- Знаешь, знаешь - корчемствовать запретно. А тебе все неймется. Вот и вышла передо мной - казенным человеком, твоя утайка! Вся наружу вышла! - при этом он пнул винокуренную снасть, и помятая жесть ответила глухо и уныло. - Сбирайся! Пойдешь со мной, - рявкнул в сторону Марьи казенный человек.
- Не на продажу я вино курила. Для себя токмо. Вот сын вернулся... - попыталась найти жалость в глазах сердитого мужика Марья. - Сын вот... Для него, для праздника…
- Сын? А с ним кто таков?
- Постоялец. Монастырским нарядом определен ко мне.
- Постоялец! Стало быть, и он с вами бражничал! А говоришь - не на продажу. Постоялец платит тебе - значит на продажу. Сбирайся.
Марья неуверенно потянулась за одеждой. Сын попытался отбить оробевшую мать от этого цепкого казенного клеща, но тот прикрикнул:
- Не лезь! А то и тебя за караул возьму, посидишь за частоколом, разберемся - кто откуда.
- Да я и без караула с матерью пойду! - взъярился Михайла.
И |
они ушли, оставив в доме непорядок и тишину. Степан запалил лучину в железный светец, прибрал малость в избе разбросанный скарб и присел на лавку понуро. Вскоре во дворе послышался хруст молоденького вечернего льда и какое-то подобие песни - с гулянья возвращался Поднебеснов. На пороге он весело вскинул голову и, надеясь на вечернее застолье, брякнул:
- Хозяйка! Слезай с печи! Мечи калачи!
Но спустя минуту, разглядев угрюмого Степана, спросил приглушенно:
- А где Марья? Где хозяйка?
- За караулом наша хозяйка, - ответил Степан и перекрестился: «Отнеси, господи, лихо стороной».
Н |
аутро после праздника томский комендант Иван Щербатов вошел в съезжую избу, когда она была уже полна народу: все его подъячие, все подхватчики и казачьи старшины да и прочий околокомендантский люд - все были в сборе и толпились, беспорядочно и разнородно гомоня о том о сем, но над всеми витал единый сивушно окрыленный дух похмелья.
При появлении Щербатова гомон стих, люди расступились, и комендант прошел в красный угол, где был стол и насиженное место главы всей томской округи и где на самом видном месте на треногой подставке красовалось царево зерцало*. Щербатов внедрил свое крепкое, еще нестарое тело в креслице - рассохшееся дерево тонко пискнуло под комендантом, и он, осмотрев притихшие лица, спросил канцеляриста:
- Клятва готова?
- Все изладил, господин комендант, - поклонился писарь, показывая свитую в продолговатый кругляш бумагу.
- На собаке клятва аль на медведине?..
- Не велик князек. Ему и на собаке довольно будет.
- Тогда зови, - разрешил комендант.
Слова щербатовские долетели до стоявших у двери казаков, они распахнули ее широко, и несколько голосов вразнобой прокричало:
- Давай, веди Чаптынку. Веди князеньку...
На двоевсходное крыльцо, переваливаясь с кривой ноги на кривую, взошел белый калмык Чаптын и вся его небольшая свита. Два казака, сопровождавшие Чаптына, остались у порога, но сабель, прижатых рукоятью к правой стороне груди, не опустили, а так и замерли, направляя холодный синеватый блеск клинков в невысокий потолок.
Чаптын сделал несколько шагов к Щербатову и замер, выйдя на свет, сочившийся неярко сквозь слюдяные окончины. Видно было, что он волнуется, из-под лисьей шапки по круглым щекам заструился пот.
Иван Щербатов смотрел на белого калмыка без особого интереса. Щербатов служил в сибирских городах уже третий десяток лет - он был тертый сибирский калачик и в деле таможенном, и в деле розыскном, повоеводствовал и на Нерче, и на Илиме и насмотрелся на обряд шертовальный* досыта, когда выходили из тайги мелкие приграничные князьки богдойские, чтобы укрыться под крылом русского острога или крепости от наседавших с поборами более крепких соплеменников. И этот Чаптын, замерший сейчас перед ним, не являл собой некоей исключительности. Для Щербатова нынешний день был обычным, комендант нес да и нес свою государеву службу, но для Чаптына - это был день клятвы и день веры в то, что отныне он будет знать и ощущать ежедневную русскую защиту.
Помолчал Щербатов и распорядился холодно:
- Коли шерть дает - пусть малахай свой снимет. Чай, белому царю присягает...
Чаптын мало что понимал по-русски, в дело вступил толмач, и лисий мех соскользнул с головы Чаптына, обнажив смоль черных прямых волос, вольно рассыпавшихся по атласным плечам его голубой шубы.
- Читай! - подтолкнул комендант подъячего к шертовальщику. И зачастил подъячий привычно и заливисто:
- Великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичу всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу и многих государств и земель обладателю, его царскому пресветлому величеству я, белый калмык Чаптын...
Толмач на каждый выдох читавшего откликался эхом.
Чаптын был вторым коленом эха - он повторял за толмачом впервые услышанные слова, запинался и давился их грозным смыслом.
И когда дело дошло до слов «...а если я, Чаптын, нарушу сию клятву на верность его царскому пресветлому величеству, то пусть со мной поступят, как с этой собакой...», у дверей люди зашебутились:
- Где? Где собака? Тащи ее суды...
- Не надо суды, - вяло приказал Щербатов. - Главные слова пред зерцалом сказаны. Не надо здесь. Тут в избе еще кровищи не хватало. Пошли на крыльцо, - и Щербатов махнул рукой в сторону двери.
Вышли, теснясь и толкаясь, образовали полукруг перед крыльцом, на котором грузно замер комендант, а Чаптыну, чтоб не стоял коленопреклоненно на голой холодной земле, бросили под колени ряднушку.
- Главные слова читай снова, - велел комендант подъячему.
- ...а если я, - вернулись вспять и чтец, и толмач, а вслед за ними и Чаптын, - нарушу сию клятву на верность его царскому пресветлому величеству, то пусть со мной поступят, как с этой собакой...
Помощники комендантские выволокли из-под крыльца собаку и растянули ее за четыре лапы, держа невысоко над землей перед Чаптыном.
И тут произошло обрядом вовсе не предусмотренное. Чаптын вскочил на ноги и замахал руками, загорготал что-то часто-часто, обращаясь к Щербатову.
- Чево он? - повернул голову к толмачу комендант.
- Он говорит - для клятвы была им приготовлена своя лучшая собака. А эта, что перед ним распяли, - не его. Это русская собака.
- Где Чаптынова собака? - рявкнул комендант на своих подхватчиков, державших нарастяжку задворную шавку. - Куда, воры, дели Чаптынову собаку? - угрожающе повторил Щербатов.
Виновато уронивший голову помощник перебросил из руки в руку лапу дрыгавшейся дворняги и прижал правую руку к груди:
- Господин комендант! Повинен я... Я скрал собаку. Да разве ж мочь в руки придет - такую собаку пополам сечь. Ну, ту... Чаптынову. У нее ушки такие востренькие, хвост калачиком, а глаза - глаза по-человечьи смотрят. Да я с такой собакой в тайге соболем обвешаюсь с ног до головы. Разве ж рука поднимется такое счастье пополам сечь! А?
