Помним о детстве, войной опалённом
Каждый входящий в здание Клетнянской средней школы №1 видит перед входом около центральной дорожки необычный цветок: двухметровый тюльпан с поникшим нераспустившимся бутоном. Становится ясно: этому цветку не суждено расцвести. И всё-таки, наперекор всему, тюльпан из железа и бетона расцветает пышными, яркими букетами цветов в торжественные, праздничные дни. И сразу возникает вопрос: как появился здесь этот цветок-памятник, что он означает, кому посвящён.
Ответ не приходится долго искать: на мемориальной доске у подножия надпись:
Память сердца не может молчать,
Всей земле мы должны прокричать:
"Пусть вечно помнит каждый на планете:
Бесчеловечен мир, в котором гибнут дети!"
Значит, этот памятник посвящён детям, жизни которых оборвались из-за ненависти, жестокости, страданий, войны.
Он сооружён в память о детях Клетнянского района Брянской области, погибших в годы Великой Отечественной войны, в рамках Всероссийской акции «Я - гражданин России» при реализации проекта "Помним о детстве, войной опалённом".
В процессе подготовки проекта было собрано несколько десятков воспоминаний "детей войны".
Мы хотим, чтобы как можно больше людей, особенно молодых, познакомились с этими воспоминаниями и узнали, как выглядит война, если смотреть на неё глазами детей, представили, что пришлось пережить их ровесникам и совсем малышам. Поэтому предлагаем эти воспоминания практически без сокращений и правок. Может быть, не все авторы обладают литературным талантом, но каждый считает своим долгом, вновь мысленно пережив кошмар войны, от всей души пожелать нынешнему и последующим поколениям, чтобы никогда в их жизни не произошла подобная трагедия.
Более полные материалы о проекте можно найти на сайте «Помним о детстве, войной опалённом».
Родился я в райском уголке земли Русской, на берегу реки Ипуть, в поселке, который называется Щёткино. До революции здесь был стекольный завод, который перед революцией был сожжён. Потом в Щёткино была экономия графа Комарова из Смоленска.
Почему я его называю райским уголком? Таким он мне запомнился. Весной, когда разливалась река, мы оказывались на полуострове: с двух сторон вода, а с двух - сосновый бор.
Начало войны - это прекрасное лето: солнце, жара, ни одной тучки. О войне мы узнали во второй половине дня, потому что в поселке не было радио и телефона. Радио было в соседней деревне Добрая Корна: тарелка, которая висела на столбе. И мы бегали слушать. Так как не было телефона до Щеткино, председатель колхоза меня посылал дежурить в сельсовет в село Каменец верхом на лошади. И не только я, приезжали дежурные из Корны, Черной Грязи, Светля, Козловчика, Заводища.
Мы пускали лошадей пастись, а сами ждали распоряжений.
Первое распоряжение я привез: «подготовить лошадей для отбора в Красную Армию».
Привез второй приказ: «выгнать колхозный скот». С этими приказами я привозил сводки о положении на фронте, которые были неутешительными: немцы захватили Минск, Киев и приближались к нашему району.
Последний приказ, который я привез: «всем эвакуироваться».
В то время я считал, что каждый приказ, отданный властью, должен выполняться беспрекословно. Вскочив на лошадь, я погнал её. Эти 6 км я проскакал очень быстро. Прискакал в село. Женщины жали ячмень. Я крикнул им: «Приказ всем эвакуироваться!» Они побросали серпы и со слезами на глазах стали подходить ко мне. Здесь появился наш председатель . Мне сказал, что больше дежурить я не поеду.
Так эти дни прошли в тревоге и ожидании.
В августе немцы пришли в наш район.
Наш поселок был в стороне от главных дорог, и немцы к нам не заходили. Наш председатель объявляет, что его назначили старостой.
Мы увидели немцев в нашем поселке в начале сентября: вроде кто-то сказал им, что у нас скрываются бойцы Красной Армии. Немцы на заре окружили посёлок, но солдат так и не обнаружили.
В ноябре наш староста становится бургомистром. Урожай убрали, обмолотили, колхозникам не дают. Зимой стали приходить партизаны. Придут ночью: «Мать, дай покушать». А дать-то нечего, нет хлеба, мать вынесет капусты, и вот они едят. Как-то пришли ночью, мать угостила квашеной капустой. И ушли, но через несколько минут стучат, мать вышла, открыла им, они говорят: «Идите, получайте зерно». И мы за ночь освободили амбары от зерна. Делили по душам, и когда кладовщик обратился к партизану, который был у кладовой, как делить, по трудодням ли, надо спросить у председателя, партизан достал пистолет, поднес к лицу кладовщика и сказал: «Дели по душам, все есть хотят, или получишь то, что получил председатель». Наутро мы узнали, что нашего председателя-бургомистра расстреляли. Вроде он хотел все зерно отправить в Клетню немцам.
С этого дня мы стали жить по законам Советской власти. Партизаны разделили земли, лошадей и заставляли всю землю, которую выделили, засевать и убирать. Осенью возили в отряд зерно, овощи, картофель. Сено было видом налога. Жёстких налогов не было, но приходят и говорят: «Столько-то зерна или картофеля».
Я неоднократно возил в Мамаевку, где стоял отряд.
Деревни уже не было, были землянки. У нас забирали подводы на посту, и мы ждали, пока нам их вернут.
Была зимняя блокада партизан. Пришлось и нам побегать по лесу, пришлось ночевать у костра в сорокаградусные морозы.
Это запомнилось навсегда.
В летнюю блокаду нас выгнали, а все деревни сожгли.
Победа, конечно, была радостным зрелищем. Все обнимались, смеялись, многие плакали, так как не было ни одной семьи, чтобы не погибли близкие в этой войне.
Лично я уже работал, окончил ФЗО по специальности слесарь. Да нас о специальности и не спрашивали. Во время учёбы мы работали. Научили нас держать молоток и стоять у тисков, а в основном мы работали на разных местах. По окончанию ФЗО в 1945 году в марте я попал на паровоз помощником машиниста. Работали мы два дня рабочими, два дня выходных. На работу выходили к 4 часам утра и работали по 12-18 часов в смену, а были смены когда в течение 48 часов мы не покидали паровоз: столько было работы
Из Клетни уходило до трех составов с лесом, 35-45 вагонов в каждом.
Из воспоминаний Дмитрия Дмитриевича Гусакова.
О войне с фашистской Германией я узнал почти сразу, находясь на лечении глаза в Москве, из речи Молотова по радио....
От нас недалеко был город Химки. Фашисты не дошли до нашего поселка 15 км.
Висели воздушные аэростаты, соединенные железными тросами, ограждая небо от немецких стервятников. Бомбили наш военный поселок. В то время было очень голодно. Старые люди умирали. Хорошо, что вскоре фашистов стали гнать прочь от Москвы...
Окончив в Москве 4-ый (повторно) и 5 класс... , я поступил на завод, назывался он НИИ-24…
Дети работали, как и взрослые, 8 часов в день (1-я смена) и в ночь (2-я смена). Питались в заводе 1 раз в столовой. Питание было скудное. Как взрослому давали паёк: 200 г лёгкого табаку по моему требованию, сперва хотели не давать. Но я воспротивился и попенял начальству, что работу спрашивают, как со взрослого, а курить не разрешают. Но в 1947 г. всё-таки расстался с этой глупой привычкой.
Живых немцев видел только пленных. Их вели нескончаемыми колонами. Они были грязными, понурыми, а некоторые злобно озирались на прохожих...
Победу отмечали, учась в Клетнянской школе в 6-м классе. Победу отметили со слезами на глазах, так как 26 января 1945 года погиб под Кёнигсбергом мой старший брат.
Воспоминания о Великой Отечественной войне пенсионера Забавникова Николая Яковлевича, 1931 года рождения.
23 июня 1941 года мы, дети поселка Ортон, играли в лапту на лужайке возле домов на золотом прииске в Хакасской автономной области, на юге Красноярского края, в горной и таёжной местности, в отрогах Саянского хребта. Часов в 17 мы увидели, как к нам в поселок из главного прииска неожиданно приехал верхом на лошади за 30 километров представитель приискового управления (в то время другого транспорта для передвижения по горной таёжной местности не было, не было и дорог). Сел на бревно в штабеле, заготовленном для строительных работ, подозвал нас к себе и попросил сбегать и сообщить всем жителям поселка, чтобы приходили на сходку. Часам к 18 начали собираться люди. Мужчины подходили, рассаживались на бревнах поближе к посланнику, а женщины с детьми отдельно от мужчин толпились кучками и гадали, по какому поводу приехал гонец.
Как только председатель артели объявил, что всё трудовое население поселка в сборе, посланник встал и обратился к собравшимся: «Товарищи! Так как у нас на приисках нету еще радио и телефонной связи, на меня возложили неприятную обязанность - приехать и сообщить вам, что 22-го июня 1941 года у нас в стране стряслась беда. На нашу Родину напал враг-немец. Идет он войной с запада на восток…»
Говорил он не очень долго, но страстно, с негодованием.
В заключение выступления сказал: «Как видите, Родину нужно защищать. Возможно, в ближайшие дни произойдёт мобилизация мужчин в армию. Мужчинам необходимо быть готовым к мобилизации, готовить для себя сменное белье и запас продуктов на неделю».
Расходились люди на закате солнца, при кроваво-красной вечерней заре. Медленно, посемейно, в обнимку со своими детьми, с опущенными головами, молча.
Наша семья была из десяти человек (семь детей, с интервалом в два года). Старшей сестре Елизавете было 16 лет, а младшему брату Виктору - 8 месяцев. Бабушка и отец с матерью были в шоке.
Мать, заплаканная, с хмурым отцом о чем-то тихо переговаривались весь вечер до поздней ночи. Бабушка следила за нами - детьми, чтобы не баловались. А мы, притихшие, на своих спальных местах, прижавшись друг к другу, шёпотом обсуждали возникшие события.
Через неделю после объявления войны к нам в поселок прибыла комиссия для призыва солдат в армию.
