Философия и методология общественных и естественных наук (стр. 9 )

Объяснение в эмпирических естественных науках

В эмпирических науках, ярким примером которых является физика, объяснение, как правило, опирается на открытие и использование в качестве основного элемента процедуры объяснения конкретного естественнонаучного закона (закона природы) или совокупности таких законов. Скажем, траектория полета брошенного тела (им может быть пуля или снаряд) с высокой точностью рассчитывается на основе первого и второго законов механики и закона, устанавливающего зависимость величины сопротивления воздуха от скорости и формы движущегося тела. Поскольку математически задача сводится к решению обыкновенного дифференциального уравнения, необходимо задание таких начальных условий как начальная скорость тела и угол к горизонту, под которым оно брошено. В иных разделах физики могут использоваться другие законы и математический аппарат, однако общая схема объяснения, опирающегося на один или несколько физических законов, остается прежней.

Научные объяснения, опирающиеся на конкретные законы природы, всегда имеют относительный характер. Эта относительность связана с тем, что в процессе познания происходит открытие, подтверждение и обоснование все более общих, глубоких и точных законов. В соответствии с этим возрастают полнота и точность научного объяснения, оказывается возможным понять факты и эксперименты, не объяснявшиеся на основе ранее известных законов. Эти ранее известные законы выступают в качестве частных случаев более общих законов. Например, законы электричества и магнетизма оказались частным случаем общей теории электромагнитного поля, выраженной уравнениями Максвелла. Сила всемирного тяготения, зависимость которой от массы тел и расстояния между ними была открыта Ньютоном, получила более глубокое объяснение как проявление кривизны пространственно-временного континуума в общей теории относительности Эйнштейна. Важно отметить, что знание законов природы позволяет не только объяснять прошедшие события, но и достаточно точно рассчитывать их динамику во времени, то есть прогнозировать, предвидеть события в будущем. Такими событиями могут быть те или иные природные явления (например, солнечные и лунные затмения) или результаты экспериментов, параметры конкретных механизмов и технических систем, расчет и обоснование функционирования которых основаны на конкретных физических и других законах природы. Предвидение будущих событий возможно именно потому, что существование таких законов, то есть универсальных регулярностей, является фундаментальным свойством окружающего нас мира. Эти регулярности могут все полнее и точнее познаваться человеком и использоваться им в своей деятельности, что и определяет динамику научного и технологического прогресса. Законы природы позволяют науке не только объяснять и предвидеть определенные события, но и объяснять, почему тот или иной проект принципиально нереализуем. В истории науки хорошо известно, сколько интеллектуальных усилий и изобретательности было потрачено в попытках создать вечный двигатель. Позднее подобные проекты перестали принимать к рассмотрению. Но лишь через несколько десятилетий была окончательно объяснена принципиальная невозможность вечного двигателя. Для этого потребовалось сформулировать в наиболее общем виде один из фундаментальных законов природы – закон сохранения и превращения энергии. С этой точки зрения понятно, почему научное объяснение несовместимо с религиозным понятием "чуда", которое будто бы может произойти благодаря божественному вмешательству, искренней глубокой вере и т. п. "Чудо" – это прежде всего нарушение фундаментальных законов природы, а такие нарушения не зафиксированы и противоречат основным принципам науки, в достаточной степени подтвержденным всей истории ее развития. Кроме того, видимое нарушение какого-либо закона может означать и то, что существует боле общий и глубокий закон, формулировка и обоснование которого – за пределами возможностей сегодняшней науки.

Мы говорили пока о физических объяснениях, расчетах, предсказаниях. Насколько эффективны подобные, относительно простые объяснения и расчеты в других эмпирических науках, например, медицине, имеющей дело с гораздо более сложными объектами и процессами, чем механические и физические? Здесь подобные объяснения представляют, скорее, исключение, поскольку функционирование человеческого организма определяется множеством фундаментальных и частных физических, химических, биологических законов. Поэтому, например, объяснение многих типов заболеваний (скажем, создание общей теории раковых заболеваний), включая их раннюю диагностику, является целью медицины будущего. Более того, даже идентификация конкретного заболевания и установление его возможных причин по наблюдаемым симптомам (диагноз) часто представляет весьма непростую задачу, а уровень развития медицинской диагностики во многом определяет эффективность медицины в целом.