Слова эти, выплеснувшиеся без вранья, тронули Щербатова, и он схитрил:
- Толмач! Скажи Чаптыну, что мы тут хороших калмыцких собак пополам не рубим, а для клятвы любой собачьей крови довольно. Да оно как-то и клятва крепше выйдет, коли собака пошелудивей. Коли шерть кто преступит, тому и цена как шелудивому. Рубите, ребята!
Чаптын покорно стал на колени.
Собачонка предсмертно взвизгнула и, разделенная сабельным ударом надвое, мгновенно испустила дух. Кровью собачьей Чаптын помазал себе лоб и щеки, повторяя за толмачом слова клятвы. Плотная толпа томского служилого народа окружала его, склоненного над распополамленной дворнягой, и голову кверху он поднял только тогда, когда ему сказали, что свою шерть он будет завершать на золоте.
Щербатов, видя, как поник новый подданник русского царя, решил подбодрить калмыка тем обычаем, который исполнялся только для крупных и именитых кочевых князей. Тут же принесли глубокую чашу, а комендант снял с пальца тяжкий золотой перстень с печаткой и потребовал нож. Наскреб лезвием золотой пыли в чашу и сам налил туда хлебного вина. Подхватчики поднесли чашу Чаптыну, и Щербатов сказал весело:
- Повторяй за мной, Чаптын! Клянусь его пресветлому царскому величеству служить верно и честно... А слова мои будут такими же непорочными, аки золото. И говорю сии слова я - Чаптын! А ты, золотко, чуй!
Чаптын, меняясь на глазах и светлея лицом, кое-как повторил все, что велел Щербатов. Видно, знал - кому какая почесть у русских. Значит, если на золоте шерть, то он князь для них важный.
А Щербатов, улыбаясь, громко крикнул:
- Пей, Чаптын!
И Чаптын выкупал свое смуглое скуластое лицо в чаше и опрокинул ее кверху дном. Золотые искорки заиграли на его реденькой черной бороде. Окружавшие клятвенника русские мужики с завистью смотрели на льющееся по атласной груди калмыка вино. Как же! Ведь вчера Благовещенье было... А поправки не видно.
Щербатов знал, чем мучаются все вокруг, и бросил в толпу рублевик: - Чево таращитесь! Ступайте! Похмелитесь... А Чаптынку ко мне ведите за стол.
***
Щ |
ербатов и сам был терзаем похмельным недугом, так же, как и пришедший понаблюдать за шертью новый комендант . Он совсем недавно прибыл из Тобольска на смену Щербатову, но весна так раскиселила дороги, что ни на санях, ни на телеге в путь не тронешься, и Щербатов, ожидая чистой воды на реках, пока не выпускал главенствующие вожжи в Томске и правил дела на глазах преемника, давая понять Козлову - вот так-то надо распоряжаться здесь.
Чаптына комендант позвал в застолье не без умысла, хотя и понимал, что новый подданный царский - птица не великого полета, но рядом с орлом царским высокопарным и малой птичке есть на чем свой клювик приострить. Словом, дело требовало беседы.
Они расселись вольно в отдельном жилье: Щербатов, Козлов, Чаптын и толмач. Нетерпеливо пододвинул комендант к себе чарку серебряную:
- Чаптынке хорошо. Он уж обмакнул греховные губы в винище. А мы с тобой, Василья, еще маемся. Слышь, Чаптынка! У нас первую за здоровье царского величества подымают. Давай! За государя-царя, коему присягнул.
Опрокинули. Щербатов и Козлов опрокинули привычно и жадно, смачно крякнув после чарки в златошитые обшлага камзолов, а новоклятвенник цедил вино сквозь зубы, будто боялся какой-то мусор в себя пропустить, маялся и содрогался от каждого мелкого глотка и, наконец, одолев содержимое своей невеликой посудинки, очумело глянул сквозь слезы на русских начальников и выдохнул:
- Горит. Сильно горит... - перевел толмач.
- Скажи ему - мы тут приучены нутряные пожары тушить. Рассольцем пожар во чреве, Чаптынка, тушить будем. Капусткой да морошкой, - хохотал Щербатов. И уже обращаясь к Козлову на серьезной ноте, двинул разговор к делу: - Пока Чаптынка не скопытился, надо о выходе к Бие посудить-порядить. Ты, чай, знаешь, - Бикатунскую крепость восемь лет назад Доухар-зайсан спалил. Да еще десятков с шесть казаков в плен побрал. Иные уж и возвращены. Да не в них дело. Ноне указ был губернаторский - там же, на месте сожженной, новую крепость ставить предстоит.
Козлов знал об указе и поднял чарку:
- За нее и выпьем.
Еще раз смахнули с усов то, что в рот не попало, и Щербатов похлопал Чаптына по атласному плечу и продолжил:
- Вот он и поспособствует нам на тех головешках. А, Чаптын? Подмогнешь?
Мало понимая о чем речь, Чаптын осоловело покатал зрачки с толмача на коменданта, все же закивал, и даже радость во взгляде сквозь туман проглянула.
- Ну, вот и добро. Людей тут мало. О прошлом годе я одних рекрут поболее тыщи собрал да к Москве отправил. Да о запрошлом годе пол-Томска оголил - под Кузнецк людишек погнал для обережки от зюнгорцев. Да на Бердь в новый острог две сотни людей посадил. Нету людей. Кто ж будет крепость ставить? А вот такие, как Чаптынка, и помогут. Верно, Чаптынка? - воскликнул властно Щербатов и, не дожидаясь ответа, спросил у запьяневшего вдруг таежного гостя:
- Людишек в твоем кочевье много? Всех приведешь?
Белый калмык Чаптын мотнулся хвастливо:
- Всех приведет Чаптын. Всех...
Козлов знал, что делает русское хлебное вино с кочевыми людьми, и спросил:
- Сколь юрт в твоем кочевье, Чаптын?
Слова переметнулись к толмачу, а потом уперлись в нечесаную Чаптынову голову - под шапкой волос и уха не видать. Но недолго размышляя, он поднял растопыренную пятерню кверху:
- Беш!*
- О-хо-хо… - протянул Козлов, усмехаясь. С таким кочевьем мы только большой берестяной шалаш поставим.
- Не верь ему, - отмахнулся от Чаптына Щербатов. - Он уже пьян. Да и не на одного Чаптына уповать надо. Ты вот посидишь на городе, увидишь перед второй высокой водой, как из тайги с полуденной стороны эти белые калмыки к тебе на шерть косяком попрут, как рыба на нерест. Их там в черни, в горах почнут зюнгорские алманщики теснить. Вот они и потекут к тебе на клятву, заскулят - прими, отец родной, контайша нас домогается и ремни из наших спин за неплаченый алман вырезает. Набредет народец. Будет кому своими коньми лес на крепость волочить...
Они не успели договорить начатого. На пороге вырос шербатовский слуга.
- Ну? Стряслось чево-то? - спросил хозяин.
- Там, в тюремном сарае, Мишка Волков грозится себя жизни лишить.
