Россия на пути к империи: читая
Одной из позитивных особенностей современного этапа развития историографии стала доступность исследований издаваемых «за рубежом». В результате складывается более объективное представление об исследовательском интересе авторов разных научных школ и направлений, занимающихся русистикой. В этом смысле несомненный интерес представляет фундаментальная работа американского профессора Уортмана1.
В отличие от традиционной российской историографии внимание автора
сосредотачивается не на глобальных социально-экономических и даже политических процессах, а на изучении «закулисья» политического «театра власти», тщательно отрежиссированного действия, разворачивающегося при российском императорском дворе от Петра I до Николая II.
Важно подчеркнуть, что благодаря доступности подобных работ неизмеримо расширились возможности диалоговых отношений: как минимум наглядно проявился уровень разработки проблем российской истории, как в нашей стране, так и за рубежом. При этом появилась возможность не только дополнить существующие представления новыми характеристиками, но ввести существенные коррективы в авторские позиции2.
Работа включает широкий круг заслуживающих внимания вопросов. Общей, «собирающей» идеей стала проблема становления Российской
империи. «В России, — подчеркивает автор, — представление о верховной власти с самого начала было отожествлено с понятием империя…»3. При этом он
подчеркивает, что это явление не было чисто русским: в средние века на происхождение от героев Трои претендовали французские и английские короли.
Петр Великий.
Миниатюра .
Как императоры Священной Римской империи и западные монархи, московские князья стремились подтвердить свои притязания на власть при помощи генеалогии. При этом преобладающим мотивом с момента зарождения Русского государства стало стремление искать за рубежом образцы власти способные возвысить правителя над подданными.
Как известно, «Повесть временных лет» (XII в.) начинает историю киевских князей с двух сказаний о родоначалии, поддерживающих идею сильной власти пришедшей извне: приход первых князей-викингов из-за моря «со своими родами». «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и володеть нами»4. Несмотря на многовековой спор по этому вопросу, важно отметить, что Нестор, более чем через двести лет после описываемых событий, не случайно вспомнил и записал легенду об иноземной власти, положившей начало династии русских князей.
Но из поля внимания , весьма увлеченного идеей иностранного происхождения власти в России, выпало важное утверждение летописца: в «Повести» подчеркивалось, что, несмотря на «призвание», варяги на Русской земле «находники», пришлецы, населенцы со стороны, не старожилы5, а коренное население в Новгороде — славяне, в Полоцке — кривичи и т. п. Это утверждение ставит под сомнение основную идею исследования .
Первые киевские князья Олег, Игорь, Святослав, были еще мало связаны с землей. Они являлись скорее странствующими завоевателями, ищущими новых земель и военной добычи6. Летописи свидетельствуют о существовании князей у отдельных племен, по крайней мере, у древлян и вятичей. Ключевский обращает внимание на то, что понятия о князе как территориальном владельце, хозяине какой-либо части земли, имеющем постоянные связи с владеемой территорией, ещё не заметно. Фактически, только Ярослав имеет черты князя, тесно привязанного к «своей» земле. Более того, Русской землей стала называться вся территория, подвластная русским князьям7.
Благодаря дошедшим до нас источникам достаточно четко определяются и функции древнерусского князя: он является предводителем на войне, защитником своей земли, «княжества», законодателем, об этом свидетельствуют заглавия некоторых статей Русской Правды, судьей и администратором. С образованием централизованных государств удельные князья постепенно переходят в состав великокняжеского (с 1547 — царского) двора8.
С конца XV столетия в некоторых русских внешнеполитических документах начинает появляться титул «царь» (лат.: Caesar). Более того, под влиянием падения Византии (1453 г.) начали закрепляться претензии на империю. Иван III принял императорские титулы царя и самодержца и начал «собирание» русских земель9. Теперь царь все более отождествлялся с императором в исходном значении этого понятия — верховным лидером, военным триумфатором. Благодаря этому, казалось бы, символическому акту, Россия утверждалась как наследница Византийской империи и что еще более важно, оправдывалась имперская экспансия, обширные завоевания сопредельных земель.
Поэтому неудивительно, что именно в первой четверти XVI в. появляется литературно-публицистическое произведение «Сказание о князьях Владимирских» с легендарной родословной московских великих князей (Рюриковичей), использовавшееся в политической борьбе за укрепление авторитета великокняжеской, а затем царской власти.