Еще один пример науки, которая важна прежде всего своими предсказаниями (прогнозами) – метеорология. Казалось бы, здесь используются достаточно простые и хорошо известны законы аэро и гидродинамики, тепловых процессов и т. д. и однако точный долгосрочный прогноз (объяснение того, каким образом будут развиваться атмосферные явления в будущем) пока недостижим. Причина здесь также, во-первых, в сложности взаимосвязей между интенсивностью солнечного излучения, облачностью, цикличностью теплового баланса мирового океана и атмосферы и т. п., во-вторых, в недостаточном объеме информации об основном резервуаре тепловой энергии – мировом океане, о реальном вкладе хозяйственной и иной деятельности человека в климатические процессы, в-третьих – в неустойчивости многих природных процессов. Эту неустойчивость, которая выражается, например, в быстром развитии и росте мощных циклонических вихрей над океаном, весьма трудно подается математическому анализу и надежному расчету. Хотя, безусловно, достоверность метеорологических прогнозов (особенно краткосрочных) возросла, прежде всего благодаря информации с метеорологических спутников и роста быстродействия компьютеров.

Объяснение человеческого поведения

А если речь идет не о человеческом организме, а о конкретной личности? Возможно ли основанное на простых законах объяснение богатства ее духовной жизни, нюансов поведения различных людей в сходных ситуациях? На первый взгляд, эта задача неразрешима. Некоторые религиозные учения, в частности христианство, связывают неразрешимость этой задачи с принципом свободы воли. В то же время во многих случаях, особенно зная конкретные особенности и склонности человека, мы достаточно успешно объясняем (и прогнозируем) его поведение. Например, если фанатичному поклоннику какого-либо исполнителя мы предложим билет на его эксклюзивный концерт, то с весьма высокой степенью уверенности можно предположить, что он это предложение с радостью примет. Является ли такое предположение научным? Если мы условимся считать утверждение "поклонник такого-то исполнителя всегда стремится пойти на его концерт" универсальным законом природы, то ответ будет положительным. Однако, подобный "закон" слишком тривиален, он относится к очень ограниченному набору ситуаций, требует выполнения неопределенного множества сопутствующих условий (у этого поклонника нет срочных дел, не умер в это время кто-то из близких, он не разочаровался по тем или иным причинам в своем кумире и т. п.). Поэтому вряд ли правомерна точка зрения, что существуют достаточные основания называть подобные (весьма многочисленные) обобщения, вытекающие из нашего обыденного опыта и здравого смысла "научными законами", а основанные на них объяснения научными, хотя такие объяснения вполне естественны и рациональны. Кроме того, они свидетельствуют о том, что несмотря на сложность человеческой природы в целом и наличие свободы воли, в конкретных ситуациях поведение человека может объясняться и прогнозироваться достаточно просто.

Объяснение в исторических науках

В учебном пособии значительное место уделено весьма важному для методологии социальных наук вопросу о специфике объяснительных схем в этих науках. В частности, он подробно рассматривает вопрос о том, как историки объясняют те или иные исторические события, действия исторических личностей и т. д. Ясно, что историк не может сформулировать точные и относительно простые, содержащие лишь несколько параметров законы, причинно-следствен­ные связи, на основе которых он мог бы, подобно физику, объяснять исторические факты и прогнозировать дальнейший ход истории. История – не физика и не обязана стремиться ее копировать. Историческое исследование обязательно включает не только уточнение фактов, поиск ранее неизвестных документов и других исторических свидетельств, но и интерпретации, истолкование, оценки исторических событий с позиций определенных ценностей, идеологий и т. д. Поэтому исторические работы (и содержащиеся в них объяснения и оценки) могут очень существенно различаться в зависимости от национальности, идеологической и религиозной ориентации исследователя, от конкретного периода, в который эти работы публикуются. Достаточно напомнить весь спектр оценок исторической роли таких деятелей в истории России как Иван Грозный, Петр I, Ленин и Сталин. Хорошо известна, например полярность оценок результатов деятельности Петра I для судеб России различными общественными силами, а также исследователями, занимающими различные мировоззренческие позиции, по-разному понимающие то что необходимо для России и ее народа. Еще более показателен пример Ленина, который еще недавно почти обожествлялся, считался величайшим деятелем мировой истории, а затем отношение к нему резко изменилось, почти на противоположное, в связи с резким изменением политической и экономической ориентации страны, отказом от прежней идеологии. Можно ли надеяться на некое нейтральное, объективное объяснение роли и места Ленина и реализованной им и его наследниками социально-экономической программы в российской, европейской и мировой истории? Маловероятно, что такое объяснение может быть предложено и принято, во всяком случае в ближайшем будущем. Вероятность подобного объяснения будет возрастать с течением времени, по мере удаления в прошлое и снижения актуальности соответствующих событий, а также благодаря усилиям и размышлениям историков принадлежащих разным научным школам и странам. Так или иначе, следует отказаться от наивной веры в то, что множество исторических фактов может и должно быть объяснено и интерпретировано единственно правильным способом. Это не означает, конечно, безграничного релятивизма, признания равноценности всех интерпретаций, однако вопрос о критериях, в соответствии с которыми сопостав­ляются различные интерпретации и отдается предпочтение одной из них, достаточно сложен. Любая серьезная историческая интерпретация должна принимать во внимание весь массив известных исторических фактов (хотя в каждый конкретный момент могут существовать факты, степень достоверности которых различается с точки зрения разных исследователей).