- По какой вине он там? В Благовещенье птиц из клетки на волю выпускают, а Мишка в клетке...
- Он вроде как ни в чем и не повинен. Он за мать свою готов порешиться жизнью.
- А мать чево?
- Корчемство...
- А-а-а, - протянул Щербатов и глянул на Козлова. - Это мать Мишкину, Марью, сызнова казаки доят. Вишь ты, какое дело. Знают, лукавцы, что Марья самосидкой вино готовит. Вот они кажинный праздничек являются к ней и с порога: «Либо вина, либо под караул». Видно, не откупилась. Стало быть, передай там в тюремном - Марье пяток легоньких плетей и отпустить. Она не шибко вредная городу. Я ее знаю. Доброго сердца баба.
- А с Мишкой как?
- Мишку за буйство и за крики о самолишении живота придержите. Вон Козлов будет его в разворот брать. Василья! Слушай меня. Мишка Волков вот к чему тебе сгодится. Мишка - Марьин сын. И он каждолетно куда-то пропадает. Попытать бы его нелишне... Да. Надо попытать. Слегка так, не до пузырей на спине, не головешками. Одно слово - кожу не спускать...
Щербатов повисел над чаркой, выпрямился, выплеснул вино в просторный рот и снова обратился к Козлову:
- Ты вот что, Василья. Не пытай Мишку, а запусти-ка ты его в бугры. Да чтоб не один он туда пошел. Мужики с самовольных и прочих заселков, каких уж много повыше Юргинского урочища, года не пропустят, чтоб валом не валить в степь за Обь. Бугры разорять ходят... Надо вызнать - кто там коноводит. И много ли они, бугровщики, емлют в тех буграх золота. Нет. Не пытай Мишку. Но посули, коли не разузнает - тогда житья ему в Томском не будет. И нигде не будет. А то ведь золото мимо наших комендантских рук течет. И немалое, думаю...
Он говорил все это, не глядя на Козлова, резко ронял слова хмелеющим ртом на доски стола, и слова рикошетом отскакивали в сторону нового коменданта. Преемственник помалкивал, давая понять - «мы и сам с усам». Козлов только изредка поглядывал на посапывающего рядом Чаптына.
Щербатов наконец поднял отяжелевшую голову и ударил вялой рукой спящего Чаптына по плечу:
- Разве может золото мимо моих рук течь? А? Чаптынка! Ты, чай, ведаешь - где алтын в буграх?
Чаптын встрепенулся. Толмач с трудом вернул его в рассудок разговора, и через некоторое бормотанье Щербатов услышал ответ:
- Чаптын знает, но люди его сеока не берут золото.
- Дурни! - воскликнул Щербатов. - Знают и не берут! Что такое? Почему дурни такие?
- Эрлик накажет. Эрлик охраняет золото. Когда человек берет золото под землей, он к Эрлику попадает и остается там.
- Опять со своим Эрликом-орликом. Что за гроза такая над вами - этот Орлик? Всех им пугают... Может, пойти да к алману его привесть. Посечь батогами малость...
- Эрлика побить нельзя! - торжественно сказал, глядя в потолок, Чаптын. - Он живет глубоко - никто его не достанет.
- Ну ин пусть живет, - разрешил с ухмылкой Щербатов и дошутил свою шутку:
- А коли золото само на земле валяется?
- Такое золото нам приносят орлы. Их посылает хозяин неба - Ульгень. Каждую весну приносят орлы золото и незаметно для людей бросают в реки. То золото брать можно.
- И ты знаешь те реки? Те - где золото?
Чаптын молчал некоторое время. Вспоминал, как его на одиноком кочевье по Бие застали врасплох казаки из Кузнецкого городка и долго допытывались - нет ли поблизости золотых могил или речного золота. Чуть было до плетей дело не дошло. И отвел Чаптын от себя очередную беду:
- Тастаракай знает.
- Кто такой?
- Аманат* мой. Тастаракая вам оставлю. Тастаракай знает.
Ч |
ерез три дня после Благовещенья солнце словно спохватилось и поубавило свою ярость. Только и успело согнать снег с крутых обрывов, с пригорков, да и ушло за плотные тучи. По ночам холодный ветер позванивал тонкими ледышками на ветвях обманутых преждевременным теплом деревьев, крепкий наст обнимал все окрест, а к полудню едва-едва оттаивали дорожные колеи в городе да и то на тех улицах, где жизнь побойчей шла. По этому - же хрупкому пути прибыл из Тобольска гонец от губернатора. Не дожидаясь утра, явился под самый вечер к коменданту Щербатову в дом с письмом. Пять красносургучных печатей гагаринских красовались на пакете.
За чтением письма и застал Шербатова новый комендант Козлов. Пришел он не один - с ним вместе оказался пленный шведский капитан Иоганн Бергман. Почти с порога Козлов воскликнул:
- А ведь Чаптынкина шерть с изъяном!
Щербатов отложил письмо - он его перечитывал уже в который раз. И спросил вяло:
- Изъян в чем? Собака была не та?
- Видно, на своих шертях Чаптынка не одну собаку съел. Изъян вышел в аманате.
Допросили мы его аманата - Тастаракая. Повсегда было - в заложниках оставляют родича, ну, или кого из детей. А тастаракай - он и есть тастаракай. Толмач его разговорил - бродяга он. И никакой не сродственник Чаптыну. И ответа за ним по роду чаптынову никакого. У них, вишь, слово это - тастаракай - вовсе не имя, а толмач сказывает, что толкованье этому слову - бродяга. Его Чаптын где-то по Чарошу подобрал.
- Что ж с того, что бродяга. Зато знает, где калмыки золото емлют. И то дело, - равнодушно отозвался Щербатов.
- Верности от Чаптынки нам не будет. Тастаракай ему чужой. Как только пойдут наши людишки ставить крепость на Бикатунь, я им накажу из Чаптынки выбить родича в аманаты. Будет Чаптын в моей воле. Я с него ясак буду в три шкуры драть.
- Чаптын, может, и будет в твоей воле, - холодно и отстраненно произнес Щербатов. - А вот коли о крепости говорить, то не нам ее ставить велено. И той окраиной ясачной - тож не нам ведать...
- Как не нам? - дернулся нервно Козлов.
- Отныне иначе будет, - веско произнес Щербатов и указал на письмо. - распорядился все дела по крепости Бикатунской ведать кузнецкому коменданту.
Козлов замолк и надолго.
Молчал и Щербатов.
С |
мешанное чувство владело Щербатовым. Он с первой водой готов был покинуть Томск и ждать в Тобольске нового определения гагаринского - где служить дальше. Щербатов до ясной ясности понимал - какой лакомый пирог отодвигается от него. Весь ясак, который будет стекаться в новую крепость на Бикатуни, теперь пойдет мимо Томска, а значит, мимо Щербатова. Но первым, кто запустит свои руки в меховой ручей, определен Кузнецк... А соболя из тех мест - ой как важно хороши! Да белки, белки телеутские на китайском торгу высоко идут... Иной китаянин, купцы говорят, и по сто, и по два ста хвостов беличьих берет...