Два дня, пока работала комиссия и не увезли призывников, в домах с семьями, из которых призывался в армию глава семьи - кормилец, надежда и опора, слышался плач, стоны и причитания. Как же было не плакать: ведь это было время года, когда только успели рассчитаться с долгами за полученные авансы за прошедший зимний период, а для следующей зимы не успели получить средств. И вдруг рушатся все планы, а грядущая зима угрожает сорокоградусными морозами и голодом.
Призывники - одинокие мужчины - собирались в компании и в хмельном угаре распевали разудалые песни и тешились пляской, таким образом скрывая свое горе.
Мужчинам, имеющим многодетные семьи, сделали отсрочку от призыва в армию. В это число попал и мой отец. Отсрочка для моего отца длилась до марта 1942 года. 15 марта, в хмурый снежный день, всей семьей мы провожали отца на фронт. Шли за повозкой с плачем и причитаниями, как в похоронной процессии, километра три и, как оказалось в будущем, провожали навсегда.
После призыва отца старшая сестра Елизавета (семнадцатилетняя) пошла в золотопромышленную артель работать.
Весной, как только потеплело и побежали ручьи, чтобы нам всей семьей не умереть с голода, мы с матерью взяли инструменты золотоискателей, стали ходить и разыскивать старые, брошенные артелью разработки в надежде добыть из-под снега крупицы золота и приобрести хотя бы хлеба.
С этого времени мы (я и моя мать) превратились в вольностарателей. Всё летнее время военных лет, с утра до вечера, по колено в студёной воде и по локоть мокрыми руками мы искали золотые песчинки для обеспечения существования нашей семьи.
Как только сошёл весенний паводок и появилась возможность переходить горные речки вброд, к нам в поселок прибыла делегация для набора учащихся в добровольно-принудительном порядке в школы фабрично-заводского обучения (ФЗО). В этот набор попал мой старший брат Александр 1927 года рождения. Увезли его за 600 километров от дома в город Красноярск. Там брат учился и работал на заводе токарем. В 1944 году он ушел добровольцем в армию в танковые войска. Все военные годы в летнее время в субботу в наш поселок приезжал какой-то представитель, и объявлялось общее собрание жителей поселка. На собрании приехавший уполномоченный разъяснял народу положение на фронтах, нужды страны и армии, международную обстановку.
Заканчивалось собрание призывом о помощи стране и фронту для ускорения победы над врагом. Для помощи стране, фронту в воскресенье объявлялся всеобщий воскресник.
Все добытое в воскресенье артелью золото передавалось в фонд помощи, а вольностаратели обязаны были сдать в фонд помощи по одному грамму золота с человека.
В декабре 1942 года мы получили похоронное свидетельство на отца. Он погиб в бою при обороне Ленинграда.
Наше восприятие этого извещения невозможно описать. Мать и старшая сестра неделю лежали больные.
В феврале 1943 года старшую сестру Елизавету забрали в трудовую армию и направили на швейную фабрику в город Абакан для пошива армейского обмундирования.
В августе 1943 года приехал их Хабаровска наш дядя (материн брат) и забрал к себе на восток нашу старенькую бабушку.
Остались мы семьей из шести человек.
Я и мама каждое лето занимались золотодобычей, а сестра Анна 1929 года рождения хлопотала по дому и ухаживала за тремя младшими братьями.
В зимнее время роли сестры и матери менялись: мать вела все наше хилое хозяйство, а мы - я и сестра Анна - ходили на заработки по частным хозяйствам, добывая на жизнь все то, чем могли заплатить наниматели.
Осенью 1944 года меня забрали в ФЗУ и увезли в город Минусинск. В ФЗУ я и встретил День Победы. В честь Дня Победы нас, учащихся, построили на торжественную линейку. При провозглашении здравиц нашей армии и нашему правительству громко кричали «Ура!!!» Вечером нам, учащимся, сделали праздничный ужин.
Когда началась война, мне было 8 лет. Мы жили тогда в деревне Булышево: я, мама, младшая сестра и только что родившийся накануне войны братишка. Отец-коммунист с первых дней войны ушел добровольцем на фронт.
Хорошо помню, как впервые я увидела немцев. Мы с другими детьми пасли гусей за деревней. Вдруг видим: на дороге по направлению от Гнилицы поднялись большие клубы пыли. Мы не поняли, что это было, а клубы тем временем все ближе надвигались на нас. Когда они приблизились к нам, мы с удивлением и страхом увидели, что перед нами на мотоцикле были незнакомые, не наши солдаты в касках, говорившие не по-русски. Это были немцы. А с горки, со стороны деревни, к нам бежала перепуганная мать и кричала: «Дети! Идите все скорее по домам! Это немецкая разведка!» Мы разбежались по домам, а мотоцикл с немецкими солдатами поехал дальше, на Мужиново.
В это время у нас, в Бульшево, еще находились отступавшие солдаты Красной Армии. Они сказали, что, раз в деревне побывала немецкая разведка, то скоро немцы займут Бульшево и из деревни нужно как можно быстрее уходить в лес. Многие жители, взяв с собой только самое необходимое из вещей, ушли в лес. Покинула деревню и наша семья, уведя с собой корову-кормилицу.
Дня через два до нас дошли слухи, что Бульшево заняли немцы. Мы решили возвращаться назад, в деревню. В Бульшево несколько домов были сожжены, но наш, недавно построенный, уцелел. В нем немцы разместили свой штаб. Мы оказались без крыши над головой. Нам пришлось поселиться в погребе.
Заняв деревню, немцы принялись хозяйничать: отбирать и резать у колхозников скот, кур, гусей и прочую живность. Особенно свирепствовали они по отношению к семьям коммунистов, в том числе и к нашей семье. Мы голодали, осенью собирали на уже выкопанных полях гнилую, мерзлую картошку, мать смешивала ее с травой и пекла из всего этого лепешки. От хронического недоедания младший братишка заболел рахитом, от которого долго не мог оправиться и после окончания войны.
Во дворе нашего бывшего дома, где теперь размещался немецкий штаб, стояла полевая кухня, на которой немцы готовили себе обеды. Недоеденные остатки пищи они выбрасывали на землю и со смехом наблюдали, как мы, дети, подбегали, поднимали с земли эти остатки и, кое-как очистив их от налипшей земли, с жадностью ели.
Прошла первая тяжелая военная зима. Весной, когда пришло время сева, нас ждало новое испытание: по приказу немцев староста деревни издал указ о том, чтобы семьям коммунистов не давать участки земли под сев. Матери пришлось ходить по деревне и собирать у односельчан подписи под прошением, чтобы староста выделил нашей семье земельный надел и мы смогли его засеять.
Был со мной еще один памятный случай. Как-то, как обычно, гуляя с другими детьми на улице, я каким-то образом оказалась в огороде возле своего дома, где размещался немецкий штаб.
Погода была теплая, солнечная, и окна в доме были раскрыты настежь. Моё внимание привлекли какие-то провода, выходившие из помещения через окно, спускавшиеся по стене и соединявшиеся у земли с какими-то батарейками; тут же валялись несколько использованных лезвий. Недолго думая, я начала перерезать лезвием провода, но тут вдруг услышала на улице возмущенные возгласы немцев. Я испугалась и побежала через огород в соседний двор, где попалась прямо в руки его хозяину, деду Восу, как его называли в деревне. Дед Вос схватил меня за шиворот и втолкнул в сарай, где находились овцы, спрятал меня в кормушку и сверху прикрыл сеном. «Не выходи отсюда, не кричи и не стучи, пока не придёт мать», - сказал дед Вос, запер дверь сарая и ушёл. Матери же моей сказал, чтобы она меня на деревне без присмотра больше не оставляла, а отправляла на дальнюю окраину Бульшево, на Кругу, под присмотр живших там дедушки и бабушки.
В 1943 году по ранению был демобилизован из армии отец. К тому времени наш район уже освободили. Отца назначили на новую должность в г. Сураж, туда переехала и вся наша семья. Там, в Сураже, я с большим опозданием пошла в школу, в первый класс. До окончания войны оставалось меньше 2 лет.
И вот он настал, долгожданный День Победы 9 мая 1945 года. Стояла удивительно ясная, солнечная, теплая погода. Люди вышли из домов на улицы, радовались, поздравляли друг друга.
В разных концах города играли гармони, звучали песни. Всенародной радости и ликованию не было предела. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.
Война… Это страх и ужас, холод и голод, и смерть каждый день и час 2 года и 1 месяц.
Фашисты не щадили ни детей, ни взрослых, ни стариков. Захватив мирную Клетню, они развесили всюду приказы, которые кончались словами "за неповиновение расстрел”. И расстреливали, вешали, избивали. Обыски, облавы, выстрелы не прекращались и по ночам.
Фашисты и полицаи врывались в дома, ставили всех к стенке, переворачивали все штыками, забирали теплые вещи, избивали. Мне и сейчас трудно понять, почему сразу нашлось столько полицаев-предателей, которые были еще более жестокими, чем немцы. Особенно жестоким был начальник полиции Колесников, сам расстреливал даже детей, избивал, вешал. Но даже в этом страхе люди, как могли, помогали друг другу. Я жила с бабушкой , и однажды обыск делал сам Колесников. Ворвавшись в дом, он стал избивать бабушку, топтать ногами, поломал ей ребра, а у нас с ней был уговор, если меня не заметили, я должна была спрятаться. Конечно, ничего не нашли, а когда ушли, я позвала соседку Федотову, тётю Дуню, и она нам помогала. А что бы я без нее сделала.
Помню, как на площадь (где сейчас библиотека) сгоняли семьи коммунистов, комсомольцев под вой сирен, лай овчарок, стоны и крики, плач, выстрелы.
И до сих пор я помню эту страшную ночь, мы забились под пол и не выходили из дома двое суток.
Сразу были организованы 2 концлагеря, для русских и евреев. От нас через два дома был еврейский концлагерь, их поместили в 2-х домах и сараях (улица Разина), не давали еды и не разрешали передач. Иногда удавалось незаметно подсунуть под проволоку сырые бураки и картофель. Ведь там были дети, знакомые: с двумя детьми, Белявские, Коганы, Ливитины и другие. Каково это было слышать доносящие стоны и крики, когда их избивали. Потом расстреляли. Полицаи получали квартиры евреев и коммунистов, их имущество.