В основе «Сказания» лежат две легенды. Первая — о происхождении Рюриковичей и, следовательно, московских великих князей от римского императора Августа через легендарного Пруса, который, с одной стороны, состоял в родстве с Августом, а с другой — якобы был родственником Рюрика. Вторая легенда повествует, что царские регалии — царский венец, бармы, золотая цепь, крест от древа распятия и сердоликовая шкатулка, принадлежавшая Августу, — достались московским великим князьям через Владимира Мономаха от его деда, византийского императора Константина10.
В «Сказании» не только обосновывались династические права московских великих князей на царский титул, но главное в том, что московские государи объявлялись наследниками «Первого Рима», ибо их родословие возводилось до римского императора Августа, а права на наследие «Второго Рима» утверждались фактом передачи Владимиру Мономаху царского венца и других регалий византийским императором.
Тем самым была перехвачена инициатива у западно-европейских монархов, издавна претендующих на «римское» религиозно-мистическое наследие. Все чаще дьяки в правительственных приказах переводили и пересказывали западноевропейские истории о великих «дарах» древности от Ассирии до Греции и Рима, тем самым приобщая подвиги русских князей и царей к истории великих монархов прошлого11. Кроме того, удревление генеалогии московских государей на максимально возможный срок позволяло рассматривать историю России как часть общемировой истории, в которой она занимает достойное место.
Несмотря на то, что основа «Сказания о князьях Владимирских» легендарна, древнерусские книжники XVI столетия были уверены в абсолютной истинности созданного ими исторического мифа. «Сказание» сразу же после его создания стало не просто литературным фактом, а настоящим катализатором общественно-политической жизни России. Оно использовалось в дипломатических и династических спорах, служило вступительной статьей к чину венчания Ивана IV на царство в 1547 г. Обращаясь к этому смыслу «Сказания», подчеркивает, что Константинопольский патриарх, подтверждая титул царя в грамоте 1561 г., уподобил Ивана IV византийскому императору: «царь и государь православных христиан всей вселенной с Востока до Запада и до Океана» 12.
Именно с этого времени формы, в которых происходили презентации монархов, создавали и поддерживали политическую непрерывную и меняющуюся мифологию власти13. Обращаясь к этой проблеме в своем лекционном курсе отмечал, что верховная власть в Московском государстве усвоила в титулах и сказаниях несколько «возвышенных определений». Но это были не политические прерогативы, а скорее торжественные орнаменты или дипломатические предвосхищения вроде государя всея Руси14.
Покорение Иваном IV Астрахани и Казани подчинило Москве не только первые нерусские территории, но и терминологически закрепила имперские притязания: слово «Русь» стало обозначать центральные территории Московского государства, в то время как для обозначения государства в новых границах стало использоваться слово «Россия». Теперь на царской печати орел был окружен печатями разных земель, подвластных Москве. Более того, на груди орла был помещен шит с изображением всадника на коне с копьем в руке, то есть символически закреплялось право на завоевательную политику15.
Одной из центральных в сценарии власти, по убеждению , стала проблема «русскости» российских монархов16. Привлекая различного рода
источники он стремиться доказать, что начиная с XV и до конца XIX в. российская монархия ассоциировалась с чужеземными образами политической власти, что неизбежно приводило к дистанцированию от основной части населения страны.
Однако реальная ситуация не выглядела столь упрощенной и не может быть сведена к вопросу об иностранном родоначалии российской власти. Уже в XVII в., начавшегося со Смутного времени, при избрании на престол родоначальника новой династии царя Михаила, при коронации было объявлено, что он происходит не только от Великого Рюрика, но и святого Владимира.
Более того, на Соборе 1613 г. перед выборными «всей земли» был поставлен вопрос: выбирать ли царя из иноземных королевских домов? На который последовал определенный отрицательный «приговор», ответ. В результате восторжествовала идея «природного» царя, чему Михаил и был обязан своим избранием17. Уже само это заявление внесло в русскую политическую жизнь новое национальное сознание: стала утверждаться модель русского государства, состоящего из народа под управлением царя.
Важно отметить, что уже в царствование Федора был введен термин Великое Российское царство, означавшее имперскую монархию, которой подчинены не только русские, но и нерусские земли. В XVII в. при именовании пределов царской власти использовалось понятие Россия, заменившее Русь, и выражавшее единство таких земель как Великой, Малой и Белой России, а также Казани, Астрахани и Сибири.