Щербатов посмотрел на угрюмого Козлова и будто опомнился. Вот кому сожалеть надо о телеутских мехах. А что ему, Щербатову, печалиться, что ему печься о том отодвинутом блюде с пирогом. У Щербатова здесь отодвинули, да в ином месте придвинут - Сибирское царство велико и, считай, немеряно. На всех достанет... Правда, если Матвей Петрович позволит...
Паузу нарушил пришедший с Козловым шведский капитан. Он жил в Томске уже шестой год, и, вроде бы, небесполезно жил. Поручалось ему не раз и меха закупать в таежной округе, и выезжал дважды вверх по Оби для скупки могильного золота. И, видно, памятуя эти поездки, он вернулся к разговору о бродяге, оставленном в заложниках.
- Тастаракай мало будет польза. Бродяга нельзя верить. Он сказка про орел говорил. Орел носит золото? Где лежит золото в могила - знает один русский мужик с лопата. Я много встретил русский мужик с лопата. Они думают всю степь копать. Абориген знает о золото один сказка.
Коменданты переглянулись, перевели одновременно взгляд на шведа, расхаживающего вдоль высокой стены и постукивающего тростью по голенищам высоких сапог. Самоуверенность шведа не понравилась Щербатову, но он не стал ввязываться в разговор. Зато Козлов тут же отозвался:
- Бродяга на то и бродяга, чтоб много странствовать. Коли он свою землю исходил вдоль да поперек, то знать многое может. Я знаю, как с ним поступить. Допросил я вашего буяна в застенке - Волкова. Он тоже тастаракай, тоже бродяга, только русский. Надо их свести вместе - пусть хорошенько сойдутся, надо чтоб Волков дал согласье выйти к бугровщикам и чтоб взялся по иному какому золоту людишек порасспрашивать.
- Дельно, дельно, - согласился Щербатов. - Помнишь, кто вывел наших заводчиков на богдойские серебряные ямы под Нерчинском? Местные людишки, из дикарей. И где серебро лежит - знали. Так-то. Да ты, Василий, сам все верно уладишь. Переведи Волкова в аманатскую избу да толмача к ним подсади. Да Мишка и сам тастаракая поймет. Мишка умом - не ленивец. Все по отцову преданью за серебром в чернь тычется. А нам и губернаторским указом велено - сыскивать всякое рудное каменье. Да пока ничего, акромя Каштака, не приискано... Ан и Каштак не по зубам.
В |
о время всей беседы швед расхаживал вдоль стены, на которой красовалась картина, писанная петербургским художником. На ней был изображен сам государь. Взъятый на дыбы конь нес на себе сквозь батальный дым полтавского победителя. Швед не в первый раз разглядывал эту картину и всякий раз морщился. И на сей раз он был чем-то недоволен, но заговорил не о картине:
- Ваш государь мог взять шведский мастер. Наш мастер плавить металл известен вся Европа.
- Допрежь, чем плавить, надо найти - чем печь заряжать. Сибирь велика - шведов никаких не хватит. Да и есть ли они средь вас? Вон в Тобольском одни скоморошины под свои дудки играют.
- Там есть и мастер картины делать. Наш мастер такой картина, - швед махнул тростью на батальное полотно, - такой картина напишет не так. Правильно напишет...
Конец фразы швед произнес уже без своего обычного гонора, поскольку в сторону живописного полотна он развернулся так резко и так резко махнул тростью, что угодил ее концом в аккурат прямо в лицо царя Петра.
Из Щербатова будто пробку вышибло:
- Кто тебе, поганцу, позволил в нашего государя палкой тыкать?
- Я не тыкать. Я сказать думал - картина сделан не так...
- Какое твое собачье дело - как она сделана! Чево не так?!
- Я был в Полтавской баталия. Ваш государь я видел. Он был высокий сапог обут. Здесь он имеет какой-то загадочный обутка. Кажется, чирик называется или чулок...
- Больно изрядно ты поднаторел в русских сапогах, - проворчал Щербатов.
Швед надоел ему своим всезнайством. И Щербатов не звал его вовсе к себе в дом, а Козлов зачем-то приперся вместе с пленником. Щербатов хотел было спросить Козлова - зачем тот пришел со шведом, но в дверь постучался слуга и доложил - явился купец Степнов. Щербатов махнул обрадованно шведу: «Пошел прочь!» - и велел слуге:
- Зови Степнова.
Н |
е часто они виделись в Томске, но Щербатов знал купца еще по енисейскому воеводству. Не миновать Енисейска торговому человеку, отправлявшемуся с торгом хоть в Китай, хоть в Монголию. В Енисейске Степнов всякий раз хоть на прямом пути, хоть на обратном захаживал к Щербатову с разными мелкими подношениями. Размах его торга был невелик, однако же он старался вести свое дело порядочно, чем вызывал насмешки других купцов, обороты которых взбухали сказочно после одной-единственной поездки в Китай.
- Уж прости меня грешного, князь! Приподзадержался я в дороге, - после троекратного целованья извинился Степнов. - Торопился к Благовещенью, да вот на Кети подзастрял. Насилу успел до последнему пути к дому выбраться. Уж больно дурная весна ноне - то припечет, то мороз.
- У нас вся жизнь так устроена: то в жар, то в холод нас кидает... - улыбнулся в ответ Щербатов и тут же указал рукой в сторону Козлова:
- Вот тебе новый комендант. А я остатние денечки досиживаю в Томске.
- Наслышан, наслышан я, - знакомясь с Козловым, без деланной радости проговорил купец. - Добрые вести не стоят на месте. А, чай, вы тут не забыли обычай наш русский - птиц на Благовещенье выпускать? - обратился он к начальникам.
- Как же, как же! Не забыли! - усмехнулся Щербатов. - Почти в праздник птицу белокалмыцкую выпустили апосля шертованья. Да вот до тебя еще одна птица залетела - со шведским длинным носом. Ты ее на пороге встретил. Уж больно у этой птицы клюв проворный - во всякую дырку суется, - поерничал Щербатов, глядя при этом в сторону нового коменданта.
- Неспроста я про птиц спросил, князь, - сказал купец и достал из кармана небольшой сверток. - В торговых рядах китайских как увидел, так и сказал себе, что выпущу сию птичку нашему коменданту - как раз в праздник - на Благовещенье. Вот! - и с этими словами он сдернул мятый холст с того, что прятал в кармане.
Б |
удто цветок небывало чудный в руке купца вспыхнул. Птица красноголовая готова была вот-вот резануть воздух зелеными крыльями и раздвинуть его ослепительно белой грудью. Но слететь с ладони птица не могла - фарфоровые крылья ее и вся она от яркого чубчика до хвоста замерла раз и навсегда, закалившись в огне китайской печи, секреты которой хранились от всего мира за семью печатями.
- Ну, брат, уважил! - заулыбался Щербатов, разглядывая подарок. - Благодарствуй. Позабавил...
- Токмо внучатам сию забаву не вздумай давать, - ухмыльнулся хитро Степнов. - Ты крышечку-то, крышечку внизу откинь. Загляни.
