Ворона. В поисках цивилизации

Глава третья

Ворона. В поисках цивилизации.

Третий день на воде от предыдущих двух отличался исключительно погодой. Мы все так же пытались доплыть до первого своего ориентира, который бы помог нам привязаться, наконец, к карте, отношение к которой еще не было столь язвительным по сравнению с последними днями плавания, и понять, как же далеки мы от цели. Целью, кстати сказать, для нас был населенный пункт Угра (км так 40-50 после впадения Вороны в Угру) или Знаменка (еще на 50 км ниже по течению). Как уже упоминалось, ни до одного, ни до другого пункта мы так и не доплыли, как не доплыли до самой реки Угры. То, что мы дотуда не доплывем, становилось все яснее и яснее с каждым гребком, после которого, вместо населенного пункта Новое Азарово на левом берегу, который, судя по нашим мучениям, должен был нас встречать с оркестром и пионерами, показывался очередной завал, отдаляющий нас от конца маршрута, если не по расстоянию, то по времени. Новое Азарово все не показывалось и не показывалось. Впавший в нас справа приток существенной величины привел хранителя карты Платонова вообще в неописуемый восторг, так как ничего подобного на карте не значилось. Так что все было, как и в первые два дня. Кроме погоды. Погода в этот день была мерзкая. Вернее, с утра еще было ничего, но стоило нам поставить байдарки на воду, как начался мелкий и неприятный дождик, который не прекращался весь день, то усиливаясь, то затихая. К концу дня после очередного усиления он забыл затихнуть, и, плюнув на Новое Азарово, мы решили сделать еще одну стоянку в неизвестном нам месте. Стало очевидным, что дневки, на которую традиционно рассчитывает Сашин, беря с собой в поход футбольный мяч, не будет и на этот раз. Честно говоря, вообще еще было неизвестно, что будет в конце маршрута, так как даже найденный в качестве запасного варианта для окончания похода населенный пункт Большевицы внушал оптимизм о возможности выбраться оттуда исключительно из-за крупного автомобильного моста, который, если верить карте, должен был пролегать вблизи него.

Дневки. Научно-историческое отступление.

Дневка – это та же стоянка, только очень длинная. Чтобы счесть стоянку дневкой, необходимо провести на ней две ночи подряд и полный световой день между ними. Когда-то дневки были обязательным элементом байдарочного похода. Отдохнуть от трудов праведных, полежать на весеннем солнышке, подставляя под его лучи различные оголенные части тела, попинать мячик и иной спортивный инвентарь – что может быть приятнее. Считается, что на дневке ничего не делается. Напрасно. Помимо того же отдыха, полезного для подуставшего от весел организма, на дневке народ чинит байдарки, ловит рыбу и развивает свои физические кондиции путем организации спортивных мероприятий. Сначала о рыбалке. В понимании автора рыбалка неотделима от Валерика и Аркадия, которые, похоже, считают удочки частью байдарочного инвентаря. Отделима от них обычно рыба, которую настойчивые рыболовы безуспешно на протяжении всей новейшей истории пытаются поймать. Автору, при всей его трезвой памяти, не припоминается ни единого случая стыковки рыбы с их рыболовными снастями, состоящими обычно из скромной удочки. Хотя, говорят, кто-то все-таки ловил и поймал. Вот говорят, что в 1998 году на Тверце, избавившись, наконец, от назойливых Платоновых, сплавив их вниз по течению и пристав к мощной и разнородной компании, возглавляемой неким ветераном байдарочного стиля жизни по прозвищу Адмирал, нашим бойцам (Валерик, Кикнадзе, Бекаревич) удалось все-таки что-то поймать. Никто не помнит, что и сколько они там поймали, кроме них никто этой рыбы не видел даже отдаленно, но сам факт, что «что-то» они все-таки поймали, из их памяти совершенно неизгладим. Удивительным остается, как это им удалось сделать при том, что все более менее пригодные для ловли рыбы снасти были развешаны по кустам и запутаны уплывшей Мариной на предыдущей дневке. Марина, под недовольным взором владельца снастей Поля Бекаревича, гордо и одиноко уселась в тогда еще живую RZ, выехала на середину реки и стала с ужасной скоростью и амплитудой размахивать спиннингом, пытаясь забросить крючок ближе к дальнему берегу, под которым, по оценке знатоков, должна была быть рыба. В итоге Марина сначала зацепила крючок за бревно под совершенно противоположным берегом, а, после того, как ее муж слазил в холодную воду и освободил снасти от непрошеной добычи, в три приема поймала на крючок развесистое дерево, снять с которого ни крючки, ни леску уже не представлялось возможным. Бекаревич спиннинг отобрал, но было безнадежно поздно.

Пожалуй, улов на Тверце, пусть даже его никто и не видел, это единственный положительный результат за долгие годы походов. Та же уха, которую мы ели на Устье (1991) была сварена из откровенно снятой с чужого перемета щуки, и поэтому не считается. В нынешнем году за неимением рыбы, которую те же двое упорно пытались ловить, народ лакомился более легко ловимыми (просто собираемыми) беззубками, гордо почему-то называя их при этом мидиями. Назвать эти мидии лакомством или каким-то кулинарным изыском просто язык не поворачивается. Не поворачивается потому, что этот язык еще помнит вкус отдающих тиной и плохо жующихся резиновых сгустков с обильным вкраплением речного песка и прочей дряни, которая, как ни мой эти мидии, все равно будет присутствовать. Но, так как какое-никакое, но разнообразие в наш рацион эти мидии все-таки вносят, то часть путешественников проявляла невиданную активность при сборе этих несчастных представителей местного животного мира.

Теперь о спорте. Из спортивных мероприятий наиболее традиционным является, естественно, футбол. В силу не только его простоты и массовой доступности, но и нескончаемой энернии Сашина. В былые годы на прибрежных полянах заочно разыгрывались кубки СССР по футболу, решающие матчи футбольного первенства, а также редкий для советского, и уж совсем недоступный для российского футбола финал Кубка кубков с участием Киевского Динамо (Рессета, 1986). Как-то так по времени получалось, что наиболее важные футбольные матчи происходили в Москве и иных европейских городах в наше отсутствие у экранов телевизоров. По вине футбольных функционеров мы ежегодно лишались яркого зрелища. Приходилось устраивать это зрелище самим себе, хотя смотреть его удавалось единицам, так как участвующие в азарте и пылу борьбы носясь по поляне, все равно кроме вожделенного мяча и ворот противника ничего перед собой не видели. Упомянутый матч Киевского Динамо вообще прошел без зрителей, потому что все десять участников похода встали в футбольные ряды. Команду напротив, кажется, Атлетико из Мадрида, одели в тельняшки, которых набралось ровно пять штук по составу участников, само Динамо оделось попроще, и матч начался. Битва была долгой и упорной. В отличие от реального Киевского Динамо, к радости советских болельщиков завоевавшего почетный приз, местное Динамо тот матч проиграло, правда, по серии пенальти. Хотя вратарь Динамо – Леонтьев – совершал чудеса ловкости. К сожалению, нам не хватало не только зрителей, но и мальчиков, подающих мячи, улетевшие за пределы стадиона. Приходилось работать еще и за мальчиков. Внизу у реки ждала дежурная байдарка для сплава вдогонку мячу, выбиваемому в бесконечность чьей-либо мощной ногой.