По улице Ленина за домами была построена тюрьма, где избивали, пытали.
Иногда удавалось увидеть, как арестованных переводили из комендатуры в тюрьму после допросов.
Молодежь Клетни, 15-16-летние юноши и девушки Прудников, распространяли листовки: у них был приёмник, кто-то предал их, они были арестованы, и говорят, что их сожгли в топке. Другая группа передавала сведения партизанам (З. Ломакова и другие) и тоже были преданы и казнены.
А такие, как я, 7-9 лет, переносили тайно листовки, так как могли ходить днем, а ведь за это могли расстрелять. Мне зашивали полосочку бумаги со сведениями в шапку, и я шла к знакомым, там шапку распарывали, так распространяли сведения о поражении немцев под Москвой. А ведь фашисты кричали, что они уже взяли Москву, Ленинград.
Немцы организовали школу (в здании теперешней спецшколы). Учителей и учеников собирали полицаи. Учили нас новому порядку и обещали: «Все будет, как в Германии».
По школе ходил офицер СС с плеткой и полицай с винтовкой, директором был Бекаревич, а его жена наигрывала на пианино немецкие марши. Учились по учебникам, где все вырезано о Советской стране, всюду висели портреты Гитлера и знамена со свастикой, слышались команды «Хайль Гитлер!»
Помню, как насильно нас водили в кинотеатр, который был построен против парка, и показывали немецкие фильмы о счастливой жизни немцев, гитлеровских парадах.
А на воротах парка висел избитый красноармеец. Для устрашения снимать и хоронить не разрешалось.
Учителей тоже насильно заставляли работать в школе, за отказ - расстрел.
Хочу рассказать о подвиге одного учителя А, литератора, он спас еврейского мальчика и держал его в сундуке, он ни с кем не общался, жил замкнуто, и все считали, что он работает на немцев. После освобождения он передал мальчика властям.
Несколько раз всю школу гоняли на похороны погибших немцев, которых хоронили около старой церкви (слева от танка).
Зима 41-42 г. г. была суровая, птицы замерзали на лету, не было топлива, продуктов.
Холод, голод, страх и неизвестность, останешься ли в живых. Помню такой случай, как я и еще девочка пошли на мельницу и по полу сметали мучную пыль, и вдруг полицай, так он бил нас ногами, вышвырнул, как щенят. Если удавалось достать пропуск, чтобы выйти из Клетни в деревню, то побирались и меняли вещи на продукты. Иногда приходилось и работать, чтобы накормили и пустили ночевать, спасибо тем добрым людям, что помогали теми малыми крохами, что имели, жителям д. Коршево и Бульшево.
Трудно через столько лет вспомнить всех, кто хлебнул это лихо. Помню, перед освобождением немцы увозили из Клетни все и собирались угнать и население. Партизаны передали, чтобы население уходило в лес, в сторону Ятвижа, так фашисты стреляли из минометов, орудий, на моих глазах убило женщину с коровой, это было последние испытание страхом, бежали по кустам, откуда и силы брались, нас встретили партизаны и провели в лагерь под Ятвижем, там мы встретили Красную Армию. Прошло освобождение.
Клетню немцы сожгли, жили по 2-3 семьи в разбитых домах, одолевали болезни, вши и холод. Но дети с радостью, полуодетые, пришли в школу. Учителя окружили нас вниманием и заботой, в школе давали по 50 г хлеба, учили писать и читать, книги были только у учителей, писали на газетах, обрывках бумаги, чернила делали из шариков на дубовых листьях. Но постепенно жизнь налаживалась, по карточкам давали хлеб, по талонам кое-какую одежду. В новом учебном году стали учиться в 2-х этажной школе (там был госпиталь). Приехали из эвакуации учителя И., , и его жена , , Ничипорук очень трудно, и многие дети воины после 4-го и 7-го классов ушли работать. Из наших пяти 5-х классов (по 40 человек) десять классов окончили 52 человека.
Ученики помогали школе заготавливать дрова, собирали деньги, на которые был куплен танк. За это ученикам и учителям пришла благодарность Верховного Главнокомандующего . Помогали колхозам в уборке урожая. У детей войны было много полезных дней на счету.
О дне Победы я узнала 9 мая утром, нет слов, чтобы описать этот день, люди плакали, смеялись, обнимались, кричали "Ура”. Народ победил, выстоял эту страшную воину.
Многих детей я помню: Башкирову М., Прожеева, и многих других.
Наш выпуск 1952 г был очень дружный, мы не теряли друг друга из вида. Переписывались, встречались на 30, 35, 40 лет, а на 50 лет собрались только 6 человек.
Уходят из жизни друзья и любимые учителя, все они прожили достойную жизнь, посвятили себя служению Родине, и все они дети воины, эти мальчики и девочки, перенесшие муки страшной войны: Башкирова, Прожеев, Шелкунов, Борисов, и многие др.
Выпускница КСШ №1
1952 г., учитель физики
Я не помню начала войны. Но мне запомнился летний день, когда все суетились, бегали озабоченные, собирали детей и убегали с узлами на улицу. Наша мама нас (было трое детей) тоже быстро одела, собрала узелок с едой и уговаривала бабушку быстро уходить прятаться: наступают немцы. Бабушка была против, ругалась, не отдавала нас, но мама быстро потащила нас бегом в ров. Люди прятались кто куда, кто убегал в лес, кто в погреба. Мы бежали по оврагу, а потом спрятались в окоп. В окопе было очень много детей и взрослых.
Это было в августе 1942 года в деревне Упруссы Жуковского района. Как только немцы ворвались в деревню, они всё уничтожали. Поджигали дома, убивали всех, кто попадался на пути. Наш окоп тоже нашли, обстреливали, забрасывали гранатами. Все, кто сидел внизу на земле, все погибли. Мать ранило осколком в ногу. От взрывов было в окопе темно, все задыхались от газов. Крики и вопли.
К вечеру немцы отступили и все, кто где остался жив, вышли на лужайку. В деревне догорали дома, по улицам валялись трупы убитых жителей. Крики, слёзы, вопли. Бабушку мы нашли около сгоревшего дома, в огороде, убитую и обгорелую.
Помню, мы в саду рвали яблоки, испечённые от пожаров на яблонях. Жили кое-как, прятались в будках, в лесах. Но оставаться нам было так нельзя, наша партизанская семья подвергалась большой опасности. К зиме мы кое-как перебрались к родственникам, во II Акуличи. Но весной 1943 года каратели вернулись, чтобы уничтожить партизан.
В лесах шли бои, бомбили самолёты, рвались снаряды. Фашисты выгоняли всех жителей и гранатами взрывали землянки. Гнали всех, никто не знал, куда и зачем. Людей били и пристреливали.
Нас у матери было трое, мы с сестрой держались за юбку, а третий у мамы на руках. Она была ранена в ногу, но держалась, чтобы немцы не заметили.
Люди поддерживали друг друга. Гнали долго всех на станцию, а там загоняли всех в товарные вагоны, прикладами били. Недалеко от станции Рославль выгнали в какие-то сараи и несколько раз обливали растворами, сильно пахнущими. Потом нас загнали за колючую проволоку. Лагерь охраняли немцы с собаками. Издевались, били, взрослых гоняли на копку окопов. Кормили люпином и горькой баландой.
В концлагере мы находились с начала июня 1943 года и до конца сентября.
Домой в деревню мы возвращались пешком очень долго, пришли только к зиме.
Жили в приспособленных будках, землянках, в холоде и голоде.
День Победы запомнился, когда бежали все со своими ложками на приготовленный посреди деревни обед для всех. И за долгие годы вволю наелись.
Воспоминание о военных годах.
Я, , родился 9 июня 1936 года (это по документам сегодняшнего времени, а фактически я родился в 1934 году). Когда началась ВОВ, мне исполнилось семь лет. Родители мои проживали в деревне Старая Мармазовка, работали в колхозе. С началом войны отец был призван по первой мобилизации в армию. Я, брат меньший, сестра остались с матерью. Помню, с началом войны весь крупный рогатый скот отправили на восток, и я со сверстниками помогал гнать его через лес в сторону Лутны. Лошадей раздали населению, т. е. тем семьям, которые сдавали лошадей во время коллективизации. На западе шли ожесточённые бои, но наши люди продолжали работать в колхозе, с надеждой, что враг далеко не пройдёт. Но время шло, и вот в один сентябрьский день в середине месяца я со сверстниками играл на площадке возле магазина в русскую лапту, это было в полдень. Вдруг со стороны с. Борятино на мотоциклах с колясками, установленными на них пулемётами появились фашисты, по три человека на каждом мотоцикле.
Подъехали к магазину и сразу стали взламывать замки и, что им нужно, грузили в мотоциклы. И тут же появились свои мародёры, которые стали тащить из магазина всё, что под руки попадало, и складывать на улице в кучу. Немцы за этим наблюдали, как вдруг немец берёт гирю и ударяет одному из мародёров в лицо, затем сняли флаг с сельсовета и поехали в сторону Лутны. Через несколько дней в деревню явились немцы на автомашинах в черной форме. Разместились в начальной школе, где и была комендатура, а техника была размещена около кладбища, были также расставлены дозорные блиндажи. Немцы также разместились в медпункте, конторе колхоза и других административных зданиях. Недалеко было колхозное гумно – это было место, где перерабатывалось зерно. Так вот, это помещение они приспособили для содержания задержанных лиц, которые подвергались допросу, пыткам, расстрелу, а некоторых отправляли в Клетню. Хочется сказать о жестоком фашисте. Вот такой случай был с нашей семьёй. Наш сосед рано утром вывел свою лошадь на лужайку за огороды, чтобы привязать. И вдруг из дозорного блиндажа его заметили и выстрелом вверх его предупреждали, чтобы он стоял. Но он сразу же побежал назад, но не на свой двор, а на наш, и затем вышел на улицу. Немцы бросились за ним в погоню и окружили наш дом, расставили вокруг дома пулемёты и закричали: «Дом партизан!» Нас всех выгнали на улицу, затем собрали около школы людей, чтобы выяснить, кто это был, и, видя, что никто не сознался, они подожгли дом со всеми его надворными постройками, и, пока всё не сгорело, пулемёты не были сняты. Это был октябрь 1941 года. И нам пришлось зимовать у соседей, не имея ни еды, ни одежды. В это время началось партизанское движение. Весной 1942 года деревня была полностью сожжена фашистами.