Щербатов поднял птицу на ладони на уровне глаз, колупнул пальцем игрушку и чуть было не выронил фигурку - затрясся от смеха. Козлов тянул шею, заглядывал через щербатовское плечо, пытаясь увидеть - что открылось, каков секрет... Заглянул и тоже захохотал, как ребенок. Под пестроцветной птицей в укромной нише предавались плотским утехам любовники, выточенные из слоновой кости.
- Ох! Срамник! Ох! Срамник! - укорял, смеясь, Щербатов купца. - И до чего все натурально.
- Хитра птица! Хитра! - вторил ему Козлов. - Да и купец хитер. Да каков же знак во всей хитрости? Что бы она значила?
- А знак такой - торговцы китайские мне толковали. Птица сия не умирает. Может сгореть и воскреснет. Тако же и любовные утехи - минуют и паки воскреснут, аки птица - несгораемы.
- У них там, в Китаях, говорят, таких срамных секретов - пруд пруди, - заметил хозяин.
- Да и верно говорят. Даже и не секретов. Случилось мне быть в доме одного торговца - прозваньем Лицзе. По их понятьям он богат, а по нашим - вельми богат. Так вот я и попросил его дом свой показать. Ну, как же, побывать в Китаях и на убранство дома не глянуть? Повел меня хозяин по жилью, все покои показал и вот заводит в одну невеликую комнатишку... Мать моя, царица небесная! А в той комнате одно крытое шелком возлегалище обширное, и все стены картинами увешаны. И на стенах никакого секрету - одно кромешное совокупление. Я закрестился, закрестился и выпятился оттуда. Думаю - побудешь здесь, так никаким аминем грех не зааминишь. А хозяин-то и не понял - чево я задиковал...
- Да и впрямь - чево диковать? Привез бы какую картиночку на погляд, - явно завидуя Щербатову, сказал Козлов и еще раз покосился на фарфоровую птицу.
- Я и привез, - ответил Степнов. И достал невеликую статуэтку коленопреклоненной женщины, сидящей на самом краешке продолговатой коробки.
- Хороша китаюшечка, - с деланным удовольствием, но холодновато отозвался на подарок Козлов. - Что ж она сложила руки пред лицом? Молится, что ль?
- Молится, - хохотнул купец и что-то нажал на краю коробки. Крышка ее со щелком откинулась, из недр коробки что-то вздыбилось.
И снова коменданты взорвались хохотом. Тщательно отполированный грешный уд возник перед сияющим лицом китаянки.
- Вон у них какая молитва, - сквозь булькающий смех продавил Козлов. - Одно любостастие... - и упал в кресло. Отошел от смеха и уже на последнем всхлипе спросил:
- И здесь есть свой знак?
А как же! - готовно ответил Степнов. - Как не будет тебя дома, оставь жене. Всегдашнее надпоминанье будет.
- Тут одно искушение, а не то чтоб надпоминанье, - трезвея от веселья, заключил Щербатов. И, посерьезнев, напрямую спросил Степнова:
- Ты, думаю, не с одними забавами ко мне пожаловал?
- Оно ясно - не для забавы. Дело у меня к тебе такое субтильное, хрупкое, что, коли тронешь не так, - рассыплется.
- Ну, сказывай. По торгу?
С |
тепнов кивнул, испытно посмотрел на Щербатова, предупреждая взглядом - речь пойдет о самом доверительном:
- Неладно на таможне иркуцкой. Вовсе целовальники распоясались. Поборы идут страшные. Одной коробкой золота китайского уже не откупишься. А коли клади поболее пяти подвод - и двумя не отделаешься.
- Ты коменданта иркуцкого известил? Аль голову таможенного?
- Вся и закавыка в том, - извещать некого. Они все про все знают и, пуще того, - сами в поборах долю требуют. Да все там свою волну с нас, как с овец, снимают. Все наши купецкие люди, только Иркуцк минуют, об том только и говорят. Вот и пришел я к тебе. Присоветуй - как дело поправить и себе вреда наперед не припасти.
- Это как же ты наперед припасешь?
- А коли я скажу явно - вор тот Ракитин, то мне более, - купец поводил перед своим носом указательным пальцем, - в Китаи ходу нету!
Щербатов хмыкнул и ничего не сказал, раздумывая.
Степнов добавил:
- И один бы я был таковой, а то идет там таможенная поголовщина.
С |
казал и осекся. И замолк. Хорошо знал купец - не всех обирают. На его глазах, в одном караване были, ходил в Китаи торговый гость Евреинов. Торг вел там и назад вернулся. А пошлины на таможне никакой не платил. Но вслух Степнов сокрушенно произнес, доводя свою жалобу до безнадежности:
- Поголовно всех обирают. Даже и опись товару могут изодрать в клочки - торгуй потом, как знаешь... Ты, князь, в Тобольской скоро?
- В свое время. .
- Вот бы и сказать ему дела иркуцкие...
- Слово - оно голое. Корыстовщик за руку не схвачен.
- Не схвачен. Отдельно каждого купчину к целовальнику заводят. Лишнего глаза - ни-ни. Обвинять станешь - отопрутся. И дальше житья нет. Аки пиявки присосались.
- Тебе указ государев о мздоимстве известен? И сам ты обвинку на люди можешь не выносить. Провинциал-фискал ныне в каждом городе.
- Подластивался ко мне здешний - Уваров. Да после того, как они с прежним комендантом, с Траханиотовым, дела тут вершили, у меня веры Уварову нету.
- С чем же подластивался Уваров? - спросил Щербатов уже вовсе холодным тоном.
- Все вокруг торга. Пошлину платил ли? Да всю ли платил? Товары все ли на таможне явлены? А другие купчины как?
- Вот и скажи ему - как там в Иркуцке... Иного способа у тебя нет. Чрез фискала и до губернатора дойдет. Фискал напрямую может доносить.
Давая понять, что и он тоже кое-что по Томску знает, Козлов вставил:
- Теперь их понаплодилось доносителей. По городу уж и не один Уваров досматривает.
- Как не один? - удивился Щербатов.
- С ним вместе везде шастает какой-то Фильшин. Говорит, от самого обер-фискала Нестерова письмо имеет.
Щербаков почесал за ухом и, будто и не было рядом купца, напомнил Козлову:
- Надо мне передать тебе все жалобишки фискальские. За два года их вон сколько скопилось: и на купчин проезжих, и на посадских. И все твоего разбору требуют. А я не успел...
Говоря походя о делах комендантских, Щербатов давал понять купцу, что разговор закончен, но чтобы не расставаться совсем уж холодно, спросил:
- На Кети отчего застрял?
- На тощаки* попали, подводы в лед ухнули. Пока выгребли добре из крошева, да пока с коньми валандались - время-то и утекло. А так ничего боле, - как-то уклончиво ответил Степнов, прощаясь.
Новый комендант этого необязательного разговора уже не слышал. Козлов сидел в кресле, наклонясь вперед, и нажимал на лакированную кнопку. Он улыбался завороженно, как только из-под крышки перед радостным лицом китаянки вздымался предмет ее молитвы.