Автору, к счастью, не довелось в походах сражаться на футбольном газоне с дядей Сережей Гусевым (относительно приносимых им обычно разрушений см. пролог), однако, он вспоминает не менее разрушительную и гораздо более коварную силу Ирины Головченко, в спортивном азарте сметающей на пути все, что не успело увернуться от ее корпуса и хватательных рук. За исключением Ирины дамам в байдарочном футболе обычно не везет. Их почему-то нещадно бьют мячом по лицу и вообще по голове. Настины воспоминания о Киржаче 1989 года вообще исчерпываются исключительно незабываемым участием в футбольном матче: «Белогуров мне со всей дури мячом по лицу зафинделил!». На этом настины воспоминания о том дне похода исчерпываются в силу несопоставимости по силе и яркости ощущений. В последнее время футбол изрядно поиссяк, скорее всего, из-за отсутствия тех же дневок. Последний матч на счет, т. е. не простое перепихивание мячика по поляне, на памяти автора состоялся на реке Нерль в 1997 году. Тогда в неравном бою то ли в финале Кубка России, то ли просто в очередном принципиальном матче регулярного чемпионата сошлись Спартак (Сашин, Леонтьев) и Локомотив (Платонов и позже подошедший Кикнадзе). Спартак тогда победил, что сильно огорчило Евгения, так как традиционно (без исключений) реальные матчи, дубликаты которых проводились в походе, заканчивались с точностью до наоборот. Долбание по мячу в прошлом году (Граничная, 1999) футболом назвать довольно трудно, так как мяч служил скорее средством согревания, чем тем, чем должен на самом деле.

Продолжая говорить о спорте, нельзя не упомянуть и некоторые околоспортивные мероприятия. Околоспортивным мероприятием на дневке является преферанс и иные карточные игры. Эти иные карточные игры весьма разнообразны. Когда-то в моде были игры под названиями «1000», «King», а также игра с непонятным названием Белот, правила которой были очень сложны и местами совершенно нелогичны. Игра Белот была подсмотрена и перенята у Подоляки (фамилия такая) и Леонова в 1985 на Всемирном фестивале молодежи и студентов, где большинство из нас честно отработало в самых разных ипостасях: от славных участников процедуры открытия и закрытия фестиваля на стадионе Лужники до скромных горничных. Карточные игры, особенно преферанс, в отличие от футбола могут состояться при любой погоде и практически любом освещении, тем более, что оно вполне может быть и искусственным. На Жиздре, например, во время одной из ночных игр осветителем в палатке работал Валерик, гонораром которому за этот непосильный труд служило обучение самой происходящей игре. Обучение происходило весьма своеобразно и порой к преферансу, как серьезной карточной игре, не имело никакого отношения. Так как играющим от Валерика, кроме освещения ничего не требовалось, на требования самого Валерика по обучению его правилам игры обычно следовали разнообразные отговорки. Особенно в ходу была следующая фраза: «Валерик, видишь эти карты? Запомни комбинацию. Она называется пас». Валерик с усилием напрягал память, пытаясь одновременно постичь логику игры, где огромное количество комбинаций почему-то называются одним словом. Так как игра затягивалась, а чаю было потреблено не один котелок, то сидящие на прикупе, в силу временной свободы, предоставленной им правилами игры, поочередно отлучались в лес по крайней необходимости, где были увлечены изучением вопроса, ложатся ли комары спать, и если да, то когда они это делают.

В жаркую же погоду на дневках чаще всего просто банально загорают. Лягут вверх пузом или обратной его стороной и лежат, греются на солнышке. Все чинно и благопристойно. Но и в это «занятие для бегемотов» тоже, оказывается, можно внести пусть небольшое, но разнообразие. В 1988 году (Уща) после преждевременного отбытия из похода единственной дамы (Настеньки) Анатолий Головченко с целью придачи телу максимально равномерного загара устроил прямо в центре поляны мини-нудистский пляж. (Это уже не первый случай в его карьере. На Рессете в 1986 году, когда дам в походе не было изначально, Мастер нудировал прямо в байдарке на плаву.) Вид лежащего и совершенно неодетого Толика неожиданно пробудил в группе товарищей немедленное желание размяться с футбольным мячом. Разминка состояла в том, что товарищи Толика встали вокруг него и стали перепасовывать друг другу мячик, стараясь по возможности точно и аккуратно уронить его именно на оголенные ягодицы, вызывающе маячившие в центре поляны. Толик долго не выдержал и вынужден был свернуть свой пляж уже через десять минут.

В последнее время дневки бывают скорее вынужденными, чем запланированными и заслуженными, отчего радости обычно не приносят. Выше была описана (см. отступление о традициях пьянства на воде) причина вынужденной дневки на реке Нерль (1997), прошлогодняя дневка вообще начинала наш поход, так как тогда иллюзии относительно 13-15 (см. первоисточник) еще не рассеялись. В 1995 году (Киржач) дневка произошла из-за чрезмерных темпов гребли и близящегося окончания маршрута. Дневка же 1998 года (Тверца) была напрочь испорчена теми же комарами и дискуссиями о пользе для организма польских грибов и о культуре исполнения отдельных песен Розенбаума (по итогам последней дискуссии, перешедшей в откровенный скандального характера разбор между Мариной и Бекаревичем, поутру Платоновы и свалили преждевременно из похода). Что касается до польских грибов, то это о том, как ушедший в лес Бекаревич притащил с собой уйму сомнительного вида грибов, которые он именовал польскими, что с точки зрения окружающих бросало тень на дружественную нам страну. Грибы синели на глазах, жутко расползались при приготовлении, и часть походников отказалась их употреблять в пищу, не советуя этого делать и остальным. Бекаревич обижался и требовал, чтобы ели все. Сомневающиеся возражали, есть по-прежнему отказывались, под тем предлогом, что «кто-то же должен бежать за скорой», но попытки спасти жизнь и здоровье жующих сомнительное месиво прекратили, т. е. перестали агитировать их бросить ложки и немедленно промыть желудки. Что удивительно, все остались живы.

Так что последним походом с приличной дневкой можно считать Устье (1991). Дневка на той реке была ознаменована активными и разнообразными спортивными мероприятиями: одновременно были замечены и даже зафиксированы на кинопленку такие игры как футбол, волейбол и теннис (почти большой) с поролоновым мячом, который (вместе с ракетками) так удачно в тот раз захватил Аркадий.

До этого явно выделяются походы аж с двумя дневками: Рессета (1986) и Граничная-Шлина (1990). Первая дневка на Граничной позволила желающим попробовать себя еще в одном виде спорта – городках. Какая-то железяка от неведомого нам трактора, найденная на стоянке, вполне заменяла биту, бросаемую вдаль по стоявшей на кучке дров пластиковой голове Буратино (найденной там же), и в один из бросков (Фатеев) едва не прибившей голову оператора (Платонов), не самым удачным образом расположившегося с кинокамерой рядом с Буратино с целью снять спортивный репортаж о соревнованиях. Сбить голову, т. е. показать себя знатным городошником, удалось редким единицам, кажется, только тому же Фатееву, который эффектно выбрасывал вдаль описанную выше железяку, сам при этом пролетая по заданной траектории вслед за битой добрые два-три метра. На этой же дневке, едва стемнело, девчонки (а их в тот раз было в изобилии – Настя, Ирина, Маша и Света Баскакова), совершили ритуальное сожжение какого-то чучела на берегу реки, а, попросту говоря, изобразили шабаш ведьм в полную и натуральную величину. Издалека это выглядело весьма впечатляюще, хотя и несколько жутковато. На следующей дневке того же похода при съемках фильма о наступлении немцев под Москвой оператор (тот же Платонов) все-таки получил по голове, к счастью уже не железякой, но достаточной для произведения эффекта палкой, брошенной Настенькой в камеру (по сюжету это был бросок гранаты партизанкой). Есть тому документальные доказательства. Снимаемый фильм задумывался как масштабное полотно о наступлении немцев под Москвой. Руководство сценарием взял на себя Аркадий. Съемочная группа успела отснять всего две сценки, когда на третьей привлеченная к съемкам Настенька едва не вывела из строя съемочный аппарат вместе с главным оператором и исполнителем одной из главных ролей. Фильм, к сожалению, так и не состоялся.