Жить становилось с каждым днём всё труднее: не хватало еды, соли, люди бросались в отчаяние, чтобы выжить с верой в победу. Строили землянки, кто как мог, растили урожай, и, собрав его, мы решили уехать в Клетню к родственникам моей матери. Это было в октябре 1942 года. А в июле 1943 года, когда уже началось массовое освобождение восточных территорий от фашистов, мать решила вернуться в деревню, и по пути мы попадаем в гитлеровский отряд, который двигался на запад, через Лутну на Борятино, и нас погнали за собой, на Корсики Смоленской области, Хотимск (Белоруссия) – Костюковичи – Кричев – Бобруйск - Борисов. Где мы и пробыли до февраля 1944 года. Мать гоняли на работу.
В феврале 1944 года нас погрузили в дырявые вагоны и отправили в Германию в концлагерь. По пути в Польше мы подвергались тщательной санобработке. После этого отправили в концлагерь Маутхаузен, это недалеко от немецко-австрийской границы. Из лагеря нас развозили для принудительных работ на помещичьих усадьбах. Наша и несколько других семей попали к крупному землевладельцу, который славился своей жестокостью, одиночки у него долго не задерживались: бежали. У него было очень много земли, держал много крупного рогатого скота. Дети от шести лет работали на прополке овощных культур, ухаживали за животными, пасли, чистили стойла от навоза, мать доила коров. А в зимний период дети занимались сортировкой зерна вручную (брали зерно в руки, отбирали плохое зерно). И так работали до апреля 1945 года. Когда открылся второй фронт коалиции, американцы начали делать массированную бомбёжку юго-западной части Германии и сильно пострадало усадьба бауэра. После этого он пришёл в большую ярость и начал проявлять жестокость, вплоть до избиения. Решили в ночь покинуть его усадьбу. Шли оврагами, по кустарникам, старались, как можно, не подходить близко к дороге. И так мы прошли более ста километров, уже началась слышаться артиллерийская стрельба. И вдруг мы попадаем к американским войскам, они сажают нас в автомашины и увозят в палаточный лагерь, который был расположен на равнинном месте около большой речки, где было организованно трёхразовое питание, баня, постельное бельё, медицинское обслуживание, хорошее внимание уделено со стороны обслуживающего персонала. К концу апреля 1945 года нас стали свозить в другой крупный лагерь (раньше там немцы содержали заключённых), где уже охраняли американские войска (в основном негры, которые к русским относились доброжелательно). Для выхода из лагеря нужен был пропуск, который оформлялся на месте. В этом лагере мы и услышали 9 мая 1945 года, что окончилась война. Такой это был момент, что трудно даже представить: овация, слёзы.
Где-то к концу мая 1945 года американцы нас стали передавать советским войскам. И хорошо запомнилось, как перевозили нас по понтонному мосту через крупную реку Эльбу, так как мосты были разрушены. И опять находились в крупном лагере, так называемом «проверочно-фильтровальном пункте № 000 по возвращению из Германии». Затем поочерёдно отправляли на родину, это было в июле 1945 года, и прибыли в конце августа 1945 года.
Пошёл в школу в первый класс, окончил 7 классов в 1952 году, работал в колхозе, в 1955 – 1958 годах служил в армии, в 1959 – 1962 годах работал в совхозе, в 1962 – 1965 годах – учёба в советской партийной школе, в 1965 – 1970 годах – председатель колхоза, директор совхоза, в 1970 – 1982, 1годах – директор хлебоприёмного пункта, в 1982 – 1985 годах – директор «Заготконторы», в 1985 – 1987 годах – директор сырзавода, с июня 1996 года на пенсии.
Когда началась Великая Отечественная война, мне было шесть с половиной лет.
Помнится, как в один из летних дней у конторы колхоза собрались все женщины деревни. Почти все мужчины были с котомками или чемоданчиками. Их посадили на повозки и повезли в сторону райцентра. За повозками бежали женщины, дети, и все плакали. Картина была ужасная.
А вот как появились немцы в нашей деревне. Это было начало августа. Стояла несколько недель жара. На дорогах, и даже проселочных, лежал толстый слой пыли. Мы (дети) пасли коров около деревни возле большака, шедшего из райцентра через деревню на Смоленск. Вдруг мы увидели вдали огромное облако пыли, которое двигалось в нашу сторону. Детское понятие уловило - это немцы. Мы бегом погнали коров домой. И тут же вслед за нами в деревню ворвалось около десятка легковых открытых машин. На каждой из них был пулемет и еще около десятка солдат с автоматами в черных касках и зеленых френчах. Они выскакивали из машин и шарили по домам, требуя молоко, яйца, кур. Сами рыскали по хлевам, гонялись за поросятами, курами, стреляли в них и очень смеялись. Им, видимо, от этого было весело.
Но нам, жителям деревни, это наблюдать было горько. Немцы выгоняли всех на улицу, угрожая автоматами тут же расправиться. Слава богу, никого не убили и не сожгли ни одной хаты.
А еще на всю жизнь запомнился расстрел наших четырех солдат, которые, видимо, выходили из окружения, а может быть, они были партизанами, так как каратели их так называли. Было это в феврале 1942-го. В деревню ворвался карательный отряд, состоявший из 4-5 немцев и человек 8-10 полицаев. У последних были белые повязки с черными фашистскими знаками. У полицаев были винтовки, у немцев - автоматы. Каратели быстро выгнали всех жителей из домов на открытое место у большака (это были огороды селян, а дальше был луг и речка, перед войной ее выравнивали и выкапывали наподобие противотанковых рвов).
Из машины вывели четырех мужчин. Люди эти были почти голые, только одни белые кальсоны на них. Отвели их от колонны людей на метров. А на улице мороз, пурга. Вперед вышли 6-7 полицаев с винтовками. Немцы приказали партизанам бежать вперед, а полицаям - стрелять в них. А снегу было в тот год очень много.
Трое бежали как-то прямо, а четвертый стал метаться при беге из стороны в сторону. Первые трое скоро упали, а четвертый все бежал и приближался к речке. Полицейские бросились за ним вдогонку, стреляя на ходу. Но убегавший успел добежать до речки, перескочить насыпанный земляной вал и уйти. Он остался жив, правда, с отмороженными ногами. Я утверждаю это потому, что весной 1945 года в деревню к нам приехал военный, который ходил на костылях. Это и был уцелевший партизан. По его просьбе снова собрали всех жителей деревни. Он просил всех, кто видел описанную мной картину, вспомнить (а помнили ее все). Просил сказать, кто что знает об этих полицаях. Но взрослые полицаев не знали, видимо, они были не местные.
Больше года мы жили по комендантскому часу. Время было жуткое, страшное…
О войне я помню очень мало, так как родилась в 1937 году. Хорошо мне запомнилось, как мы проводили папу Минченкова Абрама Григорьевича до дороги. Он нас очень целовал, а мама плакала. Его посадили в машину и увезли на фронт.
Еще помню, когда бомбили Клетню. У нас возле дома была привязана коза, ее убило, голова отлетела в одну сторону, а туловище в другую. Висело постиранное белье, так его все продырявило осколками, в доме выбило все стекла. Бомба близко упала. Еще мне заполнилось, как мы все уходили в лес и там жили долго. А когда немцев выгнали, мы все пришли домой.
Еще помню, когда наш папа погиб. Нам принесли похоронку, мы все очень плакали, а мама наша сказала: «Не плачьте, дети, как-нибудь проживем».
Нас осталось четверо без отца.
Прошло очень много времени, но этот кошмар не должен повториться.
В.
Годы оккупации нашего района были самые страшные в моей жизни. Я и сейчас четко помню несколько страшных эпизодов того времен.
Я был невольным свидетелем расстрела евреев где-то в районе еврейского кладбища. Особенно запомнился расстрел грудных детей. Один из эсэсовцев брал их за руку или за ногу, бросал их в воздух, а другой их стрелял на лету, падали они уже мертвыми на землю.
Видел расстрел одного мужчины. Был солнечный день. Помню, проехал мотоцикл, за рулем был немец, в люльке сидел мужчина, одет был в рубаху в крупные клетки. Мы, дети, побежали вслед за ними.
Довез он его до криницы в сторону железнодорожного моста (криница и сейчас там находится). Здесь он его высадил, достал пистолет и приказал идти через мокрый луг, в сторону железнодорожного полотна, и как только он перешел полотно и стал спускаться вниз, немец стал стрелять. Мы, дети, стояли в стороне на расстояние где-то 100-150м. Когда он уехал мы пошли посмотреть, обнаружили мы расстрелянного метрах в 10 от полотна, он был мертв.
Наш родственник ночью его похоронил там же. При нем были документы, паспорт и военный билет. Это я помню по рассказу матери и дедушки, по их рассказу он был из Горьковской области.
Помню такой случай, который произошел в районе улицы Чкалова (ближе к речке). Там была большая поляна. На этой поляне стояли палатки, в которых жили немцы. Утром, когда немцы занимались туалетом, из-за леса на бреющем полете показался наш самолет («кукурузник»). Слышна была стрельба и взрывы. Среди немцев были убитые и раненые. Самолет благополучно развернулся и улетел.
В то время можно было увидеть бегущую собаку несущую в пасти руку человеческую или другую часть человеческого тела.
Это было ужасное время и не дай Бог, чтобы оно повторилось.
Я, , родился в 1931 году в деревне Лозовка Клетнянского района Орловской области (ныне Брянская). В 1939 году пошел учиться в 1-ый класс Лозовской начальной школы. Окончил 2 класс. В 1941 году в июне началась война с Германией.
В 1941 году в конце августа был оккупирован немцами весь наш Клетнянский район. В середине сентября 1941 года наша деревня Лозовка была сожжена дотла. И всех нас, старых и малых, эвакуировали в Клетню, в лагерь, он был окружен колючей проволокой и располагался, где сейчас находится столовая, возле РОНО. В начале октября нас всех перегнали на базу «Заготзерно». В дальнейшем всех мужчин и подростков старшего возраста расстреливали и вешали, в том числе моего отца Белоусова Иосипа Федоровича.
