ГЛОБАЛИЗМ
Интерес, который проявляется в последнее время к проблеме границ, связан, во многом, с процессами глобализации, которые заставляют переосмысливать многие казавшиеся незыблемыми принципы безопасности, пространственного развития и территориальности.
В современной западной литературе по глобализации можно встретить несколько определений этого феномена:
− Глобализация как универсализация и стандартизация процессов, протекающих в некоторых сферах общественной жизни. В этом случае антиподом глобализации становится локализация (регионализация), представляющая собой новый способ очерчивания границ, которые все в меньшей степени основываются на административных и территориальных параметрах, и все в большей степени определяются геоэкономической, геоинформационной и геофинансовой целесообразностью.
Основная сложность при использовании такого подхода возникает тогда, когда выясняется, что сферы, в которых имеет место стандартизация, достаточно узки и по большей части носят технический характер (финансовые операции, экономические обмены, законодательство и т. д.81). В сфере культуры, религии или этничности стандартизации не наблюдается; наоборот, глобализация провоцирует конкуренцию между различными "этно-экономическими системами"82, каждая из которых основана на собственной этике и системе ценностей.
− Глобализация как взаимозависимость. Здесь проблема состоит в том, что такая трактовка снимает с повестки дня вопрос о соответствии международным стандартам внутренних норм и принципов, регулирующих жизнь внутри того или иного государства. Например, при такой постановке вопроса, политически "закрытые" страны ОПЕК (например, Саудовская Аравия) становятся важнейшими глобальными акторами, поскольку именно от них зависят поставки нефти в страны Запада.
Нам представляется, что суть глобализационных процессов следует искать в двух других направлениях:
− Глобализация как денационализация и десуверенизация. Такой подход хорошо объясняет связь между глобализацией и субнациональной регионализацией: оба процесса лишают государства части его традиционного суверенитета, а границы - их сугубо разделительных, протекционистских функций83. По словам Ирины Бусыгиной, "столкновение между фиксированной географией государств и внетерриториальной природой современных проблем будет, очевидно, усиливаться, а это предполагает … относительное сокращение роли национального государства. Похоже, что национальное государство просто-напросто перестает быть естественной конструкцией для решения проблем"84. В схожем русле высказывается Александр Неклесса: "политическая и геоэкономическая картография мира все чаще конфликтуют между собой, все дальше расходясь в определении территорий"85.
Но денационализация - это необходимый, но не достаточный идентификационный признак глобализации. С нашей точки зрения, глобализация основана лишь на таком типе "расставания с суверенитетом", который непременно предполагает "сетевую модель" интеграции огромного количества "глобальных акторов"86. Именно здесь и следует искать суть феномена глобализации. Государство постепенно теряет контроль за умами людей (благодаря распространению Интернета) и за их финансами (из-за расширения сферы применения так называемых "электронных денег"). На первый план в мировом развитии выходят негосударственные акторы - транснациональные корпорации (тнк) и банки, профессиональные сообщества, неправительственные организации. В силу этого человек отходит от своей "оседлости" (то есть привязанности к определенной территории) и превращается в современного "кочевника", легко преодолевающего (виртуально или реально) границы государств. Традиционная экономика превращается в "финансомику", поскольку именно деньги, финансовый капитал становятся ее основной движущей силой.
Естественно, процессы глобализации не проходят без конфликтов. Многие социальные группы все еще ощущают определенную опасность в действиях, направленных на освобождение из-под опеки государства человеческих и пространственных ресурсов. Однако мир становится сотканным не столько из государств, сколько из "сетевых" сообществ. Помимо иерархической административной "вертикали", современная модель устойчивого развития делает необходимой и коммуникационную "горизонталь".
Таким образом, можно выделить несколько положений, проливающих свет на представления современных глобалистов:
− основной прогресс глобализация сделала вне традиционных сфер, определяемых государственным суверенитетом;
− глобализация проявляется в возникновении "сетей взаимозависимости", в которых участвуют акторы, представляющие самые разные уровни стратификации общества - от муниципального до планетарного (концепция "глобальной деревни"87);
− глобализация затрагивает вопросы не только внешней, но и внутренней политики, особенно связанные с распространением информации и отношениями между общественными и правительственными организациями;
− "агентами безопасности" в эпоху глобализации могут быть как неправительственные, так и субнациональные инстанции.