На Рессете (1986) первая дневка была использована для похода в народ (за молоком). Отправленные на поиски его Карпов и Мастер вернулись глубокой ночью (в отличие от последующего похода на Уще (1988) абсолютно трезвыми) с ведром молока, которое тут же было влито в десять алчущих ртов. Поход во время дневки в глушь лесов в поисках деревни и полагающегося в этой деревне молока был достаточно традиционным для времен ранних походов. Деревенское население с удовольствием делилось с пришедшими свежим молоком, беря в оплату совершенно небольшие даже для нас, тогдашних студентов, деньги, либо не беря вообще ничего, а иногда молоко выдавалось как оплата оказанной нашими гонцами помощи. Слова Карпова о ремонте патефона на Уще (1988) были совсем не голословными. Карпов и Мастер тогда действительно сумели починить старинный музыкальный агрегат, за что им не только выдали продуктов питания, но и накормили на месте, заодно влив в них на радостях добрый литр самогона, без которого хозяева отказывались отпускать так удачно зашедших непрошеных гостей. От поисков деревни на Рессете нас, еще накануне дневки, усиленно отговаривал местный егерь Попков, более подробный отчет о встрече с которым следует в одном из приложений далее. Карпов все пытался вытянуть из егеря данные о близлежащих по берегам реки деревушках, с целью прикупить молока и чего-нибудь поесть. Егерь страшно таращил глаза и рассказывал Диме о близлежащих, точнее кругомлежащих по берегам реки непроходимых болотах. Дима уверенно говорил, что болота – это все полная ерунда, главное знать, куда идти. В итоге егерь так ничего ценного Диме и не сообщил, закрыв дискуссию страшной фразой: «Забудьте, ребята. Тут во время войны вся 50-я армия потонула.» Тем не менее, на дневке, ближе к вечеру, уставшие от безделья Карпов и Мастер двинулись вглубь леса по случайно найденной на краю леса тропинке. Тропинка углублялась в лес, к ней по мере продвижения примыкали новые и новые тропинки, так что дорога стала уже более-менее отчетливо читаться, что вселяло в наших гонцов уверенность. Дорога действительно вывела их к небольшой деревушке в несколько изб. Уже в первой же избе им без лишних проблем налили полное ведро молока, и, видя, что сумерки уже наступают, гонцы решили не задерживаться и двинулись в обратный путь. Вот тут-то все и началось. Если по пути к деревне тропинки сливались в одну, то тут они, сами понимаете, наоборот, стали активно разделяться на множество совершенно одинаковых и все более мелких тропок, которые вели неизвестно куда, и некоторые из которых уже почти не читались в условиях надвигающейся ночи. Активность сидевших у костра иссякла еще вчерашним вечером, во время описанного уже концерта для конкурентов, поэтому на поляне была тишина, что не давало возможности Диме и Толику найти нас хотя бы на слух. Тропинки были весьма и весьма извилистыми, лес достаточно густым, так что свет костра разглядеть тоже было нереально. Путники были морально готовы заночевать в лесу. Ожидавшая их у костра часть коллектива была морально не готова выдвигаться в лес в поисках своих товарищей, потому что вообще не знала, где искать. Единственное, что можно было сделать, так это развести костер побольше, но запас дров вокруг был таким незначительным и непредставительным, что пионерского костра тоже сделать бы не удалось. В общем, хватит нагонять на Вас страху. Неизвестно как, но два гонца уже в первом часу ночи выбрались из леса. Причем сначала в глубине леса, куда всматривались ожидавшие, показался белый качающийся овал, который рос на глазах, а затем, когда, растущий овал успел нагнать на увидевших его небольшое количество страха, стало понятно, что это всего-навсего светящееся в свете звезд молоко в ведре, которое несли попеременно наши товарищи, счастливые от удачного возвращения.

Одна из дневок (уже ранее вскользь упомянутая), была полностью посвящена общению с массами, многочисленно проплывавшими мимо нашей стоянки на различных плавсредствах, которыми в тот год просто кишела река (Киржач, 1989). Так как накануне состоялся любимейший праздник майских байдарочников – первое мая, то для начала на берегу состоялась праздничная демонстрация нетрудящихся в связи с праздником их трудящихся на веслах коллег. Группа товарищей в шинелях под вокальное исполнение различных бравурных маршей фланировало по высокому берегу ввиду проплывавших мимо байдарок. Звучали здравицы, лозунги и призывы, среди которых традиционно выделялся фроловский фальцет «Нет проискам экстремистов Израиля». По завершении демонстрации началась культурная программа, в которой Фролов исполнял что-нибудь из популярных ритмов современной советской эстрады, а Сашин изображал собой живой видеоклип, которыми тогда еще так бедно было наше телевидение, на исполняемую тему. (Наиболее памятным было исполнение хита «А чукча в чуме ждет рассвета», где Сашин в наскоро сооруженном из весел вигваме исполнял как раз роль ожидающего.) Затем, завершив культурную программу, Фролов приступил к общению с народом. Его один и тот же вопрос, обращенный ко всем без исключения плывущим мимо («Не видать ли Красной Армии») привычно оставался без ответа, хотя некоторые сушили весла и переспрашивали, надеясь найти второй смысл в задаваемом вопросе. Что думали о экстравагантном шуме с берега остальные проплывающие было вовсе нетрудно понять по их лицам. Парад, культурная программа и опрос населения завершились лихим купанием трех совершенно неодетых мужчин, с криком и высоким поднятием коленок, подбежавших к берегу и взлетевших над рекой. Поднятая от их падения волна едва не перевернула экипаж, как раз выплывшей из-за поворота Таймени, двое более старших члена экипажа которой (родители) смотрели на происходящее с явным неудовольствием, тогда как третий член экипажа,

Затем Фролов приступил к общению с народом…

девочка лет 12-13 с явным интересом и понятным любопытством взирала на три голых мужских тела, парящих над водной гладью. Родители налегли на весла, и байдарка стремительно скрылась за углом, так что новые познания девочки в определенной области на основе визуальных впечатлений оказались не совсем полными.