В конце XVII столетия официальная генеалогия была закреплена в «Бархатной книге», иллюстрированном собрании кратких биографий князей и царей, открывавшемся портретами Августа и Рюрика. Согласно этой книги из 1758 дворянских фамилий только 75, то есть менее пяти процентов, были русского происхождения.
И хотя Петр I был по происхождению был русским, он с юности приобрел черты европейца: предпочитал европейское платье, отказывался носить бороду, ел мясо во время поста. В народе даже ходили слухи, что он сын не царя Алексея, а немца, которым подменили родившуюся у царя дочь18. Женитьба Петра на литовской крестьянке Марте Скавронской, стала оскорблением сложившихся традиций: он не только женился на простолюдинке, но и иностранке, отправив в монастырь свою первую жену. Со времени Петра дети государей, заключали браки только с членами семей иностранных монархов, что отделяло их от знатных русских семей, к которым принадлежали ранее невесты московских царей.
Петр высмеивал старые порядки, стремился открыть путь новым ритуалам, прославляющим царя и его элиту как завоевателей. Им был учрежден орден Святого апостола Андрея Первозванного (30 ноября 1698 г.), внешним видом имитирующий такие ордена, как английский орден Подвязки и французский орден Святого Духа19. Этот орден был высшей государственной наградой России до 1917 г. Им награждались за выдающиеся заслуги перед Отечеством офицеры не ниже генерала, государственные деятели и духовенство. Первым кавалером ордена в 1699 г. стал дипломат и государственный деятель Федор Алексеевич Головин, пользовавшийся репутацией одного из самых опытных «государственных людей» петровского времени. Петр стал лишь шестым кавалером ордена. За два века орден получили немногим более тысячи человек20.
Историки сравнивавшие первое (1697 — 1698 гг.) и второе (1717 г.) путешествия Петра I в Европу, отмечали значительное расширение духовного кругозора царя, охватившего почти все области западной культуры начала XVIII в. При всей серьезности дипломатических планов, культурно-просветительские цели, пожалуй, играли не менее важную роль, чем все прочие. Культурный опыт Европы, в самом широком смысле слова, не мог не привлекать царя-реформатора.
Современники единогласно подчеркивали научную и практическую любознательность русского царя. Судя по тому интересу, с которым Петр I изучал все, имеющее отношение к математическим наукам, к механике и к технике, а также к изящным искусствам, не без основания полагали, что «ближайшее ознакомление с ними в интересах пересаждения их на родину была главная, если не единственная цель его поездки» 21.
Петр I, проводя кардинальные преобразования в стране, не мог оставить вне своего внимания проблему взаимоотношений и поведения своих подданных, которые традиционно отличались от существовавших в Европе. Усиленно насаждая европейские порядки царь стремился утвердить в обществе новые принципы и правила поведения. В первую очередь монарх озаботился воспитанием молодых дворян, стремясь привить им хотя бы начальные навыки европейского этикета.
В 1717 г. для молодых дворян был издан своеобразный сборник наставлений «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению», подготовленный по приказу Петра I. Книга являлась вольным пересказом правил поведения, заимствованных из различных европейских книг, составленным под наблюдением графа Якова Брюса. Целью ее издания было обучение русского юношества «благовоспитанным манерам» западных дворов.
Важно отметить что, теперь знать побуждалась говорить на иностранных языках. «Младыя отроки должни всегда между собою говорить иностранным языки, дабы тем навыкнуть могли, а особливо когда им что тайное говорить, случится, чтоб слуги и служанки дознаться не могли и чтоб можно их от других не знающих болванов разпознать…»22. Новое поведение следовало не только усвоить, но и публично демонстрировать. оценивает проводимую Петром I политику как «акт культурного насилия»23, в должной мере не учитывая вполне естественного процесса культурных заимствований.
Вне всякого сомнения, образ монарха-завоевателя был основным в мифологии русской власти начиная с древнейших летописей и публицистических памятников средневековья. Варяжская родословная, происхождение от Августа, принятие византийских регалий и обнаружение сходства с древними царями, все это указывало на царскую власть как высшую и вселенскую. Петр I довел эту линию до высшей точки: фактически он совершил перестройку образа царя и элиты в соответствии с западноевропейским мифом о завоевании и власти.