А нас, малых ребят и женщин, немцы отпустили. И нас принимали знакомые и родственники к себе в дома.
Так мы и жили до 1943 года (сентября) в Клетне, пока не освободили Брянскую область. После освобождения опять переехали а Лозовку, где начали строить себе дома, восстанавливать колхоз и помогать Советской армии.
Родилась я в деревнe Лосевка в 1938 году в семье крестьянина. Была я четвертым ребенком. Когда началась война, нас было уже шестеро: два брата и четыре сестры.
Летом 1942 года приехали в деревню немцы и полностью ее сожгли. У нас дом был совсем новый. Так мы и остались большой семьёй и без крыши над головой.
Собрали всех жителей на край деревни и погнали в деревню Мармазовка. Там к нам присоединили жителей д. Старая Мармазовка и погнали дальше. Кто мог идти, шел, тех, кто не мог, сажали на повозки (детей и стариков) и гнали впереди всей колонны на тот случай, если партизаны их встретят. Так нас гнали до г. Рославль.
В концлагере мы были долго. В 1943 году мы возвратились в Клетню. Наш район уже был освобожден от захватчиков.
В Клетне мы жили в пустой чужой хате. Отца с нами не было. Он был в партизанах, потом попал на фронт и дошел до Берлина. Домой вернулся в 1947 году. Имел награды.
Дом, в котором мы жили, находится по пер. Парковому.
В парке в блиндажах жили пленные немцы, и мы к ним бегали. Кто им понравится, тому давали небольшие кусочки хлеба, намазанные повидлом, а мы кричали от радости: «Нам немец дал хлеб с медом!» Очень есть хотелось.
В 1944 г. весной мама у кого-то выпросила лошадь, и мы на повозке поехали в свою родную деревню, где жить было негде. И осталась там баня недогорелая, мама ее подладила. В то время со всех краёв на свою родину стали возвращаться жители. Деревня стала оживать.
Есть было нечего. Собирали щавель, крапиву, лебеду, липовые листья и по полю собирали картошку мороженую, потом всё мешали и пекли хлеб.
Когда закончилась война, мы толком ничего не знали. Света не было, радио тоже, учились при лучине.
В школу пошли в 1947 г., учились дети разных возрастов. В первом классе детям было и 7, и 10 лет. Все набирались грамоты в одном доме. Писали на газете карандашом. Кто уже научился, тому давали тетрадь и чернила, сделанные нами из сажи, дубовых яблочек, которые росли на листиках дуба, и почему-то клали ржавый гвоздь. Писали перьями.
Учительница была одна на всех. Звали ее Мария Иосифовна Симуткина (Новожеева в замужестве). Люди стали обживаться.
В колхозе было уже 4 быка, на них пахали, бороновали, сеяли зерновые и сажали картофель.
Так мы и выжили.
Клюева (Мармазова) Е. С.
Жили мы в деревне, раньше это был колхоз «Поход за урожаем», а после деревню назвали Лосевка. Жили среди лесов, там были крупные леса, большие овраги. Это место - 23 километр, Задня Косновской ветки. Раньше, до войны, там была железная дорога, участок лесоразработок.
Семья была из 3-х человек: мать, брат 1922 года рождения, я 1928 года рождения. Брата взяли в армию, когда началась война. Мы получили от него одно письмо, известил, в каких частях, не помню: то ли Эстонии, то ли Финляндии, в общем, на передовой. После войны писали в розыск, ответили: «Пропал без вести». Мы остались с матерью. Стали забирать на окопы. Мать забрали; через месяц мать вернулась, они были в Жирятино.
Вскоре мы услыхали грохот орудий: уже немцы ворвались на Брянщину. Вскоре пошли попавшие в окружение, конечно, они искали места, где леса. Мы их кормили, переодевали и обмывали, потому что у нас были бани. Они и ночевали там, потому что они всегда были на взводе, как солдаты. И были они до первого въезда немцев, потом у них стал образовываться партизанский отряд, потому что там были такие места, что можно было обдумывать дальнейший путь. Партизанский отряд мне запомнился: Данченковский отряд. Потом они у нас были много раз. Их уже было много. Когда остальные вливались, так человек по 20 в каждом доме, им варили, обсушивали, а нас (такой возраст, как мой) ставили вместе с патрулями, давали пароль. Вот мы и ходили от одного патруля до другого. Потом стали отряд за отрядом переезжать. Вот у них и были такие места, как Задня, Каменец, Неделька. Потом стала такая сильная погоня, немцы ездили каждый день, потом полиция.
Вот здесь нам стало страшно и трудно. Боялись боев, потому что когда бой в деревне, то жителей деревни всех уничтожали. Так и трусились. Зимой - на улице, летом хоть в кустах тепло, и скот скрывали в кустах.
Была у нас корова и подтелок. Начальник отряда говорит матери: « Мы возьмем одну и дадим справку, когда кончится война, вам дадут корову, справку берегите!» Тут сразу донесли, что мы отдали корову партизанам. Мать забрали и на виселицу, уже и место было приготовлено, но в деревне был раньше заведующий фермой, а немцы поставили его старостой, и он взял мать на поруки, и ее отпустили.
Потом вскорости нас спалили, но еще кое-где остались домики и бани. Осенью нас сожгли дотла, остались одни головешки, нас выселили в другую деревню, в Мармазовку, там перезимовали. Покою так же не было. Ночью партизаны, день немцы. Партизаны ночью делали переходы с одного места в другое. Немцы шли потом, потому что у них был штаб в Лутне. Потом на Духов день в 4 часа утра нас подняли сонных, кричат: «Матка, шнель». И всех без оглядки повыгоняли из домов, собрали ближайшие деревни в одну Мармазовку, к кладбищу (там сейчас школа), держали долго, что-то все горкотали, бегали. Мы стояли, ждали, что нас ожидает. Потом построили, смотрим: деревня вся горит со всех концов. Знаете, если так рассказывать, то, кажется, ничего и не было. Но так как мы все это пережили, так у меня дрожат руки, сердце зажимает. Вот теперь оно всё и отражается.
Потом нас погнали через лес на Борятино. Гнали через Борятино, потом в Корсики, там поселили в конюшне. Пробыли неделю. Потом в Ершичи. Там тоже поселили на скотный двор. Люду было очень много, хотя и построек было много, и площадь большая, но изгородь колючая. Там пробыли недели три, потом погнали в Рославль. Гнали пешком, обоз был очень большой Конечно, сильно уставали, ослабевали. Кто уже сильно ослабел, то посадят. Конвоиров было много. Как выгнали еще затемно, так и пригнали почти темно. Там сразу за проволоку: изгородь - в 4 ряда колючка.
Разместили группами, кого в подвал, других в сараи, там и тюрьмы были, а если на улице, то просто в загороди. Рядом были пленные, бедняжки бежали скорей к проволоке: может, кто кого узнает. Но отгоняли и нас, и их.
Там пробыли месяц, потом подогнали эшелон: вагоны-телятники, погрузили, как скот; у них, видимо было распределено: когда привезут в Борисово, то распределить по лагерям. Вот в Борисове и распределили на торфяной и спичечный заводы, рубку леса, на железную дорогу. Наш лагерь был такой сбор: кто откуда, большинство белорусов. Там пробыли зиму, тоже за проволокой. Один лагерь, но проволокой расколот на 3 лагеря: наш, для военнопленных и рассыльный пункт, где отправляли в Германию молодежь 1925-26 годов рождения. Пробыли с половины лета и зиму, на работу гоняли под конвоем, как солдат. Работали на линии и копали бункеры просто по улице. Но у них было, видимо, распределено, где копать по ходу фронта. Мы, видя все, так располагали. Один мальчик из Орши спросил у конвоира: «Наверно, Ганс, назад?» Так тот ему пощечин надавал хороших. Знаете, немцы были всякие: добрые и злые, действительно, фашисты, хотя они были тыловики контуженые.
Гоняли раз в баню, мы думали: помоют. Они не раздели наголо (а холодно было) и садили к стене, а на шею и на грудь вешали дощечку и фотографировали.
Потом стал немец отступать, нас погнали дальше до Минска, там были лето до осени.
Там нас освободила наша армия.
Домой ехали месяц, потому что шел фронт. Люди радовались, что едут домой. А мне печально, задумалась, куда приеду и куда пойду, родных нет, в деревне дома нет, малолетка: паспорта не дадут, года не выходят. Знаете, так было тяжело. Приехали, сижу на вокзале, не знаю, куда идти.
Правильно, Бог не без милостей и свет не без добрых людей. Нашлись люди, приютили.
Вот что я вам кратенько написала. Все написать - надо целый журнал: плохое все помнится.
Решетнева (Кац) А. В.
Когда началась Великая Отечественная война, мне было 2 года, а моей сестре Ольге 4 месяца. Семья жила в пос. Дубровка Брянской области. Отца забрали на фронт, а мать с нами поехала в Клетню, где жила семья ее родителей.
Дедушка сразу принял решение эвакуироваться с семьей. Мать рассказывала, что маленьких детей погрузили на телегу, немного продуктов, кое-что из одежды, а кто постарше, шли пешком. В г. Жуковка стояли специальные поезда для эвакуации.
Когда начиналась бомбежка, все выбегали из поезда. Матери накрывали детей своими телами. Мама рассказывала нам, что был случай, когда мать убило осколком, а дети остались живы.
Был случай, когда мать осталась жива, а ребенок погиб.
Многие были ранены, кругом было горе, но люди сплачивались и помогали друг другу. Эвакуированы мы были сначала в Тамбовскую область, а затем в Курганскую обл. Приняли нас хорошо, подселили к людям. Мать уходила рано на работу в колхоз, приходила поздно. Все работали в колхозе, дома оставались только малолетние. Давали муку на трудодни, бабушка пекла хлеб. Он был очень вкусный, хотя наполовину с мякиной. Все работали для фронта. Надо было кормить солдат, население городов.
Бабушка нам сшила куклы из тряпок, а внутри набила опилками. Мы были рады и играли. Были дружны с ребятами из деревни.