Дневка на Уще (все тот же 1988) была отчасти посвящена наблюдению мечущейся по окружающим озерам байдарки с тремя энтузиастами, пытавшимися выбраться на выход. Несколько раз в течение светового дня они проплывали мимо нас, каждый раз все более и более удрученные, пока, наконец, под дружное совместное ругательство друг на друга, а заодно на все эти треклятые озера, не затихли за ближайшим островом. Накануне такими же метаниями был отмечен и наш коллектив. Группа озер, которыми заканчивался маршрут, раскинулась на такой большой территории и в таком разнообразии малых и больших озер с протоками и островами, что найти вытекавшую из одного из озер реку, куда согласно описанию маршрута необходимо было попасть, без карты и самого описания было совершенно невозможно. Поплутав пару часов, мы узрели расщепляющую берег одного из озер водную магистраль. С огромным приливом энтузиазма мы устремились на эту магистраль с тем, чтобы, пройдя по ней пару сотен метров, снова выплыть в озеро, откуда мы начинали наши метания эти пару часов назад. Поняв, что с ходу эти озера не пройти, мы решили разбить лагерь на берегу и уточнить сведения в ближайшем населенном пункте, тем более что местность была очень живописна. Потому наблюдения за метанием гораздо более целеустремленного коллектива приносили некоторое моральное удовлетворение, особенно после указанных выше банки селедочки под Сибирскую водочку. Более целеустремленным этот коллектив назван потому, что первый раз они проплыли мимо нашей стоянки, еще когда мы только чистили картошку, принесенную Карповым и Мастером из деревни, а последний раз неутомимая байдарка была замечена не менее, чем шесть часов спустя, когда сытые и довольные мы возлегали на берегу, глядя вдаль. Проплывая мимо нас в последний раз один из членов экипажа задумал было задать нам вопрос, но, узнав в нас тех самых, кто еще утром советовал ему не метаться, а сходить в деревню и там все узнать, спрашивать ничего у нас не стал, а только долго и грязно ругался на эти озера.

Величайшая же из дневок, освященная днем рождения Сашина с открытием памятника одноименному товарищу, в горделивой позе стоящему одной ногой на земле, а другой – на мяче, скрестив руки на груди, была на Угре-2 (1985). Культурная программа включала в себя пламенную речь Комиссара (Фролов), при общем одобрении собравшихся переименовавшего соседнее село Нижние Козлы в город Верхнесашинск, торжественное сдергивание полиэтилена с памятника, до сей поры его укрывавшего, военный парад подручными силами и средствами, торжественную смену караула, возложение пионерами цветов к памятнику и привычную праздничную демонстрацию счастливых трудящихся. Остается добавить, что в роли памятника мужественно выступил сам именинник.

… переименовал Нижние Козлы в Верхнесашинск…

На следующий год, на Рессете (1986), на гораздо более скромной церемонии тому же имениннику была в подарок от восторженных граждан и почитателей творчества вручена книга «Справочник водолаза», особо изысканные фрагменты коей про «спасательный конец», который надо было «надежно закрепить между ног», были немедленно прочитаны под всеобщий хохот. В культурную программу, посвященную данному событию, опять же вошло открытие памятника. На этот раз в качестве разнообразия памятник был женщине, той самой женщине с веслом, символизирующей то ли всю советскую культуру, в экстазе застывшую в честь Сашина, то ли квинтэссенцию женщины в байдарочном походе. За неимением дам в данном походе роль женщины искусно выполнил Валерик, одетый в тельняшку, под которую в район предполагаемого бюста были помещены две банки тушенки для имитации округлостей, обычно отличающих женщину с веслом от мужчины. Весло было настоящее.

Когда-то на дневках варили компот из сухофруктов, если к тому времени его не успевали съесть всухую. И вообще питание на дневках было трехразовым, хоть и по несколько облегченной программе. Эх, хочется дневки, черт побери.

Ворона. В поисках цивилизации (продолжение).

Место стоянки было препакостное (отдельным товарищам оно вполне обоснованно напомнило последнюю стоянку на Щеберице (1987), где мы стояли чуть ли не в яме; хотя что там «чуть ли», прямо в яме и стояли, причем яма была с водой, так как туда стекал весь непрекращающийся уже вторые сутки дождь). С учетом погоды потребление еды и чая было скорым. Чай, кстати, к тому времени быстрыми темпами истощался из-за очередной нестыковки раскладки и ответственного за покупку чая в этом походе, поэтому сначала потихоньку, а затем все активнее и активнее стал дополняться и замещаться подножным кормом – смородиной, мятой и мелиссой. (В конце похода мы просто пили отвар из этих замечательных трав, и сказать по правде, этот отвар был отнюдь не хуже привычного чая, а, с учетом дикости окружающих мест, гораздо более соответствовал ситуации и был вполне и очень). Сахар тоже непонятным образом успел ополовиниться, потому что та же раскладка не учла коллективного аппетита и отсутствия умеренности в потреблении сладостей, поэтому в отношении его был введен строжайший контроль потребления, доходивший порой до абсурда, т. е. до поштучной выдачи пайки сахара в расчете на человекокружку. Кофе, правда, у нас еще оставался, но его почему-то потребляли только утром. По завершении скорой трапезы почти сразу же и незаметно кончился дождь. (Некто Коробань, в силу образования ближе нас всех стоящий к метеорологии, по аналогии и в противовес прошлому году смело назвал произошедшее «банальным теплым фронтом», несмотря на недоверчивый хохот и поеживание непосвященных в тайны движения воздушных и дождевых масс.) Массы же (не воздушные, а самые что ни на есть людские), приступили к сушке вещей. Сушка вещей в походной ситуации, как правило, обычно переходит в жарку отдельных их составляющих, потому что меры в этом процессе обычно никто не знает и знать не хочет несмотря на многочисленный печальный опыт. На этот раз была очередь поджариться Сашинскому рюкзаку. Причем сам рюкзак не то чтобы поджарился, скорее он, по примеру сапог Кикнадзе, оплавился, перетекши в иную форму. Внутри же рюкзака, в одном из его кармашков безнадежно погибла Настина косметичка, которая тоже, конечно, не оплавилась, но то единое, разноцветное и разнопахнущее, во что превратилось ее содержимое после активного прогревания было достойно рекламного ролика в части «Вот что бывает с обычной косметикой, тогда как наша…».

Возможно на этой стоянке состоялся памятный диалог между Мариной и Таней о наличии дна в палатке Коробаня, где Таня была одной из проживающих. Спровоцированная Аркадием, который является для Тани (да и для нас всех тоже, чего греха таить) непререкаемым авторитетом, Таня уверяла Марину в том, что в их палатке дно просто-напросто отсутствует. Ну вот нет дна в палатке, и все тут. На недоверчивый интерес Марины Таня уверенно заявила «Ну да, мы пенки прямо на землю кладем». «Как на землю?» – вытаращила глаза Марина. «Ну вот так, на землю, - продолжала уверенно стоять на своем Татьяна. – Правда, Аркаша?» Таня взглядом поискала на поляне мужа, который пять минут назад как раз и убедил ее в отсутствии дна, но не нашла. На что Марина человек опытный, но усомнилась в своих познаниях вариантов установки палатки, пошла проверять, тем более, что палатка – Коробаня, а мало ли на какие экстремальные подвиги был способен Сергей после многочисленных экспедиций. Ну как же: есть дно, вот оно, как не быть. И Таня, пожимая от удивления плечами, была вынуждена признать, что дно есть. И только Аркадий продолжал загадочно улыбаться, прячась за деревом. Что касается Аркадия, то это бесспорный авторитет в наших кругах. Уж если он что сказал, так это так оно и есть, даже если этого и нет и в природе быть не может. Ну как было Тане не поверить такому уважаемому человеку, тем более, что это собственный муж.

О погоде. Научно-истерическое отступление.

