Бернд Грайер (ФРГ)
Не все кошки серы
Западногерманский историк об истоках «холодной войны»
Споры относительно «холодной войны» стали чем-то обыденным. Нам известны эти дебаты по академическим семинарам или статьям в «Нью-Йорк таймс». Однако полемика в «Правде» привлекает особое внимание, самим своим предметом: дело касается военных планов против СССР, которые разрабатывались американскими военными с лета 1945 г. Насколько весомыми были эти планы в свое время? Имеет ли смысл разбираться в них сегодня? Или историкам, может быть, лучше помолчать с оглядкой на политиков на Востоке и Западе, которые хотят окончательно сдать в архив «холодную войну»?
Безыменский и Фалин не захотели молчать. В статье, опубликованной «Правдой» 29 августа 1988 г., они предостерегают против того, чтобы свалить ответственность за все и вся в истекшие 50 лет на Сталина и сталинизм, а под сурдинку забыть «грехи других». Развязывание «холодной войны» не может быть вменено в вину Советскому Союзу. Они приводят американские военные планы в доказательство того, что западная сторона желала «холодную войну» и спровоцировала ее без всякого понуждения. «Черное остается черным, белое остается белым».
Возражение последовало сразу. Взяли слово Джон Льюис Геддис, наиболее влиятельный в данный момент американский историк, и , сотрудник Института всеобщей истории АН СССР.
Выдвигая тезис о «попятном движении», Геддис полемизирует не только с Безыменским и Фалиным. Он пользуется поводом, чтобы в очередной раз свести счеты с «новыми левыми» историками в США и Западной Европе, критика которых в адрес послевоенного курса Вашингтона объявляется политической пропагандой. Геддис хотел бы закрыть главу «военные планы» и обратиться к «более важным темам».
Протестую, господин профессор! И в трагедиях актеры играют различные роли. Правда, эти роли редко бывают «черными» или «белыми», преобладают полутона. Но тем не менее в исторической ретроспективе далеко не все кошки серы.
Мания силы Пентагона
В то время как Красная армия сражалась в Сталинграде, американские стратеги примеряли за зеленым столом планы «третьей большой войны». У Пентагона, казалось, были на то уважительные причины: кто станет оспаривать, что Америка не была больше крепостью? Оба океана не представляли защиты от управляемого оружия и бомбардировщиков дальнего действия. Чертежи невиданного оружия массового поражения уже поступили к техникам и инженерам. Итак, полагали военные, напрашивалась необходимость разработки новой военной доктрины и стратегии.
Планирующие штабы всех родов оружия уже в 1944 г. составили ясное представление о мире будущего. Иллюзия – стремиться к миру посредством международной кооперации и взаимопонимания. Без «силы» не может быть никакого мира. США должны стать сильнейшей военной державой мира и располагать решающим военным преимуществом перед другими государствами и военными союзами. Химеры «американского века» и гегемонии США определяли «духовный настрой» в Вашингтоне. Считалось, что потенциальных противников следовало запугать угрозой блицкрига.
Большинство военных было убеждено в выгоде «первого удара»: враг был бы сразу обезоружен и парализован с минимальными потерями для США. Почему бы не выиграть таким образом и атомную войну? В Пентагоне собрались единомышленники, уверовавшие в догму «первого удара» и находившиеся под властью бредовой идеи – применение атомного оружия поддается контролю и способно принести победу. 1944 год заканчивался, когда был заложен краеугольный камень новых военных планов.
Геддис прав, что на тот момент Пентагон еще не присягнул антисоветскому «облику мира». Но были ли поэтому военные «аполитичными»? Ни в коем случае. Они прекрасно знали, чего хотели. Рузвельт ни при каких обстоятельствах не должен был определять послевоенной политики. Президент ведь рассчитывал сохранить антигитлеровскую коалицию и после победы. Нет условий для реализации на этом свете военного превосходства США и их способности к нанесению «первого удара»; в этом мире США не смогут диктовать свои условия; мир, считал президент, обеспечат политические средства. Борьба против Рузвельта означала, таким образом, предоставление слова политике конфронтации. Ведущие американские военные форсировали сползание в сторону «холодной войны», хотя в 1944 г. в своих меморандумах еще избегали того, чтобы называть Советский Союз будущим «врагом номер один».
Пока Рузвельт был жив, они воздерживались от антисоветской риторики. Но когда в апреле 1945 г. Гарри Трумэн пришел к власти в Белый дом, военные также почуяли новые политические веяния. В «Большой коалиции» с консервативными демократами и республиканцами они во всеуслышание потребовали смены политического курса. Успех не заставил себя ждать. Уже осенью 1946 г. левые либералы были вытеснены с ключевых политических позиций. Они потеряли влияние на политику по отношению к Германии и Европе, на курс в отношении Москвы. Поворот свершился.
