Андрей
Иногда в самые горькие минуты моей жизни, в минуты отчаяния, я ловлю себя на желании уйти навсегда в неизвестную даль, но так, чтобы недооценившие меня по достоинству почувствовали тяжесть потери. И вдруг, вспоминаю, нет, ничего не выйдет, это - Андрей. Это его, моего удивительного брата, вот уже более сорока лет нет с нами, и до сих пор это воспринимается абсурдом. Он не хотел, чтобы о нём горевали, но так получилось. И не потому что он был молод всю свою жизнь, нет, дело в том, что он был более других значителен и талантлив.
Талант его был естественен легко воспринимался окружающими как воздух. Все так и знали, что он - главный. Его синие, яркие глаза, большая голова, покрытая непроходимыми рыжими кудрями, зажигательная улыбка, умение говорить быстро и легко практически на любую тему поражали слушателей.
- Я не знаю, что я в следующую минуту скажу.
Это его признание приоткрыло для меня завесу привычного долготерпеливого тугодумства, научило думать легко и быстро соображать, ориентируясь в сложной политической и научной литературе, постигая её постулаты, просто потому, что об этом читал и писал Андрей. Он всё это знал и понимал. Он, учёный, получивший Государственную премию ещё в те далёкие времена бессеребряников, когда это было значительнейшим событием в человеческой жизни.
Именно этот брат научил меня думать и говорить по иному, находить причинно-следственные связи. Он вместе со старшим братом Геной разрушили в моём детском сознании мещанско-бытовой комплекс и научили меня информативно оценивать ситуацию.
В детстве они занимались планерами, затем старший поступил в лётное училище, а золотой медалист Андрей в Ленинградский политехнический институт на кафедру ядерной физики. После окончания он занимался эффектом Мёсбауэра уже вместе с Геной, который закончил тот же институт.
Физические проблемы, тончайшие эксперименты, область непознаваемого и непознанного, чуждого предположениям и домыслам, не подтверждённым тончайшим и сложнейшим экспериментом, стихия бесконечного и удивительного познания сущностей от нас скрытых - всё это захватило моих братьев и составило содержание их молодой жизни и работы. Их приезд в Москву становился всегда событием № 1 в моей жизни.
- Ты, Наташка, будешь актрисой,- сказал Андрей, и я поняла-то, что никогда бы в жизни не отгадала со своей дикой, глубочайшей восприимчивостью к искусству- актрисой быть легко! Трудно быть учёным. И вся моя последующая жизнь не раз убеждала меня в существовании мышления, стоящего выше обыденного сознания, в котором существует искусство, понятное каждому в своих наипрекраснейших проявлениях.
Но, нет, мне уроки надо было делать самой, а актёром стал он. Несколько незначительных ролей сыгранных Андрюшей не сделали его знаменитым, вероятно потому, что он привык отдавать своей работе неизмеримо больший интеллектуальный потенциал, притягательный для немногих, и это было непостижимо для тех, кто его не любил. Но всё же его существование на экране - неизмеримая ценность для меня и Гены - оставило его вместе с нами на несколько мгновений, подаренных великим искусством.
Писать о его смерти мучительно трудно. Он умер зимой, на улице от разрыва сердца, по дороге из приёмного пункта стеклотары. Он, блокадный ребёнок 1941 года рождения, вывезенный вместе с матерью и братом освободительными войсками на «Большую Землю», будучи уже не в состоянии ходить, переживший голодную студенческую юность и гибельную любовь, умер от водки, не позволившей ему спуститься в обыденность, в реальность из идеального подвластного ему мира научных воззрений и идеализированных мечтаний о прекрасном, красивым синим взором не найдя ясного неба.
Бабушкин пирог, ещё не засунутый в печь, а оставленный подходить на протвине в кухне, из которой ушли все кроме нас с Андреем, кажется мне и сейчас бедным и незначительным, лишним, разделяющим нас с Андреем предметом.
- Наташка, ты ешь тесто, а я буду - варенье!
Я до сих пор не хочу этого варенья. Я всегда буду помнить его последний звонок перед Новым Годом в момент моего одиночества с ребёнком и без мужа, оставившего нас. Мой брат, худой до умопомрачения, задал мне свой последний вопрос:
-Наташа, ты хорошо живёшь?
-Я буду хорошо жить! Уже без захлестнувшей меня тогда беспредельной жалости и злобы на жизнь, разлучившую нас, в предчувствии его неминуемой гибели, говорю я ему в ответ.
Твоим совершенством природа бедна,
И мне не прогнуть, не смогу я одна.
Приливы тоски затопили мечты,
Всё будет прекрасно,
Но это - не ты!