Как только Брянскую обл. и Клетню освободили, мы сразу вернулись в Клетню. Дом дедушки был цел, и мы остановились в Клетне, так как в п. Дубровка наш дом сгорел, а от отца не было известий. Мы плакали, думали, что наш отец погиб.
Но в 1945 г. от отца пришло письмо, что он живет в г. Куйбышеве (г. Самара) и работает на военном заводе кузнецом. (Во время войны его отправили туда на работу). Вскоре он приехал и забрал нас. Мы были очень рады, что отец остался жив.
В день начала войны 22 июня я была в семейном общежитии у тети. Я обратила внимание, что многие двери комнат были открыты, мужчины собрались в одной из комнат у радиоприемника и плакали. Мне стало понятно, что случилось что-то страшное. Это и подтвердилось, когда услышала слово «война». В этот год я пошла в школу в 1-ый класс, но даже дети семилетнего возраста понимали, что настало трудное время, и я не помню, чтобы были шумные игры на переменках. На каникулы мама отправила меня, а потом и сестру постарше меня на 2 года из Воронежа, где мы жили, в деревню за 60 км от Воронежа.
В это лето шли бои за Воронеж и вечерами небо со стороны Воронежа было красным. И все вокруг говорили: «Воронеж горит», опасливо поглядывая на меня, поняла ли я, о чем идет речь. Ведь наша мама со старшей сестрой и младшим братишкой, которому и всего-то было 4 года, остались там, в Воронеже. Собралась наша семья вместе только после Сталинградской битвы и освобождения Воронежа, в деревне, а в Воронеж возвращались лишь в конце 1943 года. Город лежал в руинах, успели очистить только улицы. Запомнились только два задания, которые уцелели: драмтеатр и пятиэтажный дом в центре города.
Город восстановили, вернее, построили новый, а эти здания так и выделяются своей двоенной архитектурой.
День 9 мая 1945года был солнечным и теплым.
Когда утром школьники шли в школу, по радио уже объявили о конце войны. Уроков, конечно, не было, и мы играли около школы шумно и весело. Всюду ликование и радость на лицах людей. Такое не забывается.
Я, (в девичестве Фролова), родилась в 1932 году в одной из деревень Павлинского сельсовета в семье военнослужащего. У меня была сестра 1939 года рождения, которая умерла в 2002 году.
Когда наш район заняли немцы, мы жили в деревне с матерью, а отец воевал с первых дней войны и погиб на Смоленщине, когда Смоленск переходил из рук в руки, там же похоронен в братской могиле.
Во время войны наш район был партизанским краем. Поэтому бесчинствовали эсэсовцы. Наш поселок сжигали 2 раза. Жили мы все вместе в оставшихся избах, а кто в землянках. Но самое страшное произошло 22 января 1942 года. Около нашей деревни на минах подорвались 2 немца. Собрали из деревни всех стариков и женщин, всего 19 человек, и расстреляли на глазах у нас, детей. А нас, детей, закрыли в избе и уехали. В этот день погибла наша мама, которой было всего 29 лет. В этот день погибло 7 человек самых близких мне родственников. С этого момента и начались наши мучения и лишения, начались хождения по родственникам, по принципу «ком кому я». Нас взяла тетя, случайно оставшаяся живой. У них было своих 3 детей и старый отец. Но мы благодарны ей, что не оставила нас умирать на улице. Мы с ними побыли и в концлагере в Рославле. Я не знаю, как мы выжили. После освобождения мы вернулись домой в землянки и погреба. Так что мы покушали лагерной помойки и являемся малолетними узниками фашистских застенков.
В это время из партизан вернулся брат отца и его жена из эвакуации и взяли нас к себе жить, у них своих детей было двое.
Вот с этого момента нам стало полегче жить. Мы пошли в школу учиться. Но по закону подлости в 1946 году дядю задавила машина, он работал инструктором райкома КПСС, и он умирает. У неграмотной женщины осталось 5 детей. Я благодарна тете Марусе, которая не оставляла нас без поддержки на протяжении всей своей и нашей жизни.
В 1946 году на базе школы был открыт детский дом, и тетя нас отдала в детский дом. На первых порах в спальнях стояли топчаны, одеяла были серые из сукна для шинелей. Но мы были безумно рады тому, что у нас появился дом и кормили нас 3 раза в день. Хлеба нам давали 500 граммов, это сейчас мы не задумываемся, сколько это, а тогда было мало, потому что мы были изголодавшиеся и физически, и морально.
Но мы были дружные, помогали малышам. У нас не было злобы, зависти друг к другу, драк, подсиживания друг друга, а была взаимовыручка. Мы все были одинаковые, все сироты без отца и матери. Мы были рады, что о нас заботились люди. Моя сестра прожила в детском доме 16 лет. Мы были одной большой семьей, где была дружба, любовь и взаимовыручка, старались приходить на помощь друг другу.
Были хорошие воспитатели: , и другие. Для меня как воспитанницы детского дома дико, когда матери бросают своих детей, когда при живых родителях дети – сироты. Это страшно. В наше тяжелое военное время чужих детей брали и воспитывали их. Чужих детей не было.
Мы и сейчас, когда встречаемся со своими воспитанниками, радуемся, как встрече с братом или сестрой. И я благодарна (к сожалению, она умерла), она дважды собирала нас на встречи, которые выливались и в радость, и в слезы. А слезы радости были, что мы еще живы, рассказывали, кто и как живет, кто чего добился в это время.
Конечно, мы живы благодаря Советскому Союзу и добились чего-то в своей жизни.
Я работала и училась в вечерней школе, закончила Обоянский техникум заочно и проработала 40 лет в библиотеке. В последние 20 лет я работала заведующей детской библиотекой.
Сейчас я, ветеран труда, малолетний узник, уже на заслуженном отдыхе. Покушала всякого хлеба: и государственного, и теткиного, и дядькиного, и своего - раннего. Богатства не нажила, но «букет» болезней нажила с избытком.
Сейчас я живу с сыном (рядом). Муж, участник ВОВ, умер 15 лет назад. Вырастила двух сыновей; к сожалению, сорокатрехлетний сын-афганец умер 4 года назад. Остался мой старший сын. Они вместе с женой взяли на воспитание двоих детей умершего сына и невестки.
Знать, я заложила хорошие зерна жалости, доброты, ответственности в своем сыне.
Выходит, что я, сирота, выросшая среди людей, и внуки мои повторяют мою сиротскую судьбу.
Поэтому хочу, чтобы вы не видели войны, были дружны со сверстниками, с уважением относились к своим учителям, братьям и сестрам.
С уважением и любовью к вам
(Фролова)
Золотова (Шмычкова) Л. А.
Я расскажу о войне, о своих детских воспоминаниях.
Я, Золотова (Шмычкова) Лидия Александровна, родилась в 1938 г. в Жирятинском районе в деревне Столбы. В нашей семье была мама Катя, отец Саша и трое детей: старший брат Вася с 1937 г., я и младшая сестра Рая, которой на время войны был один месяц. Семья наша была хорошая, дружная, благоприятная, отец очень любил детей, т. е. нас, и был очень хороший человек. Но счастье наше было недолгим. Началась война. Отца забрали сразу на фронт. Когда он уходил, мать и отец сильно плакали, отец обнял нас всех и сказал маме: «Береги, Катя, детей и себя, что бы ни случилось, а я сильный, я выживу. Мы идем защищать свою родину и мы победим». Это была последняя наша встреча и последние его слова, которые я слышала.
Отец погиб в 1943 году на Орловско-Курской дуге. Вместе с отцом на фронт из деревни Столбы ушли двое мужчин, а вернулся только один, и тот инвалид, остальные погибли за Родину.
В один из дней в нашу деревню ворвались немцы, запалили дома, вся деревня горела, до единого дома. Людей всех выгнали на улицу, кто в чем был, и никаких объяснений.
Мы с братом и с мамкой выскочили на улицу, и наш дом запалили. Огонь горит, дом весь пылает, и там месячная Рая, сестра, осталась. Мать кричала, плакала, побежала в горящий дом, чтоб из люльки забрать Раю, а немец, когда она выскочила с сестрой, бил ее плеткой, кричал что-то, она плакала, но спасла сестру. Всю деревню собрали и гнали пешком до Жуковки, там всех затолкали в грязный товарный вагон и везли. Кто говорил, что нас сейчас взорвут в вагоне, кто - что сейчас всех расстреляют. Я очень боялась, мне было очень страшно. Нас привезли в город Ново-Борисово, в немецкий пункт. Всех по одному мыли в какой-то зеленой воде. И делали уколы, это называлось санобработка. После этого нас поместили в большие, длинные бараки, с деревянными трехъярусными стеллажами. Всех взрослых отправили в лес, резали лес и валили вручную. А дети оставались, есть было нечего, голод и холод - это самое страшное. Матери ходили в деревню попрошайничать, чтоб хоть чем-то нас накормить, недалеко от концлагеря. Концлагерь был огорожен колючей проволокой. Выпускали и запускали только по пропускам, и на груди был у каждого свой номер. Что он обозначал, я не знаю. Это было страшно, это был кошмар, в этом лагере мы были босые, холодные, голодные. Эти дни невозможно забыть. В плену были до 15 июня 1944 года. Когда нас освободили, мы шли пешком из Белоруссии, от Минска. В плену много людей умерло, кто от болезни, кто от трудной работы, но много умерло детей от болезни. Была эпидемия кори, от голода. Умерла и моя сестричка Рая (которую мать вынесла из горящей хаты), я смотрела на маму, как она плакала и кричала, мне ее было жалко, я тоже с братом плакала. А люди пели песни, и я ничего не понимала. Почему? Мама сказала, что Рая умерла на Пасху и люди пели Христа.
Всех из концлагеря вывели на трассу, шли пешком, много машин с военными ехало по дороге, солдаты нам кричали: «Никого не бойтесь, мы победили, теперь вы свободные». Солдаты все были измученные, грязные, но кидали шапки свои вверх и кричали: «Ура! Победа!». Когда пришли в свою деревню, домов ни у кого не было, вырыли погреб и жили в нем. Голод был страшный, ели гнилую картошку, липник, казинух (трава такая). Это время самое страшное в моей жизни. Я, ребенок, узнала, что такое смерть отца, смерть сестры, я узнала, что такое страх, холод и голод. У меня было очень тяжелое и трудное детство. Потом мы приехали в Клетню. Но и тут нам было очень трудно.