«Оружие победы»
«Холодная война» объявила о себе буквально оглушительным грохотом. Взрывы первых атомных бомб летом 1945 г. открыли в глазах американских консерваторов новые перспективы. Атомная бомба, прикидывали они, разом решит все проблемы. Можно кончать войну с Японией, не прибегая к помощи Советов, можно держать Германию под военным контролем, не прося Красную Армию о помощи. Впервые заговорили об «обуздании» с помощью бомбы германского милитаризма и использовании его на службе американской глобальной стратегии.
Расчет казался предельно простым: западные зоны оккупации превращаются в политическом и экономическом отношении в бастионы против коммунизма и одновременно ставятся под контроль Вашингтона. Немцы должны волей-неволей склониться перед американской атомной силой и в будущем не рискнут более на «сепаратные поступки». На этих условиях можно в ближайшем будущем перевооружить западные зоны. Немцы наверняка станут «надежным партнером» в борьбе против социализма. И, наконец, в атомной бомбе виделась лучшая оснастка на «любой крайний случай»: даже если бы дело дошло до «горячей войны» с СССР, она явилась бы «оружием победы».
Такова была основа, на которой сформировалась «холодная война». «Новые левые» среди американских историков подвергались осмеянию и хуле за то, что в 60-х годах впервые указали на эти взаимосвязи. Их работы шельмовались как «примитивные», «односторонние» и «ненаучные». Двадцать лет спустя «Нью-Йорк таймс» шепотком призналась в ошибочности подобных эпитетов. Труды «новых левых», в особенности исследование Гара Альперовица об атомной бомбе, заслуживают уважения.
Как оказалось, во многих случаях именно они определили направление последующих работ. Тем удивительнее, что в своей реплике на выступление Безыменского и Фалина пишет, что эти американские историки «сегодня имеют дурную репутацию». Ржевский в своей полемике проходит мимо сути дела. «Новые левые» не хотят делать США всецело ответственными за каждый эпизод «холодной войны». Это было бы действительно примитивно. Речь шла (и идет) об ответе на вопрос: кто был заинтересован в «холодной войне» и кто дал ей старт?
Находящиеся в нашем распоряжении документы говорят ясным языком. С лета 1945 г. американское правительство (энергично поддержанное Линкольном) свело на нет антигитлеровскую коалицию. «Холодная война» не была «трагедией», разыгравшейся помимо намерений ее участников, как пишет Геддис, но следствием рассчитанного и сознательно нагнетавшегося вызова Советскому Союзу. Если Ржевский полагает, что Запад был «обеспокоен» забастовками итальянских и французских коммунистов или действиями советской разведки, то он ступает на тонкий лед. Разве Сталин не учитывал имперские интересы Великобритании, когда отказывал в помощи оппозиционно настроенным грекам? Действительно ли в 1946 г. было сказано последнее слово в восточноевропейских государствах? И как должны были реагировать в Москве на политику американской разведки, которая вывезла в августе 1945 г. немецких генералов и ракетчиков в Вашингтон, дабы они помогли Пентагону? Как бы то ни было, Запад сам расставил себе «предательские ловушки», о которых говорил Геддис.
Наше представление о ранней фазе «холодной войны», в особенности о 1945–1949 гг., не придется пересматривать. Его вновь и вновь критикуют за «односторонность». Но разве оно может быть другим, если решающие импульсы действительно исходили только от одной стороны? В Вашингтоне принимались односторонние решения, ибо там хотели получить навар из единственного в своем роде преимущества: обладания атомной бомбой, мнимым «оружием победы».
Путь к «тотальному уничтожению»
В Вашингтоне имелась группа, коей было совершенно безразлично, что думают и делают СССР и Сталин. Это – разведчики военных планов. Самое позднее с лета 1945 г. они твердо знали своего врага и серийно выпускали свои военные планы. В 1948–1949 гг., к примеру, считалось возможным покончить с Советским Союзом, уничтожив атомными бомбами его 70 городов и индустриальных центров. С маниакальной точностью были расписаны все детали: нападению подвергнется 1947 объектов, в течение 30 дней намечалось 2,7 миллиона убить и 4 миллиона ранить. В марте 1954 г. командование стратегических ВВС видело себя на пике могущества. В случае необходимости оно бралось обрушить со всех сторон света на СССР 750 бомб и в течение двух часов превратить его в «дымящиеся радиоактивные руины». Заметим, что по этому сценарию США никак не пострадали бы.
Известны десятки таких планов. Историки проанализировали и прокомментировали их, подкрепив иногда документами. Но до сих пор лишь немногие восприняли все это вполне серьезно.
