирного прогресса общества в целом, работу, основанную на глубоком изучении закономерностей социально-исторического, этнокультурного развития страны и опыта поисков в самой народной среде новых форм самоорганизации общества. Именно потому в художественном творчестве писателя-социолога в центре внимания находился «существующий строй жизни» («Бабушка-генеральша»), «строй общественных отношений» («Ищущий правды»), а не отдельные его составляющие.
Социально-нравственные искания героев являются закономерным следствием их анализа связи реальных обстоятельств личной жизни с общими процессами пореформенной развития России. Локальные и универсальный хронотопы в их рефлексии оказываются взаимосвязанными, взаимосообщающимися. Например, случай с осуждением Афанасия Лопухина крестьянским сходом («Ищущий правды») перевернул его представление о «мире» и вызвал желание понять, почему торжествует «неправда в жизни вообще» [8, с. 57]; рефлексия «носителей критической мысли» в повести «В степи» поднимает их на уровень осознания коренных социальных противоречий; объяснение в «сценке» «Неожиданная встреча» простым «мужиком» невозможности хоть что-то заработать тяжким трудом строится на понимании действия социальных механизмов «прижимки», ограбления народа: «Ты думаешь, как наняли нас по три, три с полтиной пару (то есть двух работников. – В. Г.), так сейчас мы все денежки и получим? Как же, держи карман! Коса у тебя сломалась, пошёл другую купить, а с тебя в пять раз дороже берут; рубаху порвал – то же… А то зажиливает хозяин – поди судись там с ним!» [13, с. 176]. Иван Отченаш – один из персонажей повести «В степи» – объясняет, почему крестьяне против властей «пикнуть… боятся», по приговору схода «губят своего брата» и т. д.: они все у «мироедов» «в долгах словно в арепьях», все «этим идолам должны», и «бесцеремонный грабёж», в том числе и «общественных денег», возможен потому, что народ бесправен; «всемогущество» «грабителей» держится на экономическом господстве, а «распоряжения правительства» лишь укрепляют эту власть: «кто против богатеев заершится, так его – марш – марш! − ссылают по общественному приговору в Сибирь» [5, с. 107, 114; 8, с. 47, 46]. Все эти формы многоголосия, «крестьянского красноречия» мотивированы тем, что сами герои ощущают и осознают действие всеобщих законов, подчиняющих себе их судьбы и индивидуальное бытие. В их сознании человеческая экзистенция определяется именно «строем жизни». У Зацепина из рассказа «Механик» ещё в отрочестве «явилось желание узнать, отчего это всем живётся скверно…» [11, с. 54]. Но важно ещё и то, что «работа мысли» [11, с. 77] всех героев Абрамова, «ищущих правды», приводит их к выводам о том, что «так жить нельзя» [11, с. 77], к уяснению причин торжества «новых порядков», увеличения «численности босой команды», «голоштанников» (по словам разорённого крестьянина, героя «Неожиданной встречи» [13, с. 178]), то есть тех, кто составляет «особый класс людей, дошедших до последней ступени бедности, на какой только может существовать человек» [2, с. 121]. Лучшие герои писателя ищут ответы на вопросы, почему невозможно жить «по дружбе, по любви, по совести» [8, с. 43]. Суждения, высказанные в своё время о том, что «считает желательным, чтобы люди не занимались никакими… идейными вопросами и оставили бы в покое “идеи высшего порядка”» [46, с. 1091], под собой не имеют никаких оснований. Всё как раз наоборот: писатель делал очень многое именно для того, чтобы «гражданское мышление» вырабатывалось у каждого человека. Он и показывал таких героев, которые «мыслили», ещё в ранней юности «начали думать» и искать пути ко «всеобщей любви», к «исправлению мира», к тому, чтобы «быть полезными окружающим» [12, с. 69, 78; 11, с. 75]. У каждого из них – «мещанского мыслителя» Вострякова («Мещанский мыслитель»), «человека с развитием» Зацепина («Механик»), у «носителей критической мысли» Отченаша («В степи») и Лопухина («Ищущий правды») − «снова и снова мысль начинала работать» именно в этом направлении [12, с. 77]. Их «стремления и идеи» [11, с. 54] связаны с осознанием своей ответственности за то, что «мир во зле лежит» [12, с. 82, 77].