Моя мать, , с 1916 года, отцу Саше дала слово ждать его с войны, каким бы он ни пришел, без рук и без ног даже. Всю свою жизнь она его держит. Сперва ждала его, растила нас и никогда больше не вышла замуж, осталась верна отцу. Сейчас ей 88 лет, и скоро, 9 мая, будет 60 лет, как кончилась война. Она любит отца и вспоминает о нем самое хорошее. «Он герой, а я вдова героя, и верная вдова», - говорит мать. Через всю жизнь пронесла любовь к отцу. А мы остались и живем, мы победили!!! В других семьях было еще хуже. Я и мой брат тоже старались вырасти хорошими и трудолюбивыми, достойными.
У меня трое детей – девочек: Женя, Рита, Оксана. У моего брата Васи двое: Таня и Света. У меня 5 внуков: 2 внучки Катя и Настя и трое внуков: Виталик, Рома, Артем, и даже правнучка Карина, которой 5 месяцев. Всех их я учу, как учила моя мать, быть добрыми и хорошими детьми. Сейчас я живу вместе с матерью своей. Раньше люди были добрей, пройдя такие испытания, которым наше поколение подвергалось. Учительница для нас была второй матерью, я помню свою первую учительницу. Ходили в школу раздетые, голодные, холодные. Но слушали учительницу с открытым ртом.
Мне сейчас уже много лет, 66, и я могу сказать молодому поколению слова: «Берегите Родину, берегите своих родителей, учителей, людей, тех, кто завоевал нам мир, Победу, такую тяжелую для всех людей. Цените тех людей, которые погибли и которые еще остались в живых, мы победили!!!» Писала это и плакала, все стоит перед глазами, забыть это нельзя, очень это тяжелое воспоминание о нашем детстве. Смотря кино о войне или вспоминаея на 9 мая про войну, я, и брат, и мама всегда плачем, хотя уже прошло 60 лет почти. Пусть у моих детей, внуков и правнуков будет хорошее счастливое детство. Я их очень люблю и немножко балую. Пусть они будут счастливее нас. Вот и все, что я помню о Великой Отечественной Войне, о концлагере, о тех днях, когда я была ребенком, ребенком, которой помнит все. Я, может, много написала вам о своей семье, о себе, извините, что такое длинное откровение. Счастья вам, Люди, здоровья. Узникам и участникам войны: живите долго, мы помним о вас, любим и спасибо вам за мир, за Победу.
Перед могилой матери моей
Я низко голову склоняю.
Скоро юбилейная годовщина со дня победы нашего народа над немецким фашизмом.
Но в нашей памяти, памяти детей военных лет, все не стираются ужасы пережитого. О многом напоминает подорванное здоровье.
Нам пришлось пережить три года оккупации, концлагеря. Наше детство прошло в землянках, подвалах, погребах, без тепла и света, в холоде и голоде.
Хороших впечатлений тех лет не помню. Немного помню освобождение и хочу рассказать. Мы: я, наша мама и две мои сестры-погодки Фая и Лида - были угнаны, как многие жители наших мест, немцами в концлагерь за связь с партизанами.
Это было в 1943 году. В тяжелейших условиях содержались мы там до освобождения.
"Шёл 1943 год, война, - вспоминала наша мама, - целое лето мы находились за колючей проволокой в Рославльском концлагере. Мы, женщины, работали: копали рвы, стирали, делали всё, что приказывали немцы.
А наши дети днями голодали то под открытым небом, где мы копали, то у забора за колючей проволокой, ожидая, когда мы подойдём и покормим. Питания хватало далеко не всем. Даже воды было не вдоволь. Приближалась осень". Мама вспоминала:” Холодно. Фронт был близко. Орудия были прямо рядом. Думаю: если не освободят, сгину и сама, и дети. Дети босые, в одних рубашонках, да и сама тоже босая. Вскоре немцы рано утром засуетились, загалдели, слышны злые окрики. Нас подняли и погнали по дороге в западном направлении, прикрываясь нами. Двигались машины, упряжки лошадей, военная техника, а мы впереди, огромная вереница, в основном женщины и дети. Моросил дождь, холодные дети были в одних рубашонках. Маленькую 3-х лет несу – попросила женщин привязать её шалью к моему телу, руки не держали, а две другие рядом вцепились в подол моего платья. Держусь поближе к обочине, чтобы не затерли детей. Самолеты бороздили небо, и наши, и чужие. Орудия били – снаряды взрывались совсем рядом. Прожекторы полосами освещали небо. Казалось, смешались земля, небо и люди. А мы все двигались и двигались, подгоняемые немцами. Думаю: только бы не упасть. Не встану.
К утру вдруг немцы стали на машинах, на лошадях, на технике обгонять людей, стаптывая не успевших свернуть. Я стянула своих детей на обочину дороги. Кто-то крикнул: «Бабы, свертайте в ров. Драпают! Драпают фрицы».
Стащила я детей в ров, усадила под кустик на кочку, а сама над ними. Думаю: если умирать, так чтобы вместе. Орудия бьют так, что все небо огненными полосами, снаряды рвутся совсем рядом. Вокруг по кустикам, слышу, шепчут люди. В кармане нащупала корку хлеба, сунула кусочек в носовой платок и соской маленькой в рот, чтобы быстро не съела и молчала, и старшим по кусочку. Дети не плакали - стонали. Ноги у них были сплошное кровавое месиво, с грязью пополам; у самой тоже. Светало. Вскоре стихло как-то. Не видно на дороге ни машин, ни повозок.
И вдруг совсем рядом заиграла русская гармонь родной перепляс. Как пошли по моему телу мурашки! Держу маленькую на руках и не слышу, что держу. Из глаз моих хлынули слезы рекой.
Слышу от дороги крик: "Есть кто живой? Выходите, свои мы, свои!” Как зашевелились кусты! Кто плачет, кто смеется, обнимаются, радуются. Вытащила я детей на дорогу, а мои дети совсем ослабли и не могут двигаться.
Тут заголосила я впричёт: "Господи, где ты там есть? Наши пришли, а мои дети умирают!” Подобрали нас солдаты, довезли на повозке до ближнего госпиталя, где нас немного подлечили, подкормили!”
Семь лет моя мама была прикована к постели. Я старалась помочь ей и часами сиживала у её постели.
А она все говорила о войне. Нас все просила: «Дети, напишите, как мы страдали. Пусть молодые знают, что война - это страшно, холодно, голодно. Это детство - без детства, юность - без юности, зрелость - без будущего. Да, мы, люди, - самые цивилизованные существа на планете и должны, обязаны находить компромисс мирным путём».
Я, , родился 1 января 1938 года в с. Быково Комаричского района. В таком малом возрасте мне запомнилось вступление к нам в деревню моторизованных немецких войск в летнюю пору 1941года. У меня и до сих пор стоит перед глазами, как они на мотоциклах въехали к нам в деревню. Люди в панике забегали по деревне друг к другу. Первые действия немцев - ловля кур и резание свиней. По деревне раздался визг свиней, крики кур и гусей. После того, как охота окончилась, они начали расселяться по домам. Вот тогда мы почувствовали их порядки. Но нас ещё спасало то, что наша деревня находилась далеко от лесов. К нам в деревню много народу согнали из лесных деревень.
Так началась наша жизнь под немцами. В деревне был небольшой гарнизон и полицаи. Народ день находился на работе, которую давали немцы, а ночь прятались по блиндажам. У каждого на огороде был блиндаж. Вокруг шли бои, а у нас их не было. За малейшую провинность - наказание, особенно лютовали местные полицаи. Так это длилось до сентября 1943 года.
Перед отступлением день шёл бой на железнодорожной станции. Ночью немцы ушли из деревни без единого выстрела, подпалив несколько домов вдоль дороги.
Так закончилась нашла жизнь под немцами. Началась мирная жизнь после разрухи, в голоде и нищете.
Не дай Бог этому повториться!
, 1943 года рождения.
Я родилась в деревне Сельцо Павлинского с/с Клетнянского района Брянской области. Опишу вам годы войны, как началась война, как кончилась.
Немцы пришли в Клетню, потом стали разъезжаться по сельсоветам и деревням. Отбирали свиней, кур, коров. Соли не было, кто где достанет, и делились. В Павлинском сельсовете находился немецкий штаб, а партизаны были от нашей деревни недалеко. И вот партизаны их выслеживали. Когда ночью приехали немцы и полицаи, они сделали бой в деревне, и погибли 2 партизана, а немца одного ранило. И они решили деревни, которые были от леса недалеко, сжечь, а людей угнать, старичков, которые были, расстрелять. И вот моего дедушку Бородынкина Федора расстреляли. И других из нашей деревни, 8 человек, расстреляли, а нас, детей и женщин, угнали. На стариков говорили: «Старые партизаны». А в Павлинках 21 человека убили и нас угнали в Клетню за колючую проволоку, потом пригнали вагоны товарные и погрузили нас. Отправили сначала в Жуковку, потом в Рославльский концлагерь. Это было в июне. Потом, когда освободили Рославль, стали люди собираться со всех краев на родину. Мужчины были на фронте, мой отец , был на фронте. Когда мы прибыли на родину, на горелые пенушки, ни жить, ни есть, ни одеть - ничего. Ходили в Дубровский район, просили, кто что даст, ходили по полю, собирали гнилую картошку, лист липовый и пекли. Сами, мама и мы, выкопали землянку и зиму находились в ней. Но выжили, нас спас чистый воздух, им дышали.
Зимой и весной женщины организовывались и ходили в Жуковку за зерном, потому что скоро придет весна, надо что-то посеять. Разрабатывали почву тяпками, плуг тягали сами и сеяли зерно.
Потом война закончилась, стали приходить мужчины с фронта, кто какой: кто ранен, кто здоров, но мало было здоровых. Моего отца привезли из госпиталя раненого и без ноги, с вещевой сумкой. Но там были продукты, ему дали. И мы были рады, что папу нашего привезли живого в землянку.