Что-то случилось с погодой, дорогие мои. Что-то определенно нехорошее с ней случилось. В последние годы стало уже доброй традицией «отгонять лед от берега», как образно выражаются некоторые товарищи, которые, правда, в принципе к походам относятся очень скептически. Конечно, после прошлогоднего «несмотря ни на что», нам уже плевать, на что смотреть и что от берега отгонять. Но, честно признаемся, хочется же нам тепла, не того душевного тепла, которого у нас друг к другу в избытке, что нас и спасает и в походах, и в этой жизни вообще, а банального природного тепла, хотя бы на уровне 13-15, но строго по Цельсию, в крайнем случае по Реомюру (и это лучше ночью, а днем хорошо бы еще с десяток градусов накинуть). Но вот что-то не получается у нас с погодой. Мы и так, и эдак, а она все никак. С болью в сердце вспоминаются в былые годы оголенные торсы, загорелые рожи, купание на берегу и просто веселое побрызгивание друг на друга на плаву. Где все это, спрашивает автор неизвестно кого, где? И нет ему ответа, ибо… Возобновив традиции

… Аркадий является непререкаемым авторитетом.

плавания в 1995 году, попав в первый же поход в снег и ночные заморозки, сама по себе, с целью недопущения пессимизма в своих рядах, родилась теория чередования холода-тепла (по аналогии с известной политической теорией российского государственного устройства по принципу чередования «лысый-волосатый», нарушенной в настоящем году, хотя время еще есть, волосы могут успеть поредеть к концу срока). Если же следующий, 1996 год еще подтверждал эту теорию, 1998 год выпал из нее по причине плавания в середине августа (где, помимо тридцати градусов, были полчища злых комаров, сводивших на нет удовольствие от тепла, точнее жары), то нынешний 2000 год опроверг эту теорию напрочь. Можно, конечно, вспомнить оголенные торсы отдельных товарищей на берегу во время поедания очередной порции колбасы, или тоже не совсем одетый и покрытый мурашками торс Кикнадзе на воде, но разве это то, что мы имели в виду? Это после прошлого года нам казалось очень и очень тепло, а на самом-то деле… А еще твердят о глобальном потеплении. Где оно, это ваше потепление, спрашивается? Где? И пока его нет, что нам с этой погодой делать? А? Кто посоветует?

Ворона. В поисках города-призрака.

Ну не то, чтобы города, но села-призрака в поисках мы находились уже четвертые сутки. Левый берег, на котором должно было находиться село Новое Азарово, был низким и болотистым, что, по мнению географа Коробаня указывало на принципиальное отсутствие, даже отсутствие самой возможности присутствия каких бы то ни было населенных пунктов. Новое Азарово должно было открывать череду из четырех маленьких сел, за которые мы хотели уплыть еще на второй день плавания, а его, несмотря на то, что уже четвертый день подходил к концу, все не было и не было. Погода баловала, действительно прошел банальный теплый фронт (хотя для последних походов отнюдь не банальное явление), по небу лениво бежали кучевые облака, которые, по словам того же предсказателя метеорологических явлений, указывали на долгосрочный характер хорошей погоды. Появление кучевых облаков Сергей Коробань приветствовал радостной фразой, тут же вошедшей в обиход: «О! Кучевочка пошла!» После попадания в банальный теплый фронт мнение Коробаня по этим вопросам сильно уважалось, и все в отношении температуры окружающей среды находились в благодушном настроении. Однако отсутствие Нового Азарово, первого ориентира на этой непонятной реке, сильно портило общую картину. В качестве запасного выхода уже рассматривались даже не только Большевицы, но абстрактное явление, обозначенное на карте как АТФ с проходящими мимо этого или этой АТФ дорогой и мостом. Впоследствии, уже на другой день, этот мост предстал перед нашим изумленным взором огромной сгоревшей деревянной вилкой, воткнутой в берег, и подпертой другой, не менее деревянной, и еще более сгоревшей вилкой. Что же такое был или была, а может было, это самое АТФ, так и осталось неразрешенной загадкой.

Ориентиры. Научно-историческое отступление.

Во-первых, не путать с ориентацией, а то фантазии могут далеко Вас завести. Во-вторых, ориентиры – это что угодно, что можно однозначно и безошибочно соотнести с картой местности, если она у Вас есть, т. е., как говорят специалисты, привязаться к карте.

Ориентиры в походе жизненно необходимы. Хотя бы для того, чтобы знать, что маршрут уже кончился и дальше плыть не надо (как уже описанный выше неожиданный мост трассы Москва – Нижний Новгород, возникший перед нами на Киржаче в 1995 году задолго до окончания всего лишь второго дня похода). Ориентиры также удобны тем, что можно понять (не всегда, правда) как долго еще будет нас бедных носить по этой реке. В данном случае, имеется в виду с Вороной, это носило важный психологический характер. Четвертый день в непролазных дебрях, незнамо где, незнамо как, а тут еще и незнамо сколько. Вспоминался замечательный советский фильм «Город Зеро» с его классической фразой «Вам никогда не уехать из этого города». Поэтому сравнение того участка реки, который по карте мы еще не прошли до конца, именно не прошли, ибо конец участка должен был знаменоваться этим самым Новым Азарово, с оставшимся маршрутом до того места, откуда хоть как-то реально было выбраться, оптимизма в нас не вселяло. Для моральной поддержки нужен был этот самый первый ориентир.

Лучшими ориентирами следует считать железнодорожные мосты (которые, как правило, выглядят пристойно, в отличие от автомобильных, особенно областного значения, которые в жизни могут быть чем угодно, а могут и вообще не быть) и крупные населенные пункты.

В 1985 году, на реке Жиздра, народ с остервенением несколько дней греб к железнодорожному мосту через одноименную реку, обозначенному на карте буквально за углом. Это самое «за углом» случилось чуть ли не на четвертый день похода, зато запечатлено в памяти народной хитом «железнодорожное полотно». Хит на самом деле знаменует ту бескрайнюю радость, которую ощущает байдарочник при встрече с давно и уже почти безнадежно желанным ориентиром. Кстати, до этого моста доплыли далеко не все. Часть по пути вынуждена была вернуться в Москву в связи с наступающим фестивалем, так и не увидев предмета своего долгого стремления, и, похоже, так и не веря в реальность его существования. По пути к этому мосту на вопрос как проплыть на Москву, случившийся рядом рыбак, немного подумав и покрутив головой по сторонам, ответил: «Прямо, и главное никуда не сворачивать». С учетом того, что максимальный прямой участок на реке в тот момент не превышал тридцати метров, после чего река изгалялась на все 180-270 градусов, ответ был как нельзя кстати. Повторно и не менее упорно к ж/д мосту массы продвигались на Малом Киржаче в 1986 году. Запланированное заплытие за мост на первые же сутки похода в итоге свелось к преодолению ориентира в самый последний день похода, из-за чего пришлось отменить дневку и заменить пункт возвращения.

На этом самом мосту мы расстались с Сашиным, который, сославшись на крайнюю необходимость немедленно отбыть в Москву, тут же туда и отбыл, скатившись с косогора вместе с рюкзаком в поисках попутной машины. Перед прощанием с Сашиным коллектив, безумно радуясь встрече с долгожданным мостом, излазил этот мост и снаружи и изнутри, и даже сформировал красочную композицию из себя для совершения торжественной фотографии. Уж не помню почему, но эта фотография должна была символизировать банду на большой (в данном случае – железной) дороге. Эффектно стоящая впереди Ася отвечала за образ атаманши, человек с картой, естественно, являлся советником, остальные просто и скромно изображали рядовых разбойников.