Cоставной частью концепций глобализма является течение, известное как "всемирный федерализм". Его адепты полагают, что мир постепенно, но неуклонно движется в сторону образования единого мирового сообщества, основанного на общих этических нормах, политических и экономических принципах. Различные версии "всемирного федерализма", основываясь на презумпции о неадекватности государственных границ, предлагают усилить регулирование мировых технологических, социальных и иных процессов со стороны институтов, которые можно рассматривать как прообраз "всемирного правительства"88.
Тем не менее, основная слабость концепции "глобального либерализма" состоит в том, что она, как показали события 11 сентября 2001 года в США, не дает исчерпывающих ответов на новые вызовы безопасности. Физическое разрушение основных символов американского могущества - Пентагона и Всемирного торгового центра - стало зримым выражением глубокого кризиса западных моделей обеспечения безопасности в условиях формирующегося "глобального мира". В результате под сомнение (возможно, временное) был поставлен один из главных принципов "глобального либерализма" о прозрачности границ между ближайшими союзниками. К примеру, под воздействием событий 11 сентября 2001 года американские и канадские власти решили усилить меры безопасности на границе между двумя странами (проверка прибывающих по компьютерной базе данных, обмен информацией о пересекающих границу лицах, численное увеличение сотрудников иммиграционных служб в аэропортах, обслуживающих рейсы между двумя странами89).
Эти и другие шаги во многом связаны с ложным ощущением величия, которое сложно было не заметить во многих действиях США на международной арене. В результате США, утратив чувство реальности, не смогли адекватно оценить ни масштаб угроз, с которыми человечество начало сталкиваться, ни реальные источники этих угроз. Соединенные Штаты, обладая самой разветвленной в мире сетью всевозможных исследовательских центров, тратящих миллионы долларов ежегодно на изучение проблем терроризма и безопасности, пали жертвой заговора анонимной группы, поставившей под сомнения глобальное лидерство США. Американские спецслужбы оказались не в состоянии ни спрогнозировать угрозу нападения, ни идентифицировать террористов, ни перекрыть им финансовые потоки. Вместо поиска совместных подходов к борьбе с религиозными фанатиками США бросили огромные усилия на расширение НАТО, по сути, оттолкнув от себя своего естественного союзника - Россию, которая на своем собственном опыте знает, что такое терроризм.
О неадекватности американских подходов к проблемам глобальной безопасности свидетельствовали, прежде всего, бомбардировки силами НАТО Югославии в 1999 году, осуществлявшиеся под флагом "либерального интервенционизма" и, фактически, означавшие "зеленый свет" для широкой географической экспансии албанских боевиков. В результате в 2001 году под угрозу было поставлено существование целого государства - Македонии, которую албанские террористы выбрали в качестве своей очередной жертвы. Не менее сомнительно смотрелась и политика Вашингтона в отношении чеченских сепаратистов, чьи представители, вопреки протестам России, неоднократно встречались с официальными деятелями Америки.
Оптимистические идеи глобалистов о неизбежности прогресса человечества сейчас многими ставятся под сомнение. Во многом такой скептицизм связан с неэффективностью современных моделей государственности: в частности, ни одна из стран Запада не смогла найти оптимального решения межэтнических конфликтов.
ШКОЛА МИРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
"Мирные исследования" (peace research) стали одним из направлений в западной литературе по международным отношениям, которое уделяет особое внимание проблемам безопасности, в том числе и трансграничной. Для западных обществ безопасность становится поистине всеобъемлющим понятием и охватывает многие социальные, экономические, политические и иные процессы.
Безопасность - это не чисто военный термин, хотя он, безусловно, включает в себя и противодействие терроризму, и укрепление внешних границ, и проблемы финансирования армии. Не менее важно и то, что у безопасности есть социальное "измерение" (представляется весьма симптоматичным, что на Западе состояние защищенности от каждодневных рисков и угроз называется social security90). К социальным аспектам безопасности нужно отнести преступность, экологию, эпидемии, наркоманию, а также межэтнические отношения.