Геддис подчеркивает, что США в период с 1945 по 1949 год не имели ни войск, ни вооружения для войны против СССР, не говоря уже о том, чтобы выиграть ее.
Безыменский и Фалин не выделили данную сторону дела. Тем не менее их вывод не теряет от этого убедительности: военные в Вашингтоне располагали большим политическим влиянием и внесли решающий вклад в «холодную войну». Да, в первые послевоенные годы они не смогли получить желаемых и ожидаемых денег. Но зато им удалось опять-таки посредством «большой коалиции» с политиками обеих партий заблокировать все инициативы по контролю над вооружением. После атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки многие требовали запрещения атомного оружия. Все заинтересованные стороны знали, что «международный контроль над атомной энергией» является наиважнейшей внешнеполитической проблемой, несмотря на германский вопрос, раздор в Восточной Европе и брожение в Азии. Здесь решалось будущее американо-советских отношений.
И США очень быстро приняли решение. Атомная монополия должна была быть удержана любой ценой. Одни смотрели на нее как на средство политического давления и дипломатического шантажа. Другие исходили из того, что война с СССР неизбежна и она может быть доведена до «победы» только с помощью атомного оружия.
Военные оказались в эти годы прожженными политиками. Они умело проталкивали свои военные планы, чтобы навязать широкое вооружение. Из года в год список целей, подлежащих «обязательному» уничтожению в СССР, становился все длиннее. Из года в год слышались жалобы на то, что имеющегося и заказанного оружия для этого недостаточно. Из года в год возникали все новые «дыры», которые «срочно» требовалось закрыть.
Разработчики планов никогда не были довольны. Когда было достаточно бомб, они еще больше увеличивали число целей. И вся игра начиналась сначала. Вот пример 50-х годов: в 1956 г. командование стратегических ВВС наметило 2996 целей, в 1957 г. их было уже более 3 тысяч, а в конце 1959 г. – 20 тысяч. Атомное «сверхуничтожение» было запрограммировано.
В 1948–1949 гг. конгресс и общественность отрыли «зеленую улицу» для широкого атомного вооружения. Военные могли лелеять надежду, что вскоре они получат средства для своих планов. ошибается, связывая этот перелом с реакцией на корейскую войну. Жребий был брошен много раньше.
Кто берется за эти темы, тот, согласно Геддису, сходит с почвы серьезной науки. Они в его глазах любители, «плохо ориентирующиеся в историческом материале». Чем полемичнее Геддис аргументирует, тем больше напрашивается вывод о давно назревшей необходимости системной оценки в определении места американских военных планов в современной истории, столь же назревшей, как и раскрытие советских военных архивов.
Военные планы – «Новая рутина»?
Многие историки не видят ничего нового или особенного в «планах Армагеддона». Как только военные получили ядерное оружие, они сразу же начали разрабатывать планы его применения. Это – обычное дело и входит в профессиональную компетенцию каждой бюрократии. Разве в истории случалось, спрашивают нас, чтобы военные не воспользовались технологическими новшествами?
Но американские военные ни в коем случае не рассматривали свою работу как «рутинную». В ходе обучения и тренировки особое значение придавалось ими политическому аспекту ведения атомной войны. Война против СССР не считалась «нормальной войной», как, например, против Германии и Японии. Она вписывалась в рамки особых политических предначертаний. Уже в 1944 г. была найдена подходящая формулировка: будущая война есть «идеологическая война», или «крестовый поход» под сенью атомной бомбы. В таком «крестовом походе» ставится задача не предотвратить ущерб для собственной страны или победить противника, а уничтожить врага.
Советский Союз должен, если бы война началась, исчезнуть с карты мира, поскольку он являлся социалистическим государством. Любого другого противника надо было бы поставить на колени. СССР же надлежало испепелить, поскольку он олицетворяет другую общественную систему. «Непримиримый враг» требует особо эффективных форм ведения войны с ним. Поэтому военные настаивали на нанесении «первого удара», по возможности на самом раннем обезоруживании противника и максимально широком использовании (атомных) бомб.
Политические цели войны также были сориентированы на особые условия идеологической войны. Совет национальной безопасности и комитет начальников штабов разработали в период с 1948 по 1955 г. следующие инструкции на случай войны: «Декоммунизация СССР», то есть ликвидация Коммунистической партии и социалистических структур в экономике и обществе, разрушение Советского государства и расчленение его на множество малых государств; насаждение нового общественного порядка во всех социалистических государствах вне СССР; разгром международного коммунистического движения.