Стремясь закрепить этот образ, Петр I принес в Россию ренессансный политический спектакль. Так, 30 сентября 1696 г. римским триумфом в Азове была отпразднована победа над крымскими татарами. Русские войска прошли через специально построенную по распоряжению Петр I классическую арку, свод которой поддерживали массивные фигуры Геркулеса и Марса.
Шествие по городу продолжалось с девяти часов утра и до наступления ночи. Вдоль всего пути были расставлены пленные турки. Знаменитая фраза «Пришел, увидел, победил» помещенная в трех местах арки, отождествляли Петра I с Юлием Цезарем, создавая образ монарха-воина. Римские арки придавали новый смысл власти. Фактически происходил отказ от «смиренного» образа московского царя24.
Триумфальное шествие русских войск
в Москве после овладения Азовом.
На триумфе 1703 г. после победы над шведами, арки были украшены классическими сюжетами о Персее. На вратах Петр I был изображен в виде Улисса, Персея и Геркулеса, держащего на цепи «поверженного шведского льва»25. Мифологические и классические фигуры превращались в эмблемы. Триумфы сакрализовали власть Петра как военного вождя, императора, обязанного своей властью подвигам на ратном поле.
Символом империи становиться «царствующий град», Санкт-Петербург26. В 1712 г. из Москвы в Петербург переехал царский двор. С этого момента Петербург принято считать столицей Российской империи. Среди первых жителей Петербурга были русские, немцы, голландцы, англичане. Город застраивался по проектам голландских и французских архитекторов, воплотив идеи барочного города. По существу создавался вариант Версальских дворцов, произведших сильное впечатление на Петра I во время его визита во Францию в 1717 г. 27
И все-таки не это было главным в деятельности Петра Великого. Достаточно беглого знакомства с его письмами и деловыми бумагами, что бы в полной мере ощутить титанический труд, позволяющий ему поддерживать напряженный ритм жизни страны28. Петровская идеология была в высшей степени рационалистической. ﾈｽ沈ﾜﾈВ・ последние годы царствования Петра I легитимность его правления все более основывалась на идеи его вклада «в общее благо». Принцип пользы в философском смысле становится эквивалентом военных побед, упрочивая харизму героя: император избран Богом, чтобы править народом ради его же блага29.
Новый «принцип пользы» нарушал традицию, утверждая, что империя началась с вступления на престол Петра. В то же время образ Александра Невского, его победы послужили историческим основанием для притязаний на невские земли. Он был объявлен покровителем Санкт-Петербурга и его останки были перенесены из Владимира в Невский монастырь в столице. Создавался образ монарха ничем не обязанного прошлому. Петра I сравнивали с апостолом
Андреем Первозванным и императорами Августом и Константином.
22 октября 1721 г. в Петербурге в Троицком соборе Петр I принял от Сената титул императора, что поставило его в один ряд с античными и византийскими императорами. Причем время и место этого события не были случайностью: 30 августа 1721 г. победоносно для России завершилась Северная война, не только положившая конец военному соперничеству со Швецией, но и повысившая значение русской монархии в Европе. Тем не менее, празднование Ништадтского мира стало лишь удобным моментом для осуществления давно назревшего решения.
Причины же изменения титула русского царя были связаны, прежде всего, с внешнеполитическими проблемами. Сближение России с Европой в начале XVIII в. поставило вопрос о ее месте европейской иерархии стран. Для Запада титул русских государей был неопределённым. Исходя из политической конъюнктуры, в дипломатических документах русских царей, именовали великими князьями, королями, цесарями, императорами.
Понятно, что принятие Петром I нового титула повлекло за собой изменение титулатуры русского монарха, государственной символики (государственных регалий), церемониалов коронационных, траурных и прочих торжеств. Фраза «великий государь, царь всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец» менялась на «Мы, Петр Первый, император и самодержец Всероссийский». Понятие «Всероссийский» теперь означало не только правление многими народами, но и новую политическую сущность, принадлежность к наиболее высокой имперской категории. В государственной символике царская корона над двухглавым орлом была заменена короной имперской.
Произошла политическая и культурная трансформация: принятие титула императора превратило царство в империю. В сознании возникли новые ассоциации непосредственной связи между российскими, римскими и западноевропейскими политическими традициями, закреплялось новое смысловое понятие «Россия - империя».