В рамках школы "мирных исследований" (особенно в Англии, Дании, Швеции, Норвегии) в конце XX века получил распространение термин securitization, описывающий конструируемую природу феномена безопасности. В этом смысле участие в публичном обсуждении этого феномена - сам по себе социально-политический акт, представляющий собой важную стадию в выстраивании той модели безопасности, которая является для данного сообщества оптимальной. Одновременно посредством дискурса деконструируются так называемые "агрессивные социальные идентичности", которые вредят общественному миру и согласию (включая мифы, стереотипы, искаженные представления друг о друге91). Демократический потенциал концепции securitization состоит в том, что она дает больший, чем традиционные теории, простор для участия независимых экспертов и неправительственных организаций в дебатах по безопасности и лишает государство монополии в этом вопросе92.
Именно в рамках школы "мирных исследований" произошла существенная смена парадигмы, заключающаяся в переходе от рассмотрения безопасности преимущественно в дипломатическом и геополитическом контекстах к субнациональному уровню. Это вывело проблематику рисков и угроз из традиционных геополитических рамок, связанных с военным противостоянием и внешнеполитическими амбициями. Современные представления о безопасности в школе мирных исследований тесно связаны с формированием так называемых "сообществ безопасности" (security communities93), в том числе построенных по территориальному принципу. Регионализация проблем безопасности означает разворот в сторону ее "мягких", невоенных вызовов. "Мягкая" трактовка безопасности, созвучная концепции "открытой автономии" известного теоретика "мирных исследований" Йохана Галтунга, нацелена на сотрудничество, а не на строгую и однозначную фиксацию блоковой принадлежности той или иной территории94.
Отличие школы мирных исследований от своего основного, пожалуй, оппонента - политического реализма - применительно к проблемам безопасности может быть проиллюстрировано следующим образом95:
Таблица 1
Реализм | Школа мирных исследований |
Ориентирован на исследование международных, геополитических и дипломатических процессов | Ориентирована на поиск внутренних факторов безопасности |
В центре внимания - государство и его институты | Нацелена на поиск ресурсов для поддержания безопасности внутри |
Понятия о безопасности преимущественно статичны | Представления о безопасности значительно более мобильны |
Акцент делается на "жесткие", то есть имеющие военную основу, факторы безопасности | В центре внимания - "мягкие", то есть невоенные приоритеты: поиск новых видов торговли и инвестиций, интеграция транспортной инфраструктуры, экология |
Границы трактуются как барьеры для сдерживания экспансии внешних противников | Границы как источники новых финансовых и экономических возможностей |
"Мирные исследования", таким образом, указывают на глубокие социальные корни феномена безопасности. Языковая политика, межнациональные отношения, состояние внешних границ, транспортная инфрастуктура, уровень преступности и степень распространения коррупции - все это напрямую влияет на безопасность общества. Число социальных институтов, напрямую влияющих на состояние безопасности, огромно: это и церкви, и финансово-промышленные группы, и многочисленные неправительственные организации.
Аналитический потенциал школы мирных исследований вполне мог бы найти себе применение в России для анализа конфликтов субнационального уровня, напрямую влияющих на состояние безопасности. Существуют проблемы территориально-административного характера, разделяющие региональные элиты. Всего в России в 1990-е годы имело место около 30 конфликтов такого рода. К примеру, губернатор Саратовской области Д. Аяцков, используя принятый Верховным Советом в 1991 году Закон о реабилитации репрессированных народов, лоббировал создание автономного округа для Поволжских немцев на территории соседней Волгоградской области. Д. Аяцков не исключил, что эта новая административная единица, расположенная в нефтеносном районе, может быть переподчинена Саратовской области96.
Явления подобного рода принимают самые разные формы. Мордовия, к примеру, ставила вопрос об административном контроле за закрытым городом ядерщиков Арзамас-16 (Саров), находящимся в юрисдикции Нижегородской области97.