«Ну вот и показали тебе уд на прощанье. Вот и получил полное удовольствие, - прокряхтел внутрь себя купец Степнов, закрывая дверь комендантского дома. - А на что же ты надеялся! Ворон ворону глаз не клюет...». Посетовал, покряхтел Степнов, но фамилию приезжего фискала запомнил. И спустя недели две - весна опять в силу вошла - послал своего приказчика найти Фильшина, чтоб условиться о приватной встрече, да чтоб тихая встреча была, - без лишнего глазу.
Крепко обрадовался Фильшин такому случаю - рыбка сама на крючок просится! И чуть было не спугнул поклевку.
Степнов только появился на квартире, где был на постое фискал, только вошел в горенку, сразу прикинул - не будет разговора задушевного. У низкого окна стоял вполоборота еще какой-то мужичек, лицо которого показалось купцу знакомым. «Где-то я встречал его?..» - засомневался Степнов. Но Фильшин не дал ему времени для сомнений, а таровато, как хлебосольный хозяин, распорядился подать и вина, и закуски, завел разговор о вынужденной заминке в пути, о погоде. Так что пришлось купцу слушать болтовню Фильшина с четверть часа. Наконец он не выдержал:
- Я ведь не спроста приказчика посылал к вам. И вечер поздний тоже не спроста выждал. Да боюсь, братцы, беседа наша пойдет про семь аршин говядины - ни о чем, токмо про погоду. Об ином побеседовать не желаете? - и он покосился в сторону фильшинского приятеля.
Фильшин хлопнул купца по плечу:
- Да ты не бойсь, господин торговый. Ты ведь недавно из Китаев? Стало - знаешь много чево любопытного. Да вряд ли ты удивишь знакомца моего. Он ведь не один год все ваши торговые новости сквозь свои руки пропускал на Никольской заставе. Да вот сбежал...
И тут Степнов ткнул себя в лоб ладонью:
- И верно! От мать твою! Ведь я ж тебя там и видел!.. Да ты, пожалуй, Замощиков будешь? - вспомнил он таможенника.
Замощиков кивнул.
- Ну, братцы, тогда я впрямь теряюсь, - смутился купец, все еще не решаясь приступить к главному. Он собрался о таможне Иркуцкой рассказать, а она, таможня - вот она в виде самого целовальника сидит перед ним. И тогда спросил Степнов:
- От кого сбег?
- От Ракитина, - просто ответил Замощиков.
- Не мое дело расспросы вести: почему да как сбег. Но от добра одни дураки бегают. Знать и тебя допек Ракитин.
- Допек, допек, - опередил Замощикова фискал. - Я и сам видел, каков Ракитин. Я в Иркуцком зиму перезимовал. Да кой с кем и беседу имел.
- И что закону на таможне нет - тоже знаешь?
- Про то и говорить лишне, - ответил за фискала Замощиков. - В Иркуцке закон - что паутина. В нем вязнут одни мухи. А такие жуки, как Ракитин, ту паутину легохонько рвут.
- Да если б в одном Иркуцком, - воскликнул Степнов. - Да по всем городкам сибирским, в любом месте встретит тебя лихоимец и ограбит средь бела дня! Шли мы - несколько купцов, с нами семь дощаников товару. И попался нам - откуда его нечистая сила вывернула?! - встретился подполковник Елчин с солдатами. Говорят, в Якуцк он шел. Со всех лодок велел товар выгрузить, все переворошили и к горлу руки тянут - у вас весь товар беспошлинный. «Окстись! - говорим. - Вот выписи. Все на таможне мечено». Я шел в Китаи - четыре тыщи белок вез, горностаев тыщи с две, лисиц красных у меня было два десятка. И за всю рухлядь мягкую я в Иркуцком не платил. Заведено так - идешь обратно и платишь вдвойне китайским товаром. Так и было. Заплатил. А Елчин мне: «Откуда у тя четыре тюка камки? А два барса? Их нет в выписи таможенной». Я ему - то на серебро богдыханово куплено. Считай подарено. Что на деньги богдыхановы подаренные берет купец, то не входит в опись, поелику - подарок! Всей Сибири ведомо и на Москве - китайский богдыхан русских купцов в своем царстве на собственный кошт содержит. И Елчину ведомо! «Нет! - кричит. - Ворочу всех в Енисейск! Там розыск вам будет. Все возьму на царя!» Насилу угомонили. Да и то - с каждого дощаника по два косяка камки дали. Со всех собрал - и с томских, и с устюжских. А в моих баулах увидел шкурки барсовые - и глаза, как у бешеного кота. Я посмотрел на него - не миновать мне разоренья. И отдал Елчину тех барсов. Я их по десять рублев пару брал...
- Ну вот и цена твоей шкуре елчинская - десятка... - усмехнулся Фильшин.
- Не кроши меня так мелко, - огрызнулся купец, - там всем така цена.
- Да не всем, не всем. Лукавишь ты, однако... - полувопросительно произнес Фильшин.
- Как не всем? - поднял брови Степнов.
- Слышал я - иные ходят в Китаи так, будто божьей ладошкой прикрыты. Аль не слышал, как Худяков совместно с Евреиновым в Китаи ходил?
- На меня той ладошки не хватило. - Степнов только на мгновенье показал - известно ему то хождение. Глаза купца обрадованно вспыхнули, но уже в следующее мгновенье он потупил взгляд и пробурчал:
- Жалко, некому довести праведно то их хожденье.
- Что ж ты томскому фискалу не скажешь?
- Да нет у меня веры ему никакой.
- В чем же он оскоромился?
Купец посмотрел на собеседников. Вот перед ним целовальник сидит. Обижен люто на коменданта своего. А вот фискал рядом - он может все обиды и до губернатора довести, а может и до самого верху - в сам Петербург... Стало - можно и про здешнего фискала правду.
- А веры нет по делам его. Разве ж он не ведает про то - как людям на сбор ясака выходить, каждый сборщик ясашный давал прежним комендантам по дву ста рублев. Даже простой казак по десяти рублев за ясачный выход платил.
- Траханиотову аль Щербатову? - оживился фискал.
- На князя Щербатова оговора нету. Да я ж ясно назвал - прежним комендантам. А князь Иван еще здесь пока. Не прежний. И еще одна дойная титька у прежних была. Она им верную выгоду корыстную давала. Вот выберут среди градских людей тех, что животом достаточны. На тех, что прожиточны, которые состоянье и родительское, и свое промотали, на тех глаз не вострили. Выберут и подкинут им некий заповедный товарец - либо вино, либо табак, а кому и мех подбросят или ревень и тут же с обыском нагрянут. Или сразу и обыск учинят и тут же товар подкинут. Ну, виноватик! Ты попался. Давай отступное на стол, не то в розыск возьмем и тогда уж все по закону следовать будем.
Степнов помолчал, оглядывая собеседников. И продолжил:
- Что ж не знал о той дойке наш фискал? Все он ведал и с прежним комендантом заодно был. Под пятой он у них - потому и нет ему нынче веры, больно густо коростой сребролюбивой покрылся... Да и сам на поживочных людей власть наводил.
Фильшин покивал, но ничего не сказал. Помалкивал и Замощиков.
Степнов по-своему истолковал их молчанье и взялся за шапку:
- Бог мне и вам судья. Токмо я здесь у вас не был и слов никаких не говаривал. Доброва вам пути, как вода чистая будет.