Здесь не идет речь о квалификации подобных представлений. Они говорят сами за себя. В этом контексте важно другое: говорить о «военной рутине» – абсурд. Военные вели дискуссии о военных целях не между собой. С самого начала к ним подключилось политическое руководство, представляемое Белым домом, и Совет национальной безопасности. Без согласия последних военные не смогли бы реализовать своих военных целей. Рутина? Только в том смысле, что американское правительство с редким упрямством годами держалось за такого рода идеи.
Воля к войне?
Было ли готово американское правительство начать атомную войну и при каких условиях? Или оно провоцировало СССР на такую войну? Думали ли военные когда-нибудь развязать атомную войну?
Советские авторы допускают, что правительство США на определенных этапах было готово пойти на риск войны. Тот, кто утверждает подобное, возражает в моральном гневе американец, не хочет видеть реалий и действует злонамеренно, если не примитивно.
Ни один историк не станет всерьез утверждать, что в Вашингтоне имелось большинство, выступавшее за внезапное ядерное нападение на СССР. И все же почему велись дискуссии о «первом ударе» и «применении первыми» ядерного оружия? Геддис ушел от ответа. И это вполне понятно. Иначе он довел бы свою аргументацию до абсурда.
Напрасно искать у него указаний и ссылок на меморандум СНБ со «сценариями, ведущими к войне». В 1948 г., например, предполагалось, что американское давление загонит СССР в «безнадежную» оборону и война станет для него последним шансом. Через два года говорилось о том, что осуществляемая США гонка вооружений вполне может вызвать непредсказуемые осложнения и в конечном счете войну. Атомная эскалация представлялась возможной без того, чтобы СССР сделал первый выстрел, без того, чтобы совершалось нападение на США и (или) его союзников, а также тогда, когда вначале не было бы применено ядерное оружие. «Воля» к применению силы в случае необходимости так же важна, как и обладание этой силой», – заявил Даллес, выступая на сессии совета НАТО в Париже 23 апреля 1954 г.
Оставались эти соображения только на бумаге или США на деле подводили к «краю пропасти»? Были ли конфликты, чреватые перерасти в атомную войну? Исторические анализы причин и хода кризисов в годы «холодной войны» оставляют желать много лучшего. Но это ни в коем случае не причина, как это делает Геддис, игнорировать результаты новых исследований. Безыменский и Фалин обнаруживают большую информированность.
Пока известны три документально доказанных случая, когда американская политика брала курс на войну. Вашингтон сознательно рисковал атомной войной: во время корейской войны, в конфликте за китайские острова Куэмой и Мацзу и в кубинском кризисе.
Три раза в течение одного десятилетия Вашингтон подходил к краю бездны. Это не значит, что американцы во что бы то ни стало хотели войны против СССР и целенаправленно искали для нее повод. США – не гитлеровская Германия, а Вашингтон – не Берлин. Тем не менее в трех случаях американские великодержавные интересы были поставлены выше сохранения мира. Исторический анализ, который игнорирует эти кризисы, ведет к ошибочным заключениям. Конечно, в анализе этих кризисов существует немало «белых пятен» и историки ждут с нетерпением открытия советских архивов. Но теперь уже можно констатировать, что национальная безопасность США ни в 1953, ни в 1962 гг. не подвергалась угрозе. Советский Союз ни в коем случае «не загонял США в угол». Напротив, само правительство в Вашингтоне сжигало за собой мосты. Войну удалось предотвратить благодаря тому, что кто-то другой в последний момент нажимал на аварийный тормоз – Чжоу Эньлай в апреле 1955 г. или Никита Хрущев в октябре 1962 г.
Почему Вашингтон намеренно шел на этот огромный риск? Мотив в его ядерном превосходстве? Или в наличии военных планов, обещавших «победу в атомной войне»? Или политики и военные в США считали себя вправе угрожать и кого угодно запугивать? Вероятно, было всего понемногу.
Историческая наука и «новое мышление»
Геддис в своих книгах ясно показал, что не конфликты, кризисы и военная опасность характеризуют эпоху, а прорыв к «новой стабильности».
Если ему следовать, то великие державы проводили после 1945 г. «политику равновесия», уважали зоны влияния и власти друг друга, опасались ядерного самоубийства и потому придерживались здравого смысла. Отмежевались от политических авантюристов, держали солдат в казармах и ограничивались идеологическими стычками, пытаясь в конфликтах придерживаться «правил игры». Короче, в 1945 г. был заложен краеугольный камень «длительного мира». По Геддису, «новое политическое мышление» годится для советской внешней политики, в международной политике в нем нет необходимости.
Так из историка Геддис вдруг превращается в политического наставника, американского консерватора, который призывает к осторожности и сдержанности в общении с СССР. Но это совсем не причина для того, чтобы брать в скобки критические вопросы истории и оставлять прозябать важные документы в архивах или безучастно взирать, когда перекраивают историю.