Всякий раз при изображении таких героев стремился подчеркнуть реально-историческую основу художественных мотивировок: время-пространственные композиции его рассказов, очерков, повестей, например, носят неизгладимый отпечаток ставропольского ландшафта и местного колорита. Встреча автора-повествователя с героем рассказа «Механик» происходит в его родном городе, в доме профессора духовной семинарии (, как известно, закончил Кавказскую духовную семинарию в Ставрополе), а «заведение» Зацепина располагалось в черте «нижнего базара» этого города* [11, c. 49, 50]. В описании «ярмарки родного города» в рассказе «Мещанский мыслитель» угадываются черты старого губернского Ставрополя [12, c. 66]. Круглая Балка – место действия повести «В степи» – это типичное село, характерное для «нашей местности, самого крайнего юга России» [3, c. 133] и т. д.**
Хорошее знание положения дел не только на юге России, но и во всех других регионах страны обусловило метод сравнительно-сопоставительного анализа, применявшийся, главным образом, в публицистике . Очень часто он привлекал статистические данные по социальному и экономическому развитию других стран. В результате целое («существующий строй») в произведениях писателя предстаёт как форма существования и кооперация частей («регионы», явления локальной истории, «микроистории» [20]), как взаимосвязь «частей», в которых преломляется «целое», содержится его качество. «Ставропольский» вариант «истории снизу» [20, с. 7] по законам художественного обобщения приобретал качество общезначимого, наиболее вероятного для данной системы социальных отношений.
На основе понимания соприродности локального и универсального хронотопов у и формировалась позиция «постепеновства снизу», этика ненасилия, идеи, принципиально противоположные концепциям русских «последовательных марксистов», которых «Маркс трижды проклял бы» [7, c. 77]. Стремление обнаружить внутренние связи между региональным и общенациональным приковывало внимание писателя к их взаимосвязям, осмысливаемым в парадигме антиномизма, рационалистической диалектики. На этой основе идее радикализма и была противопоставлена альтернатива – концепция постепенного мирного прогресса. Это было реальным выражением идеи толерантности, репрезентации открытого для всех идейного течения, которое не боялось сравнения с другими точками зрения и не избегало духовной, идеологической, партийной конкуренции.
Итак, мы видим, что Я. В Абрамов как писатель и общественный деятель заметно отличался как от «легальных марксистов», взявших из «наследства» шестидесятников идею революционных преобразований, так и от либеральных народников, социологические доктрины которых строились на идее «почвы», «общины». Проблема крестьянской общины не дискутировалась ни в художественных произведениях (в них показано её неизбежное и закономерное разложение («Бабушка-генеральша», «В степи», «Ищущий правды» и др.)), ни в его статье о «малых и великих делах». Нет в них и перекличек с концепцией «народного производства» , апелляции к «государству» как «надклассовой силе». В них актуализировались идеи демократического просветительства, «духовного просветления народной массы» теми, кто «отдаёт себя всецело на служение народу» [10, с. 224, 222].