О |
ставшись вдвоем, целовальник и фискал молчали, каждый на свой лад обдумывая слова Степнова. Замощиков все же не выдержал и ударил ладонью по столу в сердцах:
- Кругом одно... Куда ни кинь.
- Да ты не горюй, - успокоил Замощикова фискал. - Как сказано: слушай, дуброва, что лес говорит. У тебя дорога до самого губернатора. А может сразу в сенат?
- Нет. Боязно. На Матвея Петровича мое упованье. Ведь он мне и свадьбу играл... Неужели отвернется?..
- Ну так и выложи ему все свои обиды, - еще попытался утешить угрюмого своего собеседника Фильшин, а про себя подумал: «Неужель и в самом деле надеется? Да и пусть надеется. Пока по Иркуцку нет иного явного челобитчика с объявлением вины комендантской. Я один доносить буду. И половина неправедно обретенного - мне зачтется. Пока дело безгласное - значит это мое дело, фискальское».
Фильшин уже мысленно прикидывал, сколько достанется ему из того штрафа, который обрушится на Ракитина - стоит только Фильшину развязать перед сенатом в расправной палате мешок с ракитинскими грехами.
Н |
а легкой волне половодья отплывали из Томска тяжелые лодки и дощаники. Дождавшись продолженья пути, все, кто был застигнут в Томске бездорожьем, засуетились, обнаруживая вдруг: то одного припаса нет, то другого. Казалось, вся жизнь городская сосредоточилась у пристанских лавок. Вместе с отставшей купеческой челядью из каравана Гусятникова - подторговывали втихаря мужички в Томске неявным товаром, готовились отправиться в Тобольск и Фильшин с Замощиковым. Они коротали предотъездный час на пристани чуть пониже устья Ушайки, делившей город надвое. Малая речка, уже более века кормившая и поившая город и посад, была подперта мощным током Томи и как будто перестала течь, поднявшись до уровня матерой реки и безмолвно вливая в нее свою долю. Раздолье рыбацкое, долгожданно открывшееся, виделось по всему городскому берегу. Фильшин вместе с беглым целовальником проходили вдоль рыбного ряда, разместившегося тут же - прямо у воды: кто на досках, кто на ряднушке, а кто прямо на песке предлагал свой товар: от мелкого окуня до крупных стерлядок.
Замощиков задержался у корзины с рыбной мелочью и ни с того, ни с сего принялся расспрашивать старика-торговца «че-почем».
Фильшин, глядя на рыбную мелкоту, думал о том, что за эти недолгие дни, проведенные рядом с Замощиковым, успел узнать имена купцов, уходивших мимо Иркуцкой таможни в Мугалы. Из рассказов, из обрывков бесед успел он выхватить на крючок памяти и шведа некоего, ушедшего к монголам на торг от Елчина - из Якуцка караванчик снаряжен был. И ходил тот караванчик беспошлинно! Да вот еще ходоки торговые: Елизарьев, Пуляев, Мясников... Да. Путилов еще...
Перебирал фискал имена и, глядя на мелочь рыбную, прикидывал: "Жаль одного - все это мелочь торговая. Но, раз проскочили, значит - кому-то ручку посеребрили. Да кому ее серебрить, как не коменданту! Купцам ходу вольного нигде нет. Вон и мимо Сургута шедшие Путилов да Беляев жалобились - не пустил их без откупа комендант сургутский. Один только осетровый бок мелькнул в этом разнорыбье - Евреинов. Хоть и не сам гостиной сотни купец Евреинов попал на примету фискалу, а его сродник - но ведь хаживал и он в Китаи, даже состоя иркуцким таможенным целовальником! Как же поперек указа царского?..
Почесывал Фильшин затылок, стараясь охватить разом весь свой сибирский улов - с чем же он явится к обер-фискалу Нестерову. Сомневался - неужто только и вывалит свою корзину мелочи? И, глядя на раздолье речное, залюбовался весельем воды и заключил: «Да тут и большой рыбине воли сколь хошь! Будет еще большая рыба». И вслух сказал это же, толкая в бок Замощикова:
- Будет еще большая рыба! Чево ты на мелочь заришься? Пошли. С дощаника машут. Отвальное пьют.
***
Н |
е засиделся в Томске и Михайла Волков. Он ушел бы из города сразу же, как только его выпустили из-под караула. Но вышел он на волю не вдруг. Его несколько раз водили к новому коменданту в канцелярию, и Козлов, надувая жирные щеки, усердно подводил Волкова к мысли, что он, Михайла, затаил некие воровские затеи. «А по какой такой надобе ты ежегодь из городу исчезаешь?» «Промышляю», - ответствовал Волков. «А в чем твое промышленье? В чем твой промысел?» - Михайла пытался занавеситься белкованьем да иным чем в таежном деле, но Козлов от него со своими вопросами не отвращался. «Не вздумай в бега удариться. Мать твою заместо тебя засадим, коли уйдя в тайгу, не вернешься».
Вдобавок ко всем наскокам комендантским велено было Волкову сидеть не в острожной избе, а в аманатской, вместе с Тастаракаем и другими заложниками из черенвых татар. Досадней всего в этом сиденье было то, что аманаты выходили из избы, когда хотели - им нужно было самим заботиться о пропитании. А Михайле и шага на волю не дозволялось. И с Тастаракаем дело не ладилось. Заглянул в те дни в аманатскую Козлов:
- Что, Михайла? Дотолковались?
- Дотолкуешься с ним. Только я к нему с расспросами про алтын - он за голову хватается и начинает глаза закатывать: ох-ах! Алтын гора есть...
- Так и говорит - целая гора?
- Говорит - Алтынту - гора великая, гора святая. Ежлив кто на ту гору пойдет, то и не подымется даже до золотого верха - духи прячут вершину в облака. Скрывают, значит...
Козлов осклабился:
- Ты ему и поверил?
- А как не поверить. В горах чудес - по кадык, - и Михайла полоснул ладонью ниже подбородка. - А что, господин комендант, не напрасно ли я здесь под караулом? Аманат никуда не денется - куда он из города в своих рваных обутках по хляби? И купить ему не за что. Может, его на жилье в мой дом отпустить? А?
Козлов долго не раздумывал. Пожевал молча, пошевелил губами и махнул рукой:
- Забирай свои манатки и аманата забирай. Может, он дома с тобой разговорится. Да будешь каждую седьмицу мне рапорт словесный давать.
И |
вот в тот же день, как отвалили от томской пристани первые дощаники, вышел к Томи Михайла вместе со Степаном Коростылевым, и Тастаракай, как хвостик, следом тянулся. Вышли они сквозь недолгий кряжистый сосняк к высоченному обрыву на реке, совсем и пристань, и город лесом заслонились; замерли мужики на самом крутяке, и распахнул руки Михайла:
- Вот уж где волюшка! Вольная…
Откуда-то из дальнего-дальнего марева, неразличимо соединявшего исходившую паром землю и высветленное небо, просторно разворачиваясь в разбеге, подходила к уступчатому берегу Томь и летела мимо ржаво-красного утеса, над которым замерли восхищенные мужики. Хвойная темная зелень, волнами накрывшая овражистый склон, на широкой луговине уступала место дымящемуся фиолетовым налетом березняку, готовому вот-вот выстрелить жгучим крапом зелени. А ближе к воде, по неровным оплывшим уступам, берег заполонил распустивший сережки тальник, осыпая первой желтизной пыльцы скользкую синюю глину, покрытую там и сям грязно-зелеными, изумрудными в сверкающем изломе, льдинами, выдавленными напором ледохода на берег.