Это было не первое выбытие из личного состава в этом походе. После первого дня сплава, оценив реально пройденное за день расстояние и приблизительную длину оставшегося маршрута, от коллектива откололся Мастер. Выйдя утром из палатки, он зорким глазом узрел вдали строение, от которого мы отплыли накануне утром, и, наскоро попрощавшись, удалился. Досрочный уход Мастера, в принципе, планировался, но лишь спустя два-три дня сплава, когда мы минуем город Киржач. В итоге в городе Киржач поздним вечером мы лишь завершили наше семидневное скитание, так что Мастер был прав, так как на вторые-третьи сутки мы бы утащили его в такую глухомань, откуда проселочными дорогами уже не выбраться, из-за отсутствия таковых.

Населенные пункты же хороши своим населением, которое может ответить на отдельные вопросы, продать продуктов в местном магазине и в особо отдельных случаях попарить в баньке (единственный особо отдельный случай). Это, конечно, в том случае, если населенный пункт присутствует на отведенном ему картой месте.

Лучше всего, когда ориентиры нарисованы довольно подробно или еще того лучше имеется пресловутая карта местности. По памяти тоже можно ориентироваться, но она, бывает, подводит. На Уще (1988) без карты и хотя бы приблизительного описания маршрута было довольно интересно уже в первый же день сплава скитаться по многочисленным местным озерам в поисках места, откуда река все-таки изволит вытекать. Иногда память Капитана, который нас завлек на эту замечательную реку, освоенную им в глубоком юношестве, давала потрясающие вспышки «О! Здесь мы точно тогда не были». И мы усиленно начинали искать выход из озера в другом месте. Притоки являются ориентирами слабыми и спорными – мало ли чего втекает. Вот, когда сам втекаешь во что-то, это надежный и хороший ориентир.

Ориентир…

Ворона. Первые камни и первый ориентир.

Случилось так, что первым ориентиром стал все-таки мост. Что удивительно, достаточно целый. Пройти под ним не было никакой возможности, так что обносить мост пришлось всем без исключения. Естественно, что никакого моста возле искомого Нового Азарово и быть не собиралось, но, с учетом впадения прямо перед мостом в нас какого-то правого притока, (имевшегося на карте как раз перед мостом) и наступившего затем населенного пункта (третьего из четырех предполагавшихся), который тоже значился на карте как раз у моста, мы поняли, что Нового Азарово не будет. Как не будет и Старого Азарово, исчезнувшего прямо на впавшем в нас притоке. Оба этих Азарово (и стар, и млад) так и остались деревнями-призраками. Деревня, которую нам удалось настичь, называлась Нележ по имени притока Нележка. Конечно, не было ни одного указателя или другого прямого признака с надписью «Нележ». По крайней мере, мы себя убедили в том, что так оно и есть (оно – то есть Нележ), потому что ничего другого на карте быть уже не могло. Деревня предстала несколькими заколоченными домами, одним на первый взгляд живым, т. е. отсвечивающим уцелевшим стеклом, и далеким собачьим лаем в отсутствие видимости самих собак. Людей не было. Не было даже их следов, кроме заколоченных домов. Естественно, что ни о каком магазине речи и быть не могло. Мечты о пополнении запасов чая или сахара растаяли как тот же сахар. Зафиксировав свое присутствие на ориентире, т. е. поболтав ногами сидя на мосту, мы двинулись дальше, достигать последнюю из четырех деревень – Городечню, чтобы, зайдя за нее, встать на ночлег.

Наше продвижение к тому времени осложнялось легкой притопленностью байдарки Олега. Вся штука в том, что прямо перед мостом начались перекаты, сопровождавшие нас потом почти до самого конца похода. Первые камни как всегда появляются неожиданно. Особенно неожиданно (и, ой как радостно!) было видеть эти камушки (тогда еще совсем редкие и единичные) после многочисленных и предельно надоевших завалов и обносов. Олег, который уже четвертый год подряд обещает проклеить свою Таймень, на первых же камушках протерся по стрингерам и потек. Вычерпывание Таней воды из байдарки осуществлялось гораздо спокойнее темпов ее (воды) поступления, и байдарка медленно, но верно приближалась ко дну, которое, судя по участившимся камням, было совсем недалеко. Олег скромно предложил плюнуть на эту Городечню, тем более что он со своим экипажем с учетом темпов погружения все равно не планировал доплыть туда без продолжительной остановки и проклейки. Олега всячески уговаривали потерпеть, рисуя ему красочные картины городеченского магазина с его ломящимися от припасов полками, а также напоминали, что стоять вблизи населенного пункта – ой, как нехорошо. Олег продолжал настаивать на своем. Когда он приступил к откровенным провокациям о том, что неминуемая гибель его экипажа будет на нашей совести, нам пришлось встать и разбить лагерь без Городечни, ибо наша совесть была не готова принять такой груз ответственности. Искомую же Городечню мы увидели на следующий день, проплывая мимо ее немногочисленных и еще более наглухо заколоченных покосившихся домишек.

Препятствия на воде.

Научно-историческое отступление.

Часть вторая. Камни и колья.

Камни и колья выведены в отдельную категорию препятствия из-за того, что в отличие от завалов и мостов они находятся непосредственно в воде. Колья, конечно, можно отнести куда-нибудь еще, так как они это суть утонувший или еще не всплывший завал, но все-таки, с нашей точки зрения, такое объединение оправданно, так как это препятствия, находящиеся по большей части под водой (хотя камни иногда вылезают над поверхностью реки и тоже хорошей жизни не сулят). Препятствия с камнями можно условно разделить на пороги и перекаты. Как это деление происходит на самом деле, или как его производят профессионалы (спортсмены) и ученые деятели, автору неизвестно. Поэтому в данном случае, так как настоящая книга не является сильно научной, оное деление предлагается провести исключительно по психологическому восприятию препятствия проходящими его, и сулящей камнями угрозе здоровью и амуниции указанных проходящих. Единственным существенным отличием сам автор видит глубину водной магистрали под килем – в порогах она существенна, на перекатах практически отсутствует. Хотя, судя по этимологии слова, порог, скорее всего, обозначает просто перепад высоты, т. е. уровня воды.

В нашем случае под порогами подразумевается то, что мы имели несчастье лицезреть и преодолевать на Щеберице-Цыновле в 1987 году. Характерные приметы порогов: волны, бурление, скорость потока, от которой были не в состоянии отгрести веслами трое взрослых мужчин, коих плющило и колбасило (причем, не в современном абстрактном понимании, возникшем из молодежного сленга, а самым натуральным образом – плющило и колбасило об камни и бревна). Кроме выпученных глаз, вредного для здоровья количества адреналина, мокрых вещей и загубленных байдарок ждать от порога ничего не приходится. Перекаты же, наоборот, прелестны. Адреналина лишь необходимое количество, вещи, если и промокнут, то уж не утонут и не будут унесены волной, байдарка не поломается, а всего-навсего перевернется, ноги-руки будут целы. И еще представляется автору, что пороги совсем не предназначены для байдарок – это удел катамаранов и отдельно взятых каяков. Но, увы, это из другой области времяпрепровождения, поэтому пороги и перекаты здесь рассматриваются только с точки зрения привычной и любимой байдарки.