Однако наиболее острое звучание аналогичные ситуации приобретают в тех случаях, когда в дело вмешивается этнический фактор. Дробление Чечено-Ингушской АССР и осетино-ингушский конфликт являются двумя наиболее яркими иллюстрациями этого, хотя список потенциально конфликтных зон этими примерами не исчерпывается. Известно, к примеру, что в 1992 году президент Башкирии М. Рахимов заявил о несогласии его республики с тем, что ее отделяют от "родственного Казахстана" 38 км Оренбургской земли98. В Ульяновской области активисты местной татарской общины высказывали идею о создании "Симбирского улуса", политически и конфессионально ориентированного на Казань. Калмыкия оспаривала у Астраханской области часть территории последней, принадлежавшей до Второй мировой войны Калмыцкой автономии.
КОНСТРУКТИВИЗМ
Школа конструктивизма исходит из того, что процесс регионостроительства не возможен без мощной интеллектуальной составляющей. Агентами этого процесса конструктивисты считают "интеллектуалов действия", то есть экспертов, стремящихся конвертировать свои научные знания в политическое влияние. Научная элита в рамках этого направления рассматривается в качестве противовеса официальной власти, для более глубокого понимания сути процессов территориальной динамики.
Именно поэтому конец XX - начало XXI века ознаменовались огромным количеством международных исследовательских проектов, конференций и публикаций по различным аспектам регионализма и приграничья. Интеллектуальными "локомотивами" многих инициатив в этой сфере становятся так называемые транснациональные "эпистемологические сообщества" (epistemic communities), состоящие из ученых, экспертов, специалистов в области регионализма и безопасности, политических советников и профессиональных консультантов.
Национальные и субнациональные политико-академические комплексы имеют потенциал к трансформации (естественно, с различной скоростью и в разной степени) в транснациональную "элиту знания", что представляет несомненный интерес с исследовательской точки зрения99. Мы имеем дело со сложным и неоднозначным процессом приспособления региональных и национальных политико-академических комплексов к новым условиям, связанным и с меняющимися функциями политического знания в современном обществе, и с трансформациями в профессиональной академической среде.
Региональные политико-академические комплексы постепенно входят в международные "сети" и информационные "потоки". Этот процесс интернационализации знания может служить одной из иллюстраций тесного взаимодействия между региональным и глобальным уровнями организации профессиональных сообществ. Приспособление региональных научно-образовательных элит к новым условиям, связанным и с меняющимися функциями гуманитарного знания в современном обществе, представляет собой сложный процесс, приводящий к сложным трансформациям в профессиональной академической среде.
Конструктивисткий подход трактует регионализм как вид социальной рефлексии, отталкивающийся от доминирующих на настоящий момент (и способных видоизменяться под воздействием взаимной адаптации) представлений об идентичности и чувстве территориальной общности100. Как одна из реакций на это в Западной Европе большое распространение получила концепция "возникающего регионализма" (emerging regionalism). К примеру, слом старого биполярного мира спровоцировал такие новые модели регионализма, как Черноморское экономическое сотрудничество, Баренц-Евроарктический проект и пр.
Регионализм как "конструируемое" явление не может быть оторванным от дискурсного контекста101. Поэтому регионализм тесно связан с формированием мифов, символов и идеологий102. Социально конструируемыми являются и такие понятия, как идентичность, национальность, гражданство, региональная политическая культура и многие другие. Наиболее активные региональные власти (особенно приграничных регионов) заняты поиском "региональной идентичности", а в ряде случаев - даже "региональной идеологии". Активизация этих поисков приходится на периоды предвыборных кампаний, в ходе которых появляется особый спрос на контрастно-презентационную риторику. Как правило, эти попытки носят символический характер и приводят к распространению стереотипов и мифов. Так, Санкт-Петербург привычно именуется "культурной столицей России", Новгород - "колыбелью русской демократии", Калининград - "западными воротами России" и "Янтарным краем" и т. д. Составной частью подобной риторики в исполнении региональных элит стали стремления в выгодном свете представить ситуацию в своем регионе по контрасту с другими субъектами федерации.