Интерпретации могут казаться несовместимыми, противоречащими друг другу, но эта несовместимость преодолима, если считать ее выражением разных методологических, мировоззренческих, ценностных подходов к конкретным социально-историческим явлениям, процессам, проблемам, историческим персонажам, различного понимания их исторического значения и стремления к моральным оценкам, основанным на определенных критериях. Скажем, две, на первый взгляд, противоречащие друг другу концепции – о неуклонном прогрессе человеческого общества или, наоборот, о его регрессе – возможно примирить, если рассматривать их как дополнительные, проводящие отбор исторических фактов в соответствии с принятым мировоззрением, идеологическими установками, в зависимости от трактовки смысла понятий "прогресс" и "регресс" и т. п. Как отмечает один из ведущих философов и методологов науки XX в. К. Поппер, подобные дополнительные в отношении друг друга исторические интерпретации можно образно сравнить со взглядом на один и тот же ландшафт с разных точек. В отличие от процедуры научного объяснения в естественных и технических науках историческое объяснение решает иные задачи, оно связано прежде всего с потребностью человека и человеческих сообществ (этносов, социальных классов, граждан конкретных государств, последователей различных конфессий и т. п.) найти свое место в историческом времени, соотнести сегодняшние проблемы с опытом предшествующих поколений, причем эта потребность, как и способы ее удовлетворения, сами историчны, относительны, обусловлены национально-культур­ными, идеологическими, психологическими и иными факторами. Как пишет К. Поппер: "Ведь у каждого поколения есть свои трудности и проблемы, свои собственные интересы и свои взгляды на исторические события, и, следовательно, каждое поколение вправе воспринимать историю по-своему, интерпретировать ее со своей точки зрения, которая дополняет точку зрения предшествующих поколений. В конечном счете, мы изучаем историю для того, чтобы удовлетворять свои интересы и, по возможности, понять при этом свои собственные проблемы". И если скептицизм в отношении пользы, которую можно извлечь из "уроков истории" ("Главный урок истории в том, что никто не извлекает из нее уроков") в значительной степени оправдан, то причина возможно, связана с относительной краткостью истории цивилизации, на протяжении которой человеческая природа, во многом определяющая цели и характер деятельности человека независимо от уровня его технологических возможностей, изменилась мало.

Объяснение в социально-экономической сфере

Объяснения социально-экономических явлений в рамках соответствующих научных дисциплин обладают собственной спецификой, частично сближающей их с естественнонаучными, а частично – с историческими объяснениями. Рассмотрим в качестве примера, как объясняется японское "экономическое чудо" в учебнике Р. Камерона "Краткая экономическая история мира от палеолита до наших дней" (М., РОССПЭН, 2001): "С конца 1930-х гг. до конца 1940-х гг. японская экономика была изолирована от остального мира; за этот период было осуществлено множество технологических инноваций, которые Япония могла заимствовать с минимальными издержками. Однако это едва ли является подлинной причиной высоких технологий темпов экономического роста в Японии. Если бы это было так, то многие другие страны могли бы достигнуть аналогичных успехов. Более важным обстоятельством был высокий уровень развития человеческого капитала, который позволил Японии воспользоваться всеми преимуществами передовой технологии. Более того, после преодоления технологического отставания Япония стала лидером в освоении новых технологий, особенно в электронике и роботостроении. В этом она могла опираться не только на накопленный человеческий капитал, но и на высокий уровень сбережений и инвестиций. Еще одним значительным фактором служило совершенство японского менеджмента, который осознал высокую отдачу от промышленных НИОКР. Наконец (хотя список причин этим, разумеется, не ограничивается), можно сослаться на еще один гипотетический фактор – на дух или ментальность японского народа, который характеризуется коллективизмом, сотрудничеством и приверженностью командной работе. Это проявляется и в отношении нанимателей к своим наемным работникам (и наоборот), и в государственной политике, что отразилось в эпитете "Япония Инкорпорейтед", применявшемся некоторыми критически настроенными западными наблюдателями" (с. 492).

