Скарлетт наших дней
Воспоминание
«Плачу у пучины горькой,
а в моих зрачках два поющих моря».
Федерико Гарсиа Лорка
...Я иду по коридору консерватории, а мне навстречу – она. Цветущая, праздничная, одетая со вкусом аристократки, ароматная и просветленная, как всегда. «Будет ли у нас на следующей неделе культура речи?» - спрашиваю я. «Надеюсь, будет, Маша», - отвечает она и улыбается. Я в который раз соглашаюсь с тем, что улыбка является неотъемлемой частью ее лица. Быть может, она даже родилась с улыбкой. Не случайно ведь ее губы и глаза не способны ни сердиться, ни печалиться – только улыбаться, улыбаться, улыбаться задорно и одновременно ласково. Не случайно ведь она любит глагол «фонтанировать». Я сразу вспоминаю: улыбка – первое, что меня покорило в ее образе на нашей вступительной лекции по журналистике. И вот сейчас она в который раз улыбается мне и с привычной нежностью в голосе произносит: «Надеюсь, будет, Маша...»
Это мое последнее воспоминание о Марине Юрьевне. Буквально сразу после нашей случайной встречи она попала в больницу. Поэтому мне теперь кажется, что встреча была не случайной, ведь простое слово «будет» играло ключевую роль в ее жизни. Будет, будет, будет, несмотря на ненастный осенний день, на то, что надо находиться в двух местах одновременно, что время позднее, а дома заждались муж и любимый кот. Просто будет и все. Говори себе «будет», настраивайся на «будет», делай «будет», и для тебя действительно не останется ничего невозможного.
Безупречное выполнение этого жизненного правила меня больше всего в ней восхищало. Марина Юрьевна никогда не ходила, она летала легко и стремительно, задевая нас своими мягкими крыльями. Я уверена, что это действительно так, что крылья и вправду были у нее за спиной, а иначе разве она смогла бы успеть так много? Сейчас, когда я часто думаю о ней, мне приходят в голову слова из романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», прошептанные однажды Эшли Уилксом ослепительной Скарлетт О’Хара: «Как же я могу не любить вас с вашей неуемной жаждой жизни?»
Неуемная жажда жизни – вот, пожалуй, наиболее точное определение главного качества ее характера. Тонкость души, чудовищная работоспособность, необъятность мыслей, неиссякаемость энергии, словно где-то внутри бьет энергетический ключ, – все это складывается для меня теперь в неуемную жажду жизни. Наконец, неподдельное внимание, которого с лихвой хватало на каждого. А ведь нас у нее было много, даже слишком много, но никто не чувствовал себя обделенным.
С любым из своих студентов она общалась так, будто именно он – самый важный человек на свете, будто без него ее жизнь станет невосполнимо беднее. С любым она дружила, человечески или творчески. Хотя, наверное, слова «творчески» и «человечески» были для нее синонимами. Марина Юрьевна понимала жизнь как сплошное творчество и стремилась воспитать подобное восприятие мира в нас. Точнее, не воспитать, а рассказать, насколько это прекрасно – творить каждый свой день. «Старайтесь, во что бы то ни стало, дарить себе яркие полосы, - сказала она как-то на лекции. - Не ходите домой по одной и той же дороге. Тогда, уверяю, ваш сегодняшний день не будет похож на вчерашний». Может, из-за этой редчайшей способности, которую она мастерски применяла, у нее не бывало плохого настроения? Может, поэтому Марина Юрьевна никогда не превращалась в «одну из», оставаясь исключительно «той самой»?
Воспитанием она не занималась. Нравоучения, навязывание собственного мнения на правах наставника, - все это было не для нее. Никогда не забуду атмосферу, которая царила на наших индивидуальных занятиях. За отведенные сорок пять минут Марине Юрьевне удавалось устраивать настоящие путешествия в мир искусства. В моем случае – в мир театра. Кстати, по ее мнению, именно театр помогает раскрасить жизнь в яркие полосы, заставляет смотреть на мир шире, замечать прекрасные мелочи и спасает от замкнутости в узком пространстве обыденности. Подобные любовь и преданность театру сблизили нас с первых встреч.
Еженедельные свидания с ней обладали поистине живительной силой. Какой бы уставшей мне ни доводилось появляться на уроке, я всегда вылетала оттуда, не помня себя от вдохновения, счастья и радости. Щеки горели, в голове уже одна за другой вспыхивали новые задумки, зрели планы, сердце нетерпеливо билось, готовое вот-вот выпорхнуть наружу. Мне уже не нужно было ничего. Я скорее бежала домой творить дальше и очень боялась случайно забыть по пути хотя бы один из тех бесценных советов или профессиональных секретов, которыми Марина Юрьевна сокровенно со мной делилась.
Она много хвалила, никогда не запрещала и не ругала, что отличало ее от других педагогов. Поэтому я не воспринимала ее как банального учителя. Для меня она была кем угодно – творческим партнером, опытнейшим журналистом, у которого можно многое перенять, актрисой, красивой и обаятельной женщиной, увлекательным собеседником, с кем всегда есть что обсудить, но только не преподавателем. Наверное, в этом неформальном отношении и крылась прелесть нашего общения.
Мне кажется, она сама не терпела отношения к себе как к педагогу. Ей хотелось говорить с нами на равных, отчего мы получали несравненное удовольствие, внутренне раскрепощались и открывались ей. В каждом из нас, еще начинающих и «зеленых», она видела неповторимую индивидуальность. Ну как в таких условиях не забурлить творческой фантазии, не взорваться эмоциональным шлюзам? Как не взглянуть на привычные вещи по-новому?
«Вы молодец, Маша, вы знаете о нижегородской театральной жизни больше, чем я», - неоднократно повторяла Марина Юрьевна, когда я рассказывала ей о спектаклях, на которых мне удалось побывать за неделю. Что я слышу? Она со своим богатейшим внутренним миром, с творческим окружением, состоящим из первых актеров, музыкантов и деятелей культуры города, с голосом, который знают по радиопередачам сотни нижегородцев, восхищается мной! Она видит во мне потенциал и искренне радуется первым моим публикациям и успехам в сфере театральной журналистики.
Она, личность, чей масштаб невозможно переоценить, печет дома золотистую шарлотку и в одну из осенних суббот устраивает урок, посвященный наступлению золотистого, как эта шарлотка, времени года. Печет специально для нас. Как сейчас помню: мы сидим в классе, читаем стихи об осени, вдыхаем терпкий запах сухих листьев и пьем чай с ее еще горячей шарлоткой. Смеемся и говорим, говорим, говорим обо всем подряд: о своих последних впечатлениях, о ближайших совместных встречах, вообще о жизни. И в этот день, уже довольно прохладный, нам становится по-домашнему тепло рядом с ней. Мы сияем, попадая под мерцание ее солнечных лучей. В обычный осенний день каждый из нас ощущает на губах привкус весеннего счастья. За подобное неравнодушие с ее стороны можно было все отдать.
Я не случайно пошла в драматический театр на следующий день после ее смерти. Нет, не потому что у меня было свободное время, не потому что давали премьерный показ спектакля. Я пошла туда, как идут в церковь. Другими словами, я отправилась в театр в память о Марине Юрьевне, ведь для нее не существовало иного храма. И там, под старинными сводами, где танцуют вечные музы, наши души снова встретились. Уж это я точно знаю...
Марине Юрьевне Метелевой посвящается.
Мария Евсеева