Перекаты мы любим (автору почему-то так кажется), пороги, после однократного прохождения маршрута с не самыми сложными и мерзкими из них, что-то не очень, если не сказать совсем не. Различие в восприятии и отношении к порогам – перекатам опять же находится на водоразделе «спортсмен – чайник». Порогам обычно (хотя, что значит обычно, – опыт то у нас невелик) сопутствуют перевороты, более известные в народе как оверкили. На той же Щеберице-Цыновле единственным экипажем, избежавшем оверкиля был экипаж Сумкин-Сумкина, который бережно доставлялся ее штурманом, боцманом и капитаном в одном лице от берега к берегу безо всяких приключений. В то время, как три остальные байдарки, включая неповоротливый и совершенно неуместный в условиях порогов Салют, мотало по всему руслу от берега к берегу, и только от воли случая зависело, куда в следующий раз вынесет волна безвольные суда, Сумкин спокойно маневрировал своей видавшей виды двухместной Тайменью и бережно уводил свой экипаж от бурных приветствий чересчур кровожадной в тот год реки. После этого похода Сумкин и ушел от нас в большой спорт, то есть туда, где подобные реки – правило, а не леденящее душу и память исключение. Все остальные экипажи в описываемый год (1987), за исключением одного человека, успевшего уехать из похода с группой ранее тонувших, также не избежали участи купания. Уехавшим был Сашин, байдарку которого, оставленную по наследству Мастеру вкупе с Кикнадзе и Платоновым, те лихо в первый же день напороли на кол диаметром около десяти сантиметров, а на следующий день вообще утопили напрочь, развесив свои тела по соседнему бревну и прилагающимся к нему кустам. За вычетом Сашина и пары Сумкиных, остальные участники похода пережили в среднем по два оверкиля на тело, причем в далеких от курортных условиях: снег по берегам, температура окружающей среды недалеко от нуля, а последние три дня – непрекращающийся дождь и практически в полном составе мокрая амуниция, включая спальник.

В историческом разрезе первым оверкилем в наших кругах можно считать переворот, на ровном месте совершенный вблизи Можайска (1984) в полном отсутствии байдарочного похода. Взятая в качестве легкого прогулочного катера для желающих просто покататься по водохранилищу, байдарка Сумкина с явным удовольствием перевернулась, когда в нее уселся разношерстный коллектив из Сумкина, Светика и Валерика, причем Сумкин и в тот раз загадочно умудрился вернуться сухим. Веселым переворотом завершилась попытка уклониться от столкновения с мостом экипажа Сумкин-Илюша-Сашин, когда они на всем ходу влетели на торчащий выше уровня воды камень и мгновенно отстрелились из байдарки (Москва-река, 1985). Топор, поддерживаемый сильным течением, продержался на плаву более десяти метров, после чего все-таки булькнул кингстонами, да и ко дну пошел. Гитара Сашина держалась гораздо дольше, так как обладала изрядной плавучестью, Сашин помимо плавучести обладал еще и способностью самостоятельно передвигаться, поэтому стремглав пустился вплавь за своим любимым инструментом, долго и упорно боролся со струей, но догнал таки, и спас свой инструмент, от которого в составе нынешней гитары уже почти ничего нет.

Наиболее веселыми (для окружающих, естественно), являются оверкили по причине разгильдяйства. Один из наиболее характерных примеров описан в прошлогоднем опусе, другой – в этом (переворот Марины и Платонова на мели на Киржаче в 1995), близкий к ним случился все на той же Щеберице (пока еще было весело). Экипаж Фролов-Платонов-Капитан в ожидании переворота Карпова и Фатеева, застрявшего на камнях, весело давал советы и язвил по полной программе, головы экипажа были повернуты назад, чтобы успеть лично зафиксировать переворот товарищей, но в итоге их Салют сам врезался бортом в лежащее поперек реки дерево и перевернулся, двинув напоследок кормой по голове успевшего вынырнуть Фролова. А товарищи после титанических усилий успешно слезли с камней сухими и здоровыми. Самым смелым (правда, вынужденным) прохождением подобного рода препятствий без последующего оверкиля является марш-бросок того же Фролова на носу байдарки без весел и без очков (все та же Щеберица 1987). (Подробнее об этом – в отступлении «Долгая песнь о Мамоновщине»).

Совсем иным видом препятствий являются колья. Столкновения с ними обычно приводят к проколам и если не одномоментным, то постепенным погружениям в пучину вод, если вами не предприняты ответные меры по борьбе с пробоиной. Самым замечательным был прокол (точнее – пропор) на реке Жиздра, когда три добрых (дюжих) молодца (Карпов-Мастер-Саид) в порыве страсти налетели на мощнейший дрын, пропоров себе метр двадцать дыры в прокатной шкуре, а заодно и штаны Саида (Игорь Кочергин), совершавшего свой первый и, увы, последний поход на байдарках в нашем коллективе. Три богатыря спешили доплыть до последней стоянки и отбыть с нее в Москву, даже успели попрощаться с остальными, так как никто не думал, что их можно догнать или даже хоть немного приблизиться к ним. Трио, с совокупной силой которых не сможет сравниться вся совокупная сила более многочисленных остальных членов коллектива, развило крейсерскую скорость, но благодаря дрыну, непонятным образом торчащему посреди русла, искомая последняя стоянка нашла их сама. Погружение было моментальным и (за исключением Саида с пропоротыми штанами, заодно поцарапавшим себе об дрын задницу и радостно и удивленно всем ее (царапину) впоследствии демонстрировавшим) безболезненным. Вплывшие за поворот товарищи застали богатырей стоящими по грудь в воде с веслами наперевес и пытающимися понять причину столь неудобного своего положения. Самой большой проблемой было впоследствии сдать вышеуказанную байдарку обратно в прокат, желательно без последствий для скромной студенческой стипендии.

Отдельно стоящим в этом ряду (рядом с кольями) препятствием является банальный по профилю, но далеко не банальный по месту нахождения металлический швеллер, на который Мастер умудрился посадить свою байдарку вместе с женой. (Граничная-Шлина, 1990) Заметив, что все байдарки плавно продвигаются мимо него вниз по течению, только он один почему-то стоит посредине реки ни туда ни сюда, Мастер посмотрел за борт и увидел швеллер, вертикально впившийся ему в борт. Вместо того, чтобы подождать спешащих на помощь товарищей, Мастер попытался сползти с швеллера самостоятельно. Должной точки опоры у него не было, поэтому попытка снять байдарку с швеллера привела к вхождению металлического элемента внутрь снимаемой с него байдарки, после чего затопленное судно с трудом и кое-где по частям было оттранспортировано к берегу. Пробитая металлом до момента получения пробоины байдарка была гордостью Вити Козлова, который ее еще ни разу не пропарывал, несмотря на различные передряги, в которые она попадала. Витя с любовью относился к своему судну, поэтому в самом начале похода доверил его самому надежному, по его мнению, человеку в нашем коллективе – Толику Головченко. Мастер, пожалуй, действительно являлся тогда самым аккуратным из нас в прохождении препятствий, но то ли присутствие жены расслабило (а, учтите, что в момент похода, у них продолжался медовый месяц), то ли звезды так (или, наоборот, не так) указали, но случилось именно то, что случилось.