Потом стал помогать район, зерно привозили на посев, картошку. И стали заботиться об инвалидах и всех, кто выжил, помогали детям погибших отцов: лес возили, дома строили. В общем, были люди дружелюбные, помогали друг другу. Стали организовывать школы, ходили в школу. Писали на бересте. Из обуви были лапти, обмотки, какие были, и учились. Вот какая была жизнь - и выживали: войну, выжили голод, холод и гонения. Можно и больше написать, это еще не все. Но что помнится, то и написала. Вы сами там что выбирайте и пишите. Я написала истину, но неграмотно, разбирайтесь.
До свидания.
Храни вас Бог с ангелом-хранителем от войны.
Белоусова (Белова) Л. Н.
22 июня ровно в 4 часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война…
И вскоре вражеские немецкие полчища двинулись на Орел, Курск. А до Москвы врага не допустили. Наших русских раненых солдат везли в глубь России. В том числе и на нашей родине, в Ивановской области, полные эшелоны раненых солдат. Школы были заполнены этими ранеными. Учеников из трех школ поместили в одну, остальные были военными госпиталями.
Мне было 8 лет, я уже в первый класс ходила. Военнопленных немецких солдат тоже было предостаточно.
Они находились под открытым небом (это было летом) за колючей проволокой. Весь этот ужас до сих пор хранится в моей душе.
Из нашей семьи на фронт забрали отца, 1903 года рождения, брата 1924 года рождения, сестру 1922 года (она закончила медицинское училище). И остались мы с матерью, я и сестра. Держали корову. Помню, летом ходили доить корову и пришлось идти около немецких военнопленных, находившихся за колючей проволокой. Они разговаривали на немецком языке и протягивали руки, просили что-нибудь поесть. На другой день я им принесла хлеба и кинула через эту проволоку. Они были голодны. Я хочу сказать: и нам было плохо, и им было плохо. Вот что такое война. Не дай же Бог, чтоб это повторилось.
А когда война закончилась, все плакали от радости.
Начали возвращаться с войны: отец, брат Иван (который побывал около рейхстага в Германии, за что ему поставили памятник как воину-победителю) и сестра Елизавета. Сейчас их всех нет в живых.
Как началась война… К нам пригнали эшелон со снарядами, и тут же налетели самолеты, начали бомбить вагоны со снарядами. Мы жили около железной дороги. Вагоны не все разбомбили. Потом мы вышли все из домов, прятались кто в лесу, кто под деревьями, пока бомбежка прошла. Потом самолеты улетели. Когда бомбили, очень страшно было: самолеты пригибались до самой земли, строчили из пулеметов, потому что в огородах прятались солдаты. После, как утихло, мы уехали в другую деревню, за 2 километра. Побоялись оставаться в ночь, потому что бомбежка повторилась. От бомб загорелся дом в нашей деревни, потом опять взрывали вагоны со снарядами. Но я не ведала, кто взрывал, но, конечно, это взорвали наши, чтоб врагу не оставались снаряды. Когда мы пришли уже домой, пошли смотреть туда, где была бомбёжка. Много леса было покалечено снарядами, много ям было. Видели мы самолет сбитый, только наш это был или немецкий - не помню. Солдаты перемещались с этого места в другое, увозили раненых, убитых на повозках. Но мы остались после бомбежки жить в своих домах. Но так как мы жили возле железной дороги, мы знали, что партизаны взрывали железную дорогу, чтобы фашисты не увозили лес и всё, что им попадало. После того, как партизаны взрывали железную дорогу, наезжали немцы и угрожали поджечь нас в хатах. Сожгли холодные постройки, гумна, но а дома оставили и нас не тронули. Но страху было, когда собрали нас в кучу: мы думали, что сожгут нас, но этого не произошло.
Было и так: пошла я с бабушкой в Клетню в церковь. Это был праздник, Святой Дух. Шла эвакуация, эвакуировали из Клетни людей. Нам говорили, что угоняют в Германию. Поэтому мы вернулись и так не попали в Германию, остались дома. Мы перетерпели страху много: партизаны наши побудут - немцы нахватываются и угрожают, что расстреляют или спалят. Нас, детей, было у матери пятеро. Очень тяжелая жизнь. Отца не было: на фронте погиб. А нашей маме досталось тяжело во время бомбежки, но надо было нас растить, еду и одежду добывать. Я была старшая, мне было 9 лет. А братья помоложе, а один был грудной. Помню, как я его держала во время бомбежки, и от страха о дерево голову ему разбила, залился кровью. Сколько пережили после этой бомбежки, боялись на улицу выходить. Вот и все, что я помню.
О жизни и выживании.
Я, , родился в 1943 г. Помню детскую жизнь, счастья было мало, знать, несчастья было очень много. Жил в крестьянской семье в д. Кр. Роща Лутенского с/совета. До ВОВ окончил два класса в начальной школе Старой Пестраковки, Лутенского с/совета. Учительница была очень доброжелательная – Никольская (Глушенкова) Дарья Филипповна. Отец был служащим, мать колхозницей. Помню деда – Немцова Тимофея Михайловича, который был хорошим пчеловодом
. Умер он в 1938 г.
В основном я жил с бабушкой – Немцовой Марией Павловной, которая прожила 90 лет. Дядю Петю призвали на фронт, был командиром орудия. В 1941 г. где-то в июле– августе месяце бомбили фашистские самолеты Клетню, самолетов было много, летели с Сещенского аэродрома. Мы, юнцы, насчитали 33 самолета. Бороздили небо, как стая черных воронов, от гула содрогалась земля. Все мужчины были на фронте, во время бомбёжки все женщины вместе с детьми вышли на улицы с иконами и рушниками с мольбой о помиловании. Немцы летали на бреющем полете и всё это видели, но Клетню не тронули. Бомбили железнодорожной состав с боеприпасами, который был загнан в тупик Косновской ж/д ветки на 5-ом км. Это за сырзаводом, где были лесные заросли.
Наступил 1942 г. Отца и мать расстреляли фашисты за связь с партизанами, сожгли деревню, нас эвакуировали и погнали этапами: Павлинки – Клетня, потом погрузили в вагоны–телятники и в Жуковку. Из Жуковки – Рославль – сортировочная станция – Понитовка, Шумячский р-н Смоленской обл. Распределили по деревням. Мы попали в деревню Крутовка в заброшенную хату. В Студенце был сырзавод, куда нас гоняли немцы для изготовления им сыра и брынзы.
В 1943 г. где-то в октябре месяце нас освободила Красная армия. Мы возвращались на родину по этапам на подводах по выданной справке от сельсовета до сельсовета. Итак: Студенец – Рославль – Ершичи, Рухань – Корсики – Семиричи, Меловое – Борятино – Лутна и наконец Кр. Роща. Жили в землянке, а нас было 8 человек. В 1945 г. приехал с войны дядя Петя, который закончил войну на Дальнем Востоке – в Порт-Артуре. Привёз мне солдатский ремень, китайскую шапку-ушанку и авторучку с золотым пером. Это для меня была большая радость.
А 9 мая 1945 г. закончилось война, мы были в школе. Учителя отменили занятия, послали нас сообщить родителям. Мы бежим и кричим: «Победа», бежим на заросшие поля, где мотычили землю наши родители и родственники. Это была радость и слезы на глазах.
В 1946 г. был организован в Клетне детдом, меня определили в этот детдом. Прожил там до 1948 г. В 1948 г. меня отправили в спец. с/хоз. училище системы трудовых резервов. Окончил с отличием, отправили в Кокинский с/х. техникум. Окончил по специальности младший агроном. Работал по направлению в Смоленской области бригадиром.
Здесь же был призван в ряды Советской Армии. Служил в войсках ВДВ в городе Кривой Рог. Окончил школу младших командиров и ДпМ вечернего отделения. После окончания был избран освобожденным секретарём комсомольской организации воинской части.
В 1959 г. демобилизовался, вернулся к бабушке. В конце октября 1959 г. был избран секретарем Клетнянского РК ВЛКСМ. Окончил заочно институт физкультуры и пришёл работать в ср. школу №1. В данное время проживаю в п. Клетня, имею двух сыновей.
В 1940 году моего отца забрали на фронт. Мать осталась с нами. Нас было 4 детей: сестре было 25 лет, другой сестре - 15 лет, брату – 8 лет, мне было 4 года.
В 1941 году нас захватили немцы. Объявили всем собраться и выехать за деревню. Немцы гнали и гнали нас по своему направлению. Когда догнали до Жирятино, там нас погрузили на платформы и повезли до города Борисова. Там нас загнали в бараки, и жили мы там около двух лет.
Днем наших матерей угоняли на работу, там их заставляли копать глубокие траншеи: 3 метра ширина и 3 метра глубина. Это чтобы не переезжали русские танки. А нас, детей, загоняли в баню под холодный душ и заставляли мыть ноги. Потом выводили на улицу и ставили нас попарно. Немец устраивал соревнования, издеваясь над нами. Отходил от нас метров на 30, держа в руке печенье. Мы должны были со своей парой бежать к нему. Кто быстрее прибежит, тому печенье. Так как я была меньше всех и не могла обогнать других детей, мне не доставалось печенья. Были мы всегда голодные. Плакать и просить нельзя было, иначе подводят к колодцу и показывают, что будешь там. В этот колодец сбрасывали трупы людей, так как хоронить было некому и негде. После работы наши мамы шли на кухню. Им давали по половнику баланды. Наша мать делила всем нам эту баланду.
Когда разбомбили город Борисов, немцы перегнали нас в Барановичи, а потом и дальше в город Мальковичи. Так мы спасались, сидя в окопах в лесу. Когда пришли русские, они натыкались на наши окопы. Солдаты говорили нашим матерям, чтобы посидели еще немного, что скоро нас отправят домой.
Когда освободили от немцев эти города, нас домой отправили на платформах. Добирались в свою деревню мы тяжело, потому что были голодные и шли пешком. Деревня наша была разгромлена и сожжена. Мы копали землянки и обживались. Было тяжело пережить голод и холод. Питались мы травой: ели щавель, липняк, козелец, крапиву. Вот так и выжили.