То, что по своему мировоззрению и устремлениям отличался от сподвижников в демократическом и либерально-народническом окружении, позволило -Щедрину и привлечь в 1881 году молодого литератора к работе в «Отечественных записках», выделить его из этой среды. Крайности «народников-почвенников», преувеличивавших значение «общины» и недооценивавших роль интеллигенции, отталкивали -Щедрина; в начале 1880-х годов ему больше импонировали идеи таких писателей, как С. Каронин, и др. Не случайно он дал высокую оценку «Программе вопросов для собирания сведений о русском сектантстве» [15], где ставились вопросы о взаимоотношении народа и интеллигенции, о «способностях русского народного духа», о поисках «солидарности в людских отношениях» и новых форм «организации экономических отношений» [15, с. 260, 267, 256] в целях преодоления социальных противоречий «нового порядка». -Щедрин писал 18 февраля 1881 г. о том, что после публикации «Программы» «непременно останется впечатление и мнение» [39, т. 19, кн. 1, с. 209]. А в феврале 1884 г. он обращался к тому же адресату с предложением «приспособить» к подготовке «Внутреннего обозрения» журнала «Отечественные записки» [39, т. 19, кн. 1, с 278]. «Внутреннее обозрение», написанное публицистом к мартовскому номеру журнала за 1884 г. [6], дало повод -Щедрину сделать вывод о том, что «Абрамов будет дельнее Кривенко и в тысячу раз талантливее Южакова» [39, т. 19, кн. 1, с. 293], будущего редактора «Большой энциклопедии», выходившей в начале XX века, в которой была посвящена крайне тенденциозная и необъективная в оценках словарная статья*. Щедрин имел в виду как аналитические способности нового сотрудника «Отечественных записок», лишённого доктринёрства в предлагаемых решениях проблем «переходной эпохи», так и его идиостиль, особенности языка, мышления, аргументации, умение оперировать «фактами» и обобщать их. Сопоставление с ведущими публицистами журнала и говорит о многом. Первый из них представлял в «Отечественных записках» радикальную часть народнической интеллигенции 1870-х − 1880-х годов, современники отмечали в нём, «сочетание мягкости и гуманности чувств с искренним служением демократическим идеям» [28, с. 269 − 270]; второй, делавший ставку на «сельскую общину» и «артель» (о ему подобных с иронией говорил , имея в виду сторонников «деревни» как «универсального средства» обновления социальных отношений в России [см.: 40, П., т. 12, кн. 1, с. 51]), − тех народников, которые в концепциях общественного прогресса главную роль отводили этическому фактору, то есть примыкали к субъективной школе социологии (по терминологии – «этико-социологической школе») [47]. Две крайности в народнических программах − революционную и либеральную − персонифицировали и . -Щедрин, как видим, предпочтение отдавал , мировоззренческие позиции которого позволяли рассматривать вопросы «народной жизни» в свете «общечеловеческой правды и справедливости» [25], исходя не из «готовых идей», а из закономерностей и факторов естественно-исторического развития. Как ни парадоксально, но и , представляя разные течения в народничестве, сближались в решении социально-экономических и политических проблем России, поскольку освещали их в парадигме «почвы» [25]. Это, по всей вероятности, тоже учитывалось редактором «Отечественных записок», дистанцировавшимся от доктрин народнических социологов и публицистов. Примечательно, что в очерке «Памяти » не говорил о каких-либо идейных разногласиях с редактором «Отечественных записок», которые могли бы «уменьшить то обаяние, которое он внушил» ему, тогда начинающему литератору, «с первого раза» [14, с. 295]. Суждения в духе идеологических стереотипов советской эпохи о том, что «последующая эволюция Абрамова отнюдь не оправдала надежд, возлагавшихся на него Салтыковым» [33, с. 286], так и остались на уровне декларативной риторики, лишённой какой бы то ни было аргументации.
Современные учёные-историки констатируют, что в понимании, например, «марксистской концепции интеллигенции» в её русском варианте наука не продвинулась вперёд за последние семьдесят лет…[37]. Что же говорить о течении либерального эволюционизма (демократического просветительства), условно называемому нами так, поскольку оно не идентифицировано наукой и не представлено ни в одном справочном издании… Общность взглядов идеологов этого течения русской общественной мысли 1870-х − 1880-х годов, позволяющая дифференцировать его в ряду других и фиксировать в научных категориях его типологические характеристики, должна стать предметом специального исследования. Тех, кого мы относим к этому течению, отождествляют с либералами-западниками (, , ), с адептами «теории малых дел» из среды либерального народничества (), или вообще не маркируют какими-либо определениями [см., например, о : 40, П., т. 7, с. 601]. Между тем мыслителей этого течения многое объединяло в отношении к народу и интеллигенции, в решении проблем социального прогресса страны. , например, мог вполне согласиться со следующим высказыванием , переданным неатрибутированным автором воспоминаний о нём («Черты из парижской жизни »): «Всем, знавшим лично Ивана Сергеевича Тургенева, было известно, что он не революционер-социалист, а мирный сторонник прогресса и свободы… прогрессист, ждавший от дальнейших преобразований великих благ для своей родины. Так называемому нигилизму он… не сочувствовал, …не говоря уже о революционерах последнего времени: он даже к мирным пропагандистам на русской почве относился крайне скептически (видимо, речь идет о русском либерализме. – В. Г.)… «Нам нужно, – говорил он, – не вносить новые общественные и нравственные идеалы в народную среду, а только предоставить ей свободу возделывать и растить те общественные идеалы и нравственные принципы, зародыши которых кроются в ней самой*. Я не принадлежу к тем людям, которые проповедуют необходимость учиться у народа (славянофилы, народники-почвенники – В. Г.), искать в нём идеал и правду и, отказавшись от добытого и усвоенного европейской цивилизацией, отказаться от своей культурной личности и принизиться до народного уровня. Это и нелепо, и невозможно. Но и насильственно вламываться в народную жизнь, с чуждыми ему принципами и теориями (а таковы все социально-революционные доктрины и попытки пересадить их на русскую народную почву), – нет никакого резона; лучше предоставить народу полную свободу устраиваться самому, предоставляя ему только всё необходимое и ограждая от всяких корыстных и бескорыстных набегов на его жизнь» [29, т. 2, с. 163]. Впервые эти воспоминания были опубликованы в 1883 г. («Русская мысль»№ 11). Концепция «работы в народе» может быть очень точно охарактеризована этими словами.