Вешний день в ясной силе своей ярился и играл над торжеством пробудившейся земли. Да и сам день был неотделяемой частью этого поднебесного торжества. Была в щедрости дня такая минута, когда и говорить-то ничего не надо. Радуйся солнышку тихо да и только.
Не сговариваясь, мужики молча спустились к воде, присели на обветренную поваленную березу и долго щурились на сверкающую бликами Томь.
- Михайла! Помнишь, как встретились? - указал Костылев на дальний поворот Томи, где она терялась в мареве.
- Помню. Я тебя тогда за монаха принял, не разглядел.
- А что? Считай, я уже год почти монашествую. Без угла, без жены…
- Да и зачем тебе на лето угол? Вон раздолье какое начинается. Любой кустик ночевать пустит.
Костылев не ответил ничего. Ему не хотелось выказывать свою тоску по дому, по близким. Все одно - ничего вмиг не поправишь.
А Волков и не дал ему растаять в откровениях:
- Может со мной пойдешь? На все лето...
- Куда мне с тобой-то?
- Да вот послушай. Новый комендант знаешь почему меня под караул запер? А чтоб вот с ним - с бродягой этим раскосым разговор нашел, - и он кивнул в сторону Тастаракая, сидевшего чуть поодаль на конце того же поваленного дерева. - Чтоб я вызнал у него все - где в его жильях алтан обретается. Их не поймешь, комендантов наших. Старый - Щербатов велел мне пойти в юргинские деревни да вызнать - кто самый главный бугровщик, кто в степь ходит за Обь могилы копать.
- Ты их сам-то хоть когда-нибудь раскапывал? - обернулся Костылев к Волкову, пошарив за пазухой.
- Мое ли это дело. Нет, не раскапывал, - поскучнел Волков.
- И таких вот зверушек не видывал? - Костылев разжал кулак перед лицом Михайлы. На ладони, равнодушно взирая на небо тусклыми желтыми глазками, в хитром извороте лежал малый зверь, не похожий ни на соболя, ни на белку.
Михайла смотрел на потертую золотую бляшку, полуоткрыв рот. Наконец медленно взял ее в руки и повертел перед глазами:
- Что за зверь такой?
Сгорбившийся на бревнышке Тастаракай, равнодушно взиравший до этих слов на воду, вдруг оживился, обернулся на вспыхнувшую бляшку, привстал и, полусогнувшись, подошел поближе, не отрывая глаз от золота.
- Что за зверь? - переспросил Волков.
Костылев пожал плечами.
- Кто знать... у нас на Ишиме таковых не водилось.
Волков повертел бляшку еще и сунул ее под нос Тастаракаю:
- А может ты знаешь?
Тастаракай потянулся было взять золотого зверя, но Волков резко отдернул свою руку и поиграл украшеньем на солнце:
- Э! Нет. Смотри издаля... Узнал?
Тастаракая, было видно, взволновал этот причудливо свернутый зверь, над редкими усами бродяги, раздуваясь и опадая, заходили ноздри, зверь как будто что-то напомнил ему, он кивнул Волкову.
- Смотри! - воскликнул Михайла. - Вроде, как узнал! Ну, а названье зверю какое? Как по вашему называется? - потряс он перед лицом белого калмыка золотой бляшкой. - Как называют? - Тут Волков начал перемежать русские слова с наречием белых калмыков:
- Ну, пойми, ан - зверь! Кайда бу ан? Зверь какой?
Тастаракай наконец понял - чего от него добиваются и твердо выговорил:
- Ирбис.
- Ирбис? Это барс, что ли?
- Ирбис, - повторил Тастаракай.
- А где он водится? Здесь такого охотникам не ведомо. Где он обретается?
Тастаракай распрямился и, полуоборотясь к излуке Томи, махнул рукой в полуденную сторону.
- Ага! Стало - у них там водится такой зверь, - обрадованно проговорил Волков и обернулся к Степану:
- Ты-то его где взял? Купил?
Костылев помялся, несколько раз коротко зыркнул на Тастаракая. Волков махнул рукой:
- Да ни бельмеса он не поймет! Ну, откуда у тебя...
- Могильное.
- Сам что ль копал?
- Ходили мы за Иртышом... - протянул медленно Костылев, откидываясь на локоть.
- Так, стало, ты знаком с бугрованьем! Вон ты каков, парень! Уж скоро полгода из одной чашки щи хлебаем, а ты ни слова о буграх. Ну, парень...
- Коли не спрашивал - для чего говорить?
- Может и так. Для чего... - оборвал в раздумье слова Волков. Но уже через минуту встрепенулся, - так и пойдем со мной. Легче мне станет, как юргинских людишек время придет расспрашивать. Ты им свое повестье про иртышские бугры дашь...
Костылев хотел было ответить - он не хочет никуда идти, кроме дома своего, но Волков наседал:
- Так и будешь по монастырям со своим Поднебесновым приживаться? Да будь я старой веры человеком, я бы ни на шаг к этим монастырям. А в тайге, по реке - воля!.. Все летичко не знай беды. Давай со мной. А?
Костылев не ответил решительно, заметил только:
- Пойду ли, не пойду - все не против господа нашего. Да вот против себя как бы не пойти. Я пуще всего этого боюсь. И не надо меня присударивать* вольностью.
- Пойдем! Пойдем! - твердил мечтательно Волков. - Только реки спадут, только первая вода осядет - пойдем! - решил за двоих Волков.
...Они ушли из Томска в середине мая.
Комендант Козлов знал об их выходе и накануне преподнес подарок - отправил с ними аманата Чаптынова со словами: «Забирайте. Один черт - он аманат ложный. Но смотри, Мишка! Коли не вернешься в Томск, мать твою под караул возьмем безвыходно».
* - поэт, прозаик, краевед. Президент Алтайской краевой общественной организации «Демидовский фонд». Автор поэтических сборников «Из биографии ручья», «Краснотал», «Начало июня», публицистических книг «Колывань камнерезная», «Чистодеревщики», романа «Азъ, грешный…» и др. Член Союза писателей России.
Живет в г. Барнауле.
Предлагаемые читателям журнала главы - продолжение изданного в 2000 г. романа «Азъ, грешный…». Собственно, это начало второй книги под тем же названием, герои продолжают свой сибирский путь к его трагической развязке в новой столице России.
* Мугалы - Монголия.
* Киворий - напрестольная сень.
* Омрак - обморок.
** Безгодие - несчастье.
* Парить - подбирать пару соболей по цвету.
* Зерцало - треугольная пирамида с указами царя.
* Шертовальный - клятвенный.
* Беш - пять.
* Аманат - заложник.
* Тощак - скрытые пустоты во льду промерзшей реки.
* Присударивать - уговаривать.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 |