Когда перекаты на низкой воде (т. е. обычно летом, не в сезон) слишком обширно и высоко выступают над водой (или неглубоко под ней находятся), то это природное явление называется мелью, и вам приходится выполнять роль бурлака, таща за собой и самое байдарку, и находящихся в ней товарищей, которым по какой-либо причине лениво из нее выползать. Особо изящно роль бурлака на Валдайке (1988) исполнял дядя Сережа (Гусев), рассекая в выцветших, но от того не менее великолепных семейных трусах Валдайскую возвышенность. Компаньоны, бессовестно сидевшие в самой байдарке, всячески подбадривали его, хвалили его силу и мужество, но своих мест старались в байдарке старались по возможности не покидать. «Ну ты же можешь», обычно отвечали они Сереге на его просьбу покинуть борт. Вот в таком трудовом порыве дядя Сережа умудрился еще и воплотить в жизнь заветную мечту некоторых своих товарищей. Не снижая скорости, не переставая украшать собой и предметами своего туалета окружающую природу с ее чисто Левитановским пейзажем, он резким движением руки сумел поймать плывшего мимо налима, (не кого-нибудь, а именно налима, товарищи!) который был настолько ошарашен таким исходом дела, что даже забыл (как это у них принято) пытаться выскользнуть из руки поймавшего его бурлака.

Отдельно и коротко скажем здесь о мелях. В принципе садиться на мели достаточно безопасно, фактически независимо от силы течения и дальности берега, главное себя на них прилично вести, т. е. не дергаться, не пытаться ползти брюхом байдарки по острым камням, обычно составляющим среднестатистическую мель, отталкиваясь веслами от дна реки, или просто синхронно совершая возвратно-поступательные движения телами внутри байдарки. Лучше честно вылезти и провести или протолкать севшую на мель байдарку снаружи. Помимо той причины, что нет воды, потому что «не сезон» на мель можно также сесть, как срезая крутой поворот на мелководной реке, так и просто срезая, что в изобилии было на Рессете, когда русло было неизвестно где, поэтому как ни плывешь, а все равно срезаешь. Мель также может быть ледяная. На Щеберице экипаж Фролов-Платонов-Капитан, двигаясь задом-наперед, т. е. выбираясь из завала, куда затащило их неуклюжий Салют, посадил корму байдарки на кромку льда, бывшего в пяти сантиметрах под водой. Сталкивать пришлось Капитану, который в один момент, после очередного толчка как-то странно затих, а потом сдавленно выругался. «Лед кончился» – тряся мокрой ногой, буквально прошипел он в ответ своим сотоварищам, сочувственно кивавшим головами.

Раз уж мы заговорили о перепаде уровня воды, то нельзя не вспомнить парочку таковых перепадов, которые помимо естественных случаев иногда образуются людьми в виде плотин. В тех случаях, когда плотины частично разрушены, они частично проходимы. Частично разрушены, это когда большая часть плотины еще имеет место быть, а где-то посередине реки наличествует дыра, в которую устремляются бурные и вешние воды, падая вниз с различной высоты. Обычно проходить такие сливы не рекомендуется, так как в месте слива в самом низу обычно незримо присутствуют обломки самой плотины, рискующие разнести ваше судно вдребезги. Тем не менее, на Киржаче в 1995 году, состоялось прохождение незначительного для такого рода препятствий слива – где-то около метра высотой. Две байдарки уже совершили обнос препятствия, когда к плотине подошла трехместная Таймень Сашиных. Женя выгрузил на берег багаж, высадил жену и приготовился уже совершать обнос вместе со вторым мужчиной экипажа – Аркадием. Аркадию было лениво, он был готов скорее рискнуть и упасть в слив, чем тащить на себе и Сашине эту тяжесть целых тридцать метров. Мимо случился Алексей, который оценил ситуацию и с радостью согласился составить Аркадию компанию, тем более что байдарка была чужая. Проинформированные Олежкой о полной безобидности препятствия Аркадий и Алексей сели в байдарку и поплыли. При этом Аркадий легкомысленно согласился сесть на нос байдарки. А вообще говоря – куда же еще, на корме уже сидел хитрый Платонов. Байдарка пошла в слив. Слив был, действительно, совершенно безопасным, байдарка слилась как по маслу, и тут то сказались результаты аркадьевой легкомысленности. Байдарка набрала скорость и вонзилась носом в воду, взрезав ее как то же масло. Аркадия залило высокой и мокрой волной. Скажем честно, для подобного прохождения препятствий у байдарки существует такая вещь как фартук, которая не позволяет воде заливать ни впередисидящего, ни внутренности байдарки. Само собой, ни о каком фартуке речи и быть не могло. Вода, стекающая с мокрого Аркадия, слегка наполнила байдарку, как раз в объеме, достаточном для того, чтобы эту байдарку помыть изнутри без всякого ущерба. Аркадий кричал и ругался на Алексея. Платонов же, абсолютно сухой и довольный, направил судно к берегу, где поменял намокшего Аркадия на сухих членов своего экипажа, т. е. уселся в свою байдарку и первым отбыл от плотины.

Попытку аналогичного прохождения слива плотины пытались совершить в 1988 году на Уще два лихих бойца – Мастер и Олежка. Слив был гораздо более веселым – куда более двух метров. Проходить слив бойцы собирались на той самой недособранной байдарке Сашина, хозяин которой, то есть сам Сашин носился по берегу и по мосту над плотиной (во какая была плотина!) и умолял их этого не делать. Три или четыре раза подходила байдарка к месту слива, примеряясь к прыжку, но каждый раз сдавала назад. Пугала бойцов вовсе не высота предполагаемого падения, а явно торчащие в месте предполагаемого падения остатки плотины, между которых им надлежало попасть. В итоге осторожность перевесила, и байдарку мирно обнесли к полному успокоению выдохшегося от борьбы со смельчаками Сашина.

Если с мостами и завалами все понятно заранее, так как они существенно возвышаются над рекой и видны издалека, то препятствия рассматриваемой категории нужно тщательно высматривать, чтобы успеть вовремя увернуться. Пытаться победить веслами возникший на пути вашего следования камень не стоит. Это и так понятно. Но не стоит таким же образом и бороться с торчащим колом. Ну и пусть он деревянный, а весло металлическое, он тут живет и будет покрепче вас вместе с вашим веслом. А то может получиться всякое. Как, например, едва не получилось у Сумкина и Платонова на однодневном марш-броске по Лопасне в апреле 1987 года.

Снег валил крупными хлопьями. Сидевший на носу байдарки Алексей практически ничего не различал впереди, потому что его очки были полностью залеплены. Крупные предметы типа берега, он, конечно, видел, но разные мелочи, которые могли попасться в русле, замечал только когда эти мелочи уже попадались. Вот так и кол, на который их байдарка стремительно летела по самой середине реки, Алексей увидел лишь в последний момент, да и то, честно говоря, случайно. Выкинув весло вперед, Платонов уткнулся им прямо в кол. Байдарка на всем ходу резко остановилась, едва не выкинув эжкипаж за борт, корму занесло, и байдарка приткнувшись бортом к этому колышку и, соответственно, к течению, стала уверенно крениться и черпать бортом воду. Мастерство и героические усилия Сумкина, махавшего веслом как вертолет винтом, спасли экипаж от купания в ледяной воде в непогожее для этого мероприятия время. Переведя дух, Сумкин скромно и интеллигентно выразил попутчику свое пожелание на будущее: «Леха, не делай так больше, пожалуйста».

Ворона. Два скромных тоста.

В завершение дня под скромное распитие водки с Юппи (тот, который радостный вкус, цвет и что-то еще) прозвучали два скромных тоста, которыми так уместно окончить эту главу:

-  за то, что мы знаем, где мы сейчас находимся (за ориентиры);

-  за камушки (авансом, ибо все самое интересное по этой части было еще впереди), потому что, повторю еще раз, они гораздо более любимы нами, чем все эти завалы и иные бобровьи мерзости.