В одном из наиболее значительных своих произведений – в автобиографической повести «В степи» (1882) − писатель словно проиллюстрировал мысль о том, к чему ведут попытки «вламываться в народную жизнь». (От этого народников предостерегал также -Юзов.) «Печальная участь изуродования или полнейшего исчезновения… обычаев, имевших в деревне большое значение», постигла Круглую Балку, которой один из «молодых деятелей, стремившихся “произвести разумные” («чужое слово» берёт в кавычки. – В. Г.) реформы деревенской жизни», нанес непоправимый ущерб. «Не зная народа, не имея никакого понятия об условиях его жизни, − пишет автор, − …нисколько не уважая… тех форм жизни и общественно-экономических отношений, которые выработал народ вековым опытом», этот «деятель» «много зла наделал несчастным мужикам»: заменил «помочи» «общественными запашками», потребовал «каждому двору… представлять» рабочую силу, продукты и орудия труда и т. д., что привело к «болтанию земли», к обнищанию крестьян и другим «неприятностям» [3, с. 160 − 161]. Это был пример последствий ещё «бескорыстного набега» на жизнь народа, но как всякий «набег» он имел разрушительные последствия, был лишён конструктивного начала.
В отличие от народников-почвенников тоже не призывал «учиться у народа», ему была близка идея пропаганды всего «добытого и усвоенного европейской цивилизацией»: очень многие его научно-популярные и публицистические работы подчинены этой цели («Вселенная: популярный астрономический очерк» (1900), «Франклин: его жизнь, общественная и научная деятельность» (1891), «Два великих француза: благодетель человечества Луи Пастер и апостол образования Жан Масэ» (1897), «Стефансон и Фультон: изобретатели паровоза и парохода; их жизнь и научная деятельность» (1893), «Фарадей: его жизнь и деятельность» (1892), «В чём сила Соединённых Штатов» (1902), «Народное образование в Японии» (1904) и т. д.; многочисленные публикации о западноевропейских писателях и мн. др.). Герой из его раннего рассказа «Мещанский мыслитель» не случайно стремился знакомиться «с биографиями благодетелей человечества» − выдающихся писателей, учёных, общественных деятелей и т. д., поскольку «всем своим существом чувствовал, что “нельзя так жить и что надо что-нибудь придумать”» в целях реализации идеалов гуманизма и справедливости [12, с. 78, 77]. собственной биографией подтвердил известную истину: писатель способен «предсказывать» своё будущее потому, что сам начинает жить по законам создаваемого им художественного дискурса. Спустя десятилетие во многом благодаря его стараниям петербургское издательство стало выпускать книги серии «Жизнь замечательных людей», продолженной уже в 1930-е годы .
Просветительская деятельность во многом определялась тем, что он не разделял надежд на быструю, революционную «перемену декораций» (). К нему опять-таки вполне приложимы слова, сказанные о Тургеневе: он «допускал, что социализм, может быть, и будет венцом социального развития человечества. Но социализм рисовался ему в такой дали, что еле верилось в него*. <…> и в людской способности пока жить сообща, общинно: наша психика не подготовлена к этому» [29, т. 1, с. 388 − 389]. Просвещение «горячо и искренне любимого простого народа» [29, т. 1, с. 518] было связано с этими задачами «социального развития».