Характерной особенностью приведенного объяснения является его многофакторность, указание на множество причин, в совокупности объясняющих факт относительно быстрого превращения послевоенной Японии во вторую по экономическому потенциалу страну мира. Многофакторность является типичной при объяснении социально-экономических явлений. Однако всегда остаются факторы, не включенные в объяснительную схему и при этом они могут быть существенными. В приведенной цитате, например, ничего не говорится о значении политической и военной истории Японии 30-х–50-х гг.: военных успехах, последующем разгроме и капитуляции, американской оккупации и привнесении американской модели демократии на японскую почву, значительных заказах для американской армии во время корейской войны и т. д. Кроме того, в многофакторном объяснении часто непросто указать и обосновать критерии относительной значимости (веса) конкретных факторов. Поэтому различные специалисты, представители конкретных научных школ нередко расходятся в том, какие именно факторы (и почему) являются ключевыми. Напомним, что в приведенной цитате в конце указан такой "гипотетический фактор" как дух или ментальность японского народа. Вполне вероятно, что именно этот гипотетический фактор в действительности и является ключевым в объяснении экономических успехов в Японии. Однако анализ этого фактора и его конкретной роли в экономике представляет немалые сложности, здесь недостаточно усилий только экономистов и социологов. Не меньший вклад в объяснении значения подобного фактора, в том числе в экономическом развитии, могут внести философы, историки, культурологи, страноведы, психологи. В действительности многие теоретические и практические проблемы экономического и социального анализа требуют междисциплинарного подхода, совместных усилий специалистов разного профиля.

Еще большие трудности связаны с социально-экономическим прогнозированием. Нет никаких простых, аналогичных, например, физическим, законов, позволяющих однозначно рассчитывать траекторию социально-экономического развития. Характер экономических процессов зависит от многих причин, далеко не всегда лежащих внутри самой экономики, не меньшую роль могут играть конкретные социально-политические события, трансформации в идеологической сфере и массовой психологии. Существенное значение может иметь и неустойчивость, связанная с зависимостью экономики от цен на основные энергоносители, прежде всего нефть. Другие причины неустойчивости мировой экономики и политики также весьма сложно рассчитывать и прогнозировать. Достаточно вспомнить, например, недавний распад одной из двух мировых сверхдержав и всей системы зависимых от нее государств. Реальность подобной радикальной трансформации политической и экономической карты мира, причем очень быстрой и относительно мирной, оказалась неожиданной не только для рядовых граждан, но и для специалистов. К числу последних относятся и многочисленные западные политологи, экономисты, советологи, включая тех, кто теоретически допускал такую возможность, анализируя прежде всего динамику внутреннего развития советской системы экономики, политики, идеологии, качество правящей элиты, ее растущую неспособность эффективно решать все более сложные проблемы, с которыми сталкивалась страна.

В сегодняшнем мире продолжают существовать и возникать новые факторы нестабильности, к которым относятся сохраняющаяся и даже растущая поляризация мирового богатства и бедности, религиозный фундаментализм и фанатизм, терроризм, неожиданно превратившийся в глобальную проблему и т. д. Некоторые теоретики прогнозируют на фоне процессов глобализации экономики дальнейшее обострение этно-конфессиональных и социокультурных противоречий и конфликтов между основными цивилизациями современного мира. Такую концепцию обосновал, в частности, известный американский политолог С. Хантингтон в статье "Столкновение цивилизаций?", опубликованной десять лет назад.

Наконец, необходимо сказать, что хотя сроки решения многих прикладных проблем можно достаточно точно оценивать, фундаментальные научные открытия в науке и технологии, которые могут существенно повлиять не только на экономику, но и на будущее мировой цивилизации в целом, принципиально непрогнозируемы. Еще не так давно мир обходился без автомобиля и самолета, телевидения и компьютеров, но это был мир, качественно отличный от современного. Зависимость мировой экономики от объема добычи и цен на нефть могла бы резко снизиться, если бы наука нашла решение проблемы дешевой энергии. Полвека тому назад большие надежды возлагались на управляемый термоядерный синтез, который дал