В целом, конструктивизм контекстуализирует понятие "регион", делает его гибким, "мягким", адаптируемым и подлежащим множеству интерпретаций. Так, Косово можно отнести и к "Восточной Европе” (политически), и к "Южной Европе" (географически) в зависимости от контекста проблемы. Калининградская область - это часть и "Восточной Европы", и элемент формирующегося "Балтийского сообщества", и одновременно составная часть России. Особенность приграничных территорий состоит в том, что именно с их участием внедряются в практику новые модели международного взаимодействия. Не случайно в мире получила столь широкое хождение концепция "изобретения" новых форм регионализма (invention). Примечательно, что между ведущими государствами существует конкуренция за их авторство: к примеру, американский дипломат Татьяна Гфеллер утверждает, что именно США, а не скандинавские страны являются движущей силой внедряемых в практику моделей приграничного сотрудничества на севере Европы103.
Приграничные регионы обладают мощным и еще далеко не до конца осознанным инновационным потенциалом с точки зрения экспертной "обкатки" и экспериментального нахождения нетрадиционных форм кооперации с соседями. Конечно, далеко не все эти идеи одинаково ценны и реалистичны, однако их творческий потенциал совершенно необходим для модернизации всей системы международных отношений в XXI веке.
ПОСТ-МОДЕРНИЗМ
Оценка территориальности пост-модернистами дается в виде сложного и подчас запутанного комплекса идей, отождествляемых с пост-национальными, пост-индустриальными и одновременно пост-материалистическими формами социально-политической организации групповых сообществ. Этот набор идеологем весьма широк: сюда включается и "исчезновение государства-нации", и "смерть географии", и "транс-национальная демократия", и "сжатие времени - пространства", и "транстерриториальная власть", и "раскрепощение (эмансипация) территориальности" и т.. Все эти концепции, в конечном счете, замыкаются на категорию территориального фактора обустройства политического пространства.
Некоторые представители пост-модернистского течения утверждают, что "территориальные сообщества теряют свою традиционную идентичность как из-за растущей внутренней дифференциации их компонентов, так и из-за усиления взаимозависимости, развивающейся поверх границ. В развитых странах принадлежность тем или иным территориальным единицам в целом теряет свое значение... . Растет число нетерриториальных участников. Их активность может быть наилучшим образом понята в рамках системы, не определяемой изначально через территорию"105. Постмодернисты констатируют, что многие существующие общности людей (политические, религиозные, культурные, этнические, профессиональные) действуют в масштабах, превосходящих размеры даже самых крупных государственных образований. Согласно их логике, политические и юридические границы государств-наций (или "якобинских государств") все в меньшей степени соответствуют усложнившимся моделям и образцам организации жизни групп людей. Отсюда - распространение внерегиональных, внегосударственных и внетерриториальных форм самоструктурирования политических, экономических, социальных, культурных, этноконфессиональных и иных процессов. По мнению Джозефа Камиллери, "мы живем в период перехода к новой форме гражданского общества, где нет ясно очерченных границ, базирующихся на принципе национальной идентичности"106. Многое в процессе этого перехода с точки зрения своей конфигурации не совпадает с формальными границами государств. Так, свою логику имеют миграционные потоки. То же можно сказать и о свободных рыночных отношениях (многое известно об "особых отношениях" Калифорнии и Мексики, Калининградской области и Германии, Приморского края и Китая, Карелии и Финляндии). В России пост-модернистский взгляд на проблемы регионализма был весьма четко сформулирован в Докладе Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа "На пороге новой регионализации России", вышедшем в 2001 году.
Территориально организованный мир действительно полон противоречий. Исторически для государств-наций были характерны два основных типа конфликтов. Во-первых, люди, принадлежащие одной этнической общности, могут жить под юрисдикцией многих государств (курды, евреи, арабы, китайцы). Сюда же следует отнести и русских, которые превратились в разделенный народ сразу после большевистского переворота, когда миллионы наших соотечественников вынуждены были навсегда податься на чужбину. Во-вторых, территория, которую народ считает своей, может находиться (полностью или частично) под контролем других наций (проблема аборигенов и индейцев, Израиль до 1949 года и т. д.).