Установка на изучение «основ народной жизни», на анализ «строя общественных отношений», на просвещение, на «работу в народе», определили тяготение к достоверности воспроизведения жизненных коллизий в сюжетно-композиционной и образной системе художественных произведений, особенности творческого метода и идиостиля Абрамова-писателя. Для его прозы характерна ярко выраженная субъективность, монологичность контекста, при которых все персонажи и художественные положения «осмыслены в едином объемлющем их кругозоре и сознании автора» [17, с. 94]. Поэтика нарратива рассказов, очерков, повестей этого художника слова определена безусловным доминированием «я - формы» (Ich - Erzählsituation), а способы изображения - сущностными свойствами типологической разновидности классического реализма 1880-х годов, маркируемой термином «просветительски-рационалистическое течение» [38, с. 258]. Идиостиль как объективация его активного просветительства, осуществление метода «социального реализма» является эстетическим феноменом, создаваемым диалектикой типологического и индивидуального, той диалектикой, которая, в свою очередь, определяет особенности социологической поэтики писателя. Мастерство , прозаика и публициста, обеспечивало эффективность его влияния на общественное сознание в ту переходную эпоху русской истории, которая характеризовалась нестабильностью, неясностью путей дальнейшего развития, противоборством концепций социального обновления. Лишённый народнических иллюзий, идеализации «почвы», абсолютизации тактики «малых дел», убеждённый сторонник постепенного мирного совершенствования «строя общественных отношений», а потому − просветительской «работы в народе», оставил заметный след в истории общественно-литературного движения последних десятилетий XIX – начала XX века.
Сравнительно-сопоставительный и типологический анализ системы взглядов , их рассмотрение в контексте диалога «идей» его времени позволяют сделать вывод о том, что в интеллектуальной прозе, в темпераментных и глубоких публицистических исследованиях основ «народной жизни»*, отличавшихся пафосом проблемного расчленения и обобщающего синтеза, наконец, в практике общественно-литературной деятельности писателя последовательно и целеустремлённо реализовались идеи демократического просветительства, определившие его особое место в народническом движении и неповторимое своеобразие его творческой индивидуальности, писательской манеры и стиля. Как просветитель-демократ самоопределялся по отношению к «наследию» шестидесятников, к революционному и либеральному течениям в народничестве, к теориям «русских марксистов». Генезис его идей не сводим к какому-либо одному источнику, а философско-социологическая концепция была лишена эклектизма. Установка на «работу в народе» гораздо в большей степени сближала с идеологами «постепеновства снизу», позиционировавшими себя в качестве особого течения русской общественной мысли, «отличающегося и от славянофилов («почвенников» – В. Г.), и от революционеров, и даже от самого правительства» (письмо 26 февраля (10 марта) 1881 г. [40, П., т. 13, кн. 1, с. 68]).
Русская история не дала «партии» «постепеновцев снизу» [40, т. 13, кн. 1, с. 68] шанса для реализации её программы. Но философско-социологическое и художественное наследие представителей течения демократического просветительства, в том числе, является феноменом отечественной интеллектуальной истории, который необычайно актуализируется в условиях современных исканий путей инновационного развития страны, а потому приобретает большое общественное значение, помогая в решении вопросов социального, культурного и нравственного совершенствования и обновления России. Показательно, что незадолго до ухода из жизни в интервью первому каналу центрального телевидения , подводя итоги художественно-социологического анализа эпохальных трагедий XX века, буквально словами говорил о том, что осмысление исторического опыта этого столетия привело его к выводам о порочности любых форм насилия (в том числе и революционных)[1] и о продуктивности стратегии и тактики мирного постепенного общественно-нравственного прогресса. Перекличка идей двух великих ставропольцев, разделяемых целым столетием, свидетельствует о преемственности идей и непреходящем значении их культурного наследия для нашей современности.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
1. [Федосеевец]. Бабушка-генеральша // Отечественные записки. – 1881. − № 6. − Отд. 1. – С. 509 − 524.