Примечания:
1. Уортман власти: Мифы и церемонии русской монархии. В 2 т. М., 2004. (Опубликована в Нью-Йорке в 1995 г.).
2. В последние годы, в определяющей степени под влиянием модернистских идей, утрачивается понимание значимости создания добротной источниковой базы проводимого исследования. Позиция по данному вопросу другая: в ведении он обстоятельно описывает предпринятые усилия для формирования необходимой источниковой базы. По исследовательским программам Колумбийского и Принстонского университетов получил возможность продолжительной работы в Российском государственном историческом архиве (Санкт-Петербург), в Государственном архиве Российской Федерации (Москва). В работе привлечены материалы из фондов библиотек Колумбийского университета, Славяно-Балтийского отдела Нью-Йоркской публичной библиотеки, а также библиотеки Конгресса.
3. Уортман . соч. Т. 1. С. 31.
4. Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 149.
5. См.: Даль словарь живого великорусского языка... В 4 ч. СПб., 1863– 1866.
6. Слово «князь», имевшее германское происхождение, в русский язык попало, скорее всего, во времена Рюрика и происходит от скандинавского слово «konung» (конунг) — глава рода, племенной вождь.
7. Ключевский русской истории // Сочинения. Т.1. М., 1987. С. 178.
8. В России до XVIII в. звание «князь» было только родовым. Ими были Рюриковичи (Одоевские, Горчаковы, Долгорукие и др.) и Гедиминовичи (Хованские, Голицыны, Куракины, Трубецкие и др.). Княжеские титулы получили также представители татарских и кабардинских владетелей, влившихся в состав русской феодальной знати (Черкасские, Юсуповы и др.). С начала XVIII в. титул князя стал также жаловаться правительством высшим сановникам за особые заслуги (первым пожалованным князем стал ).
9. К предыстории идеи «Москва — третий Рим // Культурное наследие древней Руси. Истоки. Становление традиции. М., 1976. С. 114–115.
10. , Сказание о князьях Владимирских, М.; Л., 1955; 3имин мотивы в русской публицистике конца XV в. // Феодальная Россия во всемирно — историческом процессе. М., 1972. С. 128–138.
11. Рубинштейн историография. М., 1941. С. 41–42.
12. Уортман . соч. С. 52.
13. Эпос и роман. М., 2000. С. 204–207.
14. Ключевский . соч. Т.3. С. 15.
15. Вилинбахов русского герба // Труды государственного Эрминажа. 1981. №21. С. 117–118.
16. В качестве аргумента, ссылаясь на то, что Иван IV не только подчеркивал свое «германское» происхождение от Рюрика, но и утверждал, что он «не русский» (Дмитриева о князьях Владимирских. М.; Л., 1955. С. 5.
17. Ключевский . соч. Т. 3. С. 65.
18. Соловьев . Кн. VIII. С. 99–100
19. К истории учреждения ордена Андрея Первозванного // Культура и искусство петровского времени. Л., 1977. С. 144–158.
20. 1 июля 1998 г. Указом Президента РФ восстановлен орден Святого апостола Андрея Первозванного как высшая государственная награда Российской Федерации. Как отмечается в Указе, этим орденом награждаются «выдающиеся государственные и общественные деятели и другие граждане Российской Федерации за исключительные заслуги, способствующие процветанию, величию и славе России». За выдающиеся заслуги перед Российской Федерацией этим орденом могут быть награждены главы и руководители правительств зарубежных государств. В новой России первым кавалером восстановленного ордена Святого апостола Андрея Первозванного стал академик .
21. Новые данные о пребывании Петра в Париже // Русская мысль. 1884. С. 111–112.
22. Юности честное зерцало. СПб., 1717. — Режим доступа: *****/doc00/zer. htm
23. Уортман . соч. С. 119–121.
24. Богословский I. Материалы для биографии. Т. I. Л., 1940. С. 344–348.
25. Панегирическая литература петровского времени. М., 1979. С. 20–21.
26. Пыляев Петербург. Рассказы из былой жизни столицы. СПб., 1889.
27. Каганов -Петербург: образы пространства. М., 1995. С. 15–16.
28. Письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887.
29 Павленко абсолютизма в законодательстве ХУШ века // Абсолютизм в России. М., 1964. С. 389–427.