Три четверти из современных государств сталкиваются с одним из этих двух типов конфликтов. Понятно, что чисто территориальный подход к их разрешению несовершенен, поскольку он может привести к резкому возрастанию числа суверенных или "квазисуверенных" государств и, следовательно, к еще более конфликтному миру. Но каковы альтернативы этому? Увы, обычно они утопичны и едва ли могут восприниматься как серьезное руководство к действию. Гидон Готтлиб, к примеру, признает, что альтернативой нынешнему положению является "мир, в котором не существует высшей власти территориального характера или тот, где нет четких территориальных границ"107.
Территориально очерченные единицы не могут быть абсолютно гетерогенными. Но как быть, если территориальные границы не совпадают с лингвистическими (есть множество европейских примеров)? Или религиозными (исламский мир)? Постмодернисты давно уже высказали предположение, что территориальность может как бы поглощаться более значимыми факторами: например, принадлежностью к одной из мировых религий. Национальность и лояльность соответствующим государственным институтам при этом вполне может значить меньше, чем вероисповедание, то есть чувство солидарности или единения с чем-то, что превосходит национальные границы108. Исходя из этого, постмодернизм пропагандирует теорию "взаимно пересекающихся (или накладывающихся друг на друга) суверенитетов": человек может быть подданным одного или нескольких государств, и одновременно принадлежать другим иерархиям (экономическим структурам, профессиональным ассоциациям, религиозным или этническим общинам и т. п.).
Тем не менее, логику постмодернистов едва ли можно принять полностью. Во-первых, территориальность - это естественный принцип самоорганизации всех современных обществ. Сложно спорить с постмодернистами в том, что мы живем в мире полифонии, различий и конфликтующих друг с другом неравенств. Но этот плюрализм вполне может воплощаться в форме "национальных идентичностей". Характерно, что в своей апологетике гипотетического "глобального гражданского общества" постмодернисты предпочитают не замечать того ренессанса национальных идей, который имеет место в мире. Явно полемизируя с постмодернистами, Здравко Млынар, к примеру, полагает, что формы территориальной идентификации оказались сильнее, чем все известные варианты транснациональных или наднациональных общностей. "В демократических или авторитарных странах, на Западе и в третьем мире, международные движения сегодня испытывают болезненный возврат к локальным формам за счет потери значительной части своей аудитории. Все универсальные братства, будь то коммунизм, исламизм или христианство, доказали свою неспособность ослабить привязанность человека к своему кусочку земли, который выступает в качестве фрагментирующегося, но тем не менее необычайно эффективного символа"109.
Во-вторых, постмодернисты постулируют, что люди могут быть членами международного сообщества (точнее, его конкретных компонентов) в обход государства, непосредственно и прямо (например, экологические или правозащитные движения). Это действительно так, но причина кроется не в эпохе постмодерна как таковой, а в широком распространении в мире демократических институтов, принципов и норм. Таково общее свойство либерализма в целом.
Наконец, обращает на себя внимание открытое нежелание постмодернистов давать определения основным терминам, и в частности понятию "нация". Между тем повод для интересной дискуссии есть. Нацию нельзя жестко определить через общий язык (скажем, его нет в Швейцарии или Бельгии), через расу, культуру, религию (вспомним американскую концепцию "плавильного котла" и "мультикультурализма") или территорию (феномен еврейской, русской или польской диаспоры). В известном смысле, нация может выступать как транстерриториальное понятие: можно жить за пределами своей исторической родины и продолжать отождествлять себя со своей нацией (пример русской эмиграции, немцев в странах СНГ и т. д.).
Нам импонирует достаточно простое определение, данное амстердамским профессором Андре Момменом. Нацию он предложил определить как сообщество равных людей, добровольно подчиняющихся (или выражающим лояльность) определенным правилам, процедурам и нормам, которые в свою очередь отражают совокупные предпочтения граждан110. В том случае, если эти правила, процедуры и нормы воплощаются или отражаются в существующих государственных институтах, категории национальности и гражданства совпадают. Кроме того, члены нации должны разделять некие общие ценности, выработанные в ходе совместного исторического прошлого (это может быть соборность или индивидуализм, уважение к собственным государственным символам, какие-то элементы религиозного сознания при наличии в обществе доминирующей религии и так далее). Это приводит нас к понятию самоидентификации: человек сам отождествляет себя с большим коллективом людей и воспринимает свою судьбу в неразрывном единстве с судьбой нации. Важно подчеркнуть и тот демократический потенциал, который изначально заложен в таком "вбирающем" определении: стать членом нации в принципе можно вне зависимости от расы или религии, лишь в результате свободного волеизъявления. Так формировались американская, канадская, австралийская, российская нации.