2. Босая команда // Отечественные записки. – 1883. – № 4. – Отд. 2. – С. 121 – 149.
3. [Федосеевец]. В степи. – Ч. I – III // Устои. – 1882. − № 1. – С. 133 − 162.
4. [Федосеевец]. В степи. – Ч. IV // Устои. – 1882. − № 3 − 4. – С. 96 − 126.
5. [Федосеевец]. В степи. – Ч. V // Устои. – 1882. − № 5. – С. 94 − 117.
6. Внутреннее обозрение // Отечественные записки. – 1884. − № 3. – Отд. 2. – С. 81 − 97; № 4. – Отд. 2. – С. 256 − 274.
7. Гамлеты – пара на грош (Из записок лежебока) // Устои. – 1882. – № 12. – С. 53 – 80.
8. [Федосеевец]. Ищущий правды // Отечественные записки. − 1882. – Т. CCLXII. − № 5. – Отд. 1. – С. 33 − 72.
9. [Федосеевец]. Корова: Очерк // Устои. – 1882. − № 6. – С. 41 − 62.
10. Малые и великие дела // Книжки Недели: Ежемесячный литературный журнал. – 1896. – Июль. – С. 214 − 227.
11. [Федосеевец]. Механик (Рассказ) // Устои. – 1881. − № 1. – С. 49 − 77.
12. [Федосеевец]. Мещанский мыслитель // Слово. – 1881. − № 4. – С. 65 − 91.
13. Неожиданная встреча (Сценка) // Устои. – 1882. – № 9 – 10. – С. 171 – 179.
14. Памяти // -Щедрин в воспоминаниях современников. − М., 1957. − С. 287 − 298.
15. [Федосеевец]. Программа вопросов для собирания сведений о русском сектантстве // Отечественные записки. – 1881. − № 4. – Отд. 2. – С. 255 − 280; № 5. – Отд. 2. – С. 123 − 162.
16. [Федосеевец]. Среди сектантов: (Из путевых заметок) // Слово. – 1881. – Февраль. – С. 1 − 45.
17. Проблемы поэтики Достоевского. – М., 1963.
18. [] Формальный метод в литературоведении: Критическое введение в социологическую поэтику. – Л., 1928.
19. , Русский биографический словарь. – М., 2007.
20. , Культура берегов и некоторые тенденции современной историографической культуры // Новая локальная история. – Вып. 2. – Ставрополь, 2004. – С. 4 – 24.
21. Bourdieu P. Les Regies de Tart. Genese et structure du champ litterize. – Paris: Seuil, 1992.
22. Поле литературы / Пер. с франц. // Новое литературное обозрение. – 2000. – № 45. – С.
23. Основные направления в журналистике, публицистике и критике // Очерки по истории русской журналистики: В 2 т. – Т. 2. – Л., 1965.
24. Идея исторической роли русской интеллигенции в теории эволюционизма второй половины XIX века ( и ) // Интеллигенция в России: история и судьбы. – Ставрополь, 1999. – С. 3 − 18.
25. Полемика народников-реформистов с легальным марксистом // www. history. *****/jvan07.htm.
26. и в освещении дооктябрьской историографии // http://www. history. *****/jvan02.htm.
27. Эволюция народничества: теория «малых дел» // Отечественная история. – М., 1997. − № 4. – С. 86 – 94.
28. в воспоминаниях революционеров-семидесятников. – М.; Л., 1930.
29. в воспоминаниях современников: В 2 т. – М., 1983.
30. По поводу культурных одиночек // Русское богатство. – 1893. − № 12.
31. Чем нам быть? – СПб., 1875.
32. Полн. собр. соч. и писем. / 5 изд. – Т. 1.
33. А. // -Щедрин в воспоминаниях современников. – М., 1957. – С. 286 – 287.
34. Малых дел теория // www. *****/pressclub/analitika/dela/
35. Источниковедение и историография в пространстве гуманитарного знания: индикатор системных изменений // Источниковедение и историография в системе гуманитарного знания. – М., 2002.
36. Толерантность как моральный идеал // Толерантность: Вестник Уральского межрегионального института общественных отношений. – 2001. – Вып. 1. – С. 129 – 146.
37. Теоретические источники марксистской концепции интеллигенции // http://irbis. *****/mmc/melnik/*****. shtml.
38. Направления, течения и школы в русской литературе 60−70-х годов XIX века // Современная советская историко-литературная наука: актуальные вопросы. – Л., 1975. – С. 237 – 271.
39. Салтыков- Собр. соч.: В 20 т. – М., 1965 − 1977.
40. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. – Соч.: В 15 т.; Письма: В 13 т. – М.; Л., 1960 − 1968.
41. Собрание сочинений: В 9 т. – Т. 9 / Под общ. ред. . – М.: Гослитиздат [Ленинградское отделение], 1956.
42. Русское общество в настоящем и будущем: «Чем нам быть?». − СПб., 1874.
43. Теория «малых дел» Юзова в оценке читателей - современников // Из истории общественно-политической мысли России XIX в. – М., 1990.
44. Дом с мезонином // Полн. собр. соч.: В 30 т. – Сочинения: В 18 т. – Т. 9. – М., 1977.
45. Тургенев и наша современность // в современном мире. – М., 1987. – С. 12 – 30.
46. Очерки русской жизни. – СПб., 1895.
// http://ru. wikipedia. org/
* См. также работы проф. в настоящем издании.
* Литературное наследство. – Т. 69. – Кн. 1. – М., 1961. – С. 467.
* В настоящее время – «Нижнего рынка» г. Ставрополя.
** На карте Ставропольской губернии второй половины XIX века можно видеть массу топонимов со словом «балка»: Александровская балка, Вербная балка, Донская балка, Горькая балка, Ладовская балка, Кручёная балка и т. д. См.: Статистико-географический путеводитель по Ставропольской губернии. – Ставрополь, 1883; Ставропольская губерния в статистическом, географическом, историческом и сельскохозяйственном отношении – Ставрополь, 1897; Справочник по Ставропольской епархии. – Екатеринодар, 1911. В данных источниках – названиях этих населенных пунктов встречается такая транскрипция: Крученобалковская, Донскобалковская, Горькобалковская и т. д.
* См.: Большая энциклопедия / Под ред. . – СПб., 1902. – Т. 1. – С. 25–26.
* Как справедливо отмечает , в своих работах, посвящённых анализу сектантских общин, стремился актуализировать «наиболее позитивные формы самоорганизации народа», обнаруживал в этих общинах «действительно новую форму социальной организации», при которой «нравственный идеал пронизывал все сферы деятельности общины», основанной на евангельских моральных ценностях и со всей неизбежностью обеспечивавшей «равноправие в юридическом и экономическом смысле». ( - исследователь народной жизни // Исследователь народной жизни. (Яков Васильевич Абрамов.) – Биобиблиографический обзор. – Ставрополь: СГКУНБ им. , 1995. - С. 12, 15, 14.) Это является конкретной реализацией программного высказывания о необходимости постижения «общественных идеалов и нравственных принципов», «зародыши» которых кроются в народной среде. Важно подчеркнуть, что «устройство общественной жизни» в сектантской общине противопоставлял организации сельской общины, идеализировавшейся народническими идеологами. (См.: Я. Там же. – С. 12.).
* к концу жизни был уже окончательно убеждён в том, что «социализм – не утопия, не фантазия; социализм – это реальная действительность». (См.: Главный недостаток русских либеральных партий // Северный Кавказ. – 1905. - № 000. – 21 декабря. – С. 3.)
* Библиографический список публицистических статей , дающих представление о широком диапазоне его социологических анализов, см. в кн.: За лучшую будущность России: К 150-летию со дня рождения Якова Васильевича Абрамова, общественного деятеля, публициста, критика: Биобиблиографические материалы. – Ставрополь: СГКУНБ им , 2008. – С. 37 – 56.
[1] К концу жизни под влиянием тех социально-политических процессов, которые обусловили первую русскую революцию 1905 года, не … воздействия идей «левой демократии» (см. об этом в статье и «Общественно-политическая деятельность в конце XIX – начала XX века» в настоящем издании), хотя это и не … его сформировавшихся убеждений в плодотворности стратегии и тактики «постепеновства снизу».