НЕОМАРКСИЗМ И "НОВЫЕ ЛЕВЫЕ"
Согласно адептам неомарксизма, конкретные очертания и функции границ зависят от типа преобладающих экономических отношений. Можно выделить несколько взаимно сопряженных концепций, характерных для представителей данной научной школы. Одна из них, носящая название "социальных структур аккумуляции", постулирует, что западная цивилизация прошла в своем развитии ряд стадий, каждая из которых отличалась особым способом накопления и распределения капитала. Когда этот способ "аккумуляции" становится неадекватным, общество вступает в период кризиса111.
Другая концепция, известная как "теория регулирования", предполагает, что социально-экономические процессы невозможны без соответствующего контроля в форме государственных институтов, законов, неформальной иерархии общественных отношений. Развитие обществ, следовательно, есть смена различных режимов регулирования и контроля, в том числе с использованием такого инструмента, как границы. Самой концепцией контроля пользовался еще А. Грамши, описывая "гегемонистские структуры исторических конфигураций капитала". Именно они определяют собой те экономические границы, которые существуют в мире.
Голландский исследователь Хенк Овербэк выделяет несколько "режимов контроля в глобальной политической экономии"112. Первый он характеризует как "либеральный интернационализм", совпавший с промышленной революцией, неограниченной свободой торговли и финансов, а также преобладания в мировой политике неформальных правил игры (концепция "Пакс Британника" и ее геополитическая зона). Второй режим - "государственный монополизм", созревший после первой мировой войны. Его адептами стали основатели национальных трестов и картелей, нефтяные магнаты, производители железа и стали. Роль государства в становлении новых отраслей индустрии и структурировании социальных отношений была решающей. Третий "режим контроля" - "корпоративный либерализм". Он возник как синтез американизированной версии либерального интернационализма и тенденции к государственной монополии. Следующий "режим контроля" - фордизм. Являясь смесью идей кейнсианства и социал-демократии, он породил в массовом масштабе веру в реальность всеобщего благоденствия, неограниченные возможности экономического роста и социальный эгалитаризм113.
Регионализация определяется неомарксистами как процесс экономической интеграции государств, то есть их объединения в торговые блоки на основе географической близости и общих коммерческих, финансовых и иных материальных интересов (ЕС. НАФТА, Меркосур и т. д.). Образование этих блоков трактуется неомарксистами как защитная реакция государств на вызовы и угрозы глобализации. В результате мировое экономическое пространство дробится и фрагментируется, и растет уровень конкуренции между региональными блоками114.
Согласно неомарксистам, в большинстве стран "третьего мира" получили развитие "межклассовые коалиции из промышленных предпринимателей, профсоюзов и национальной бюрократии, нацеленные на импортозаменяющую стратегию, частично финансируемую за счет экспорта сырья". А. Фернандо Хильберто полагает, что движение развивающихся стран к модернизации проходило под преобладающим влиянием традиционных форм государственного вмешательства в социально-экономическую сферу. Все они руководствовались принципом "экономического национализма" и протекционизма115, породив новые линии раздела в мировой политике.
В то же время неомарксисты признают, что в глобальном масштабе экспансия транснационального капитала привела к "возникновению квази-государственной инфраструктуры неформальных связей между элитами" в виде Бильдербергского клуба, Трехсторонней комиссии и т. д. Все они поставили под сомнение значимость национальных границ. Кризис концепции "государства всеобщего благосостояния" дал мощный толчок неолиберализму, который тоже трактуется "новыми левыми" в качестве одного из "режимов контроля". Он высветил "неадекватность капиталистического развития в национальных рамках" и усилил тенденцию к транснациональному взаимодействию между лидерами мирового экономического развития116.
Приграничная Россия столкнулась с огромным числом вызовов, которые могут описываться в категориях различных школ современных международных отношений. В упрощенном виде это можно визуализировать в виде следующей таблицы.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 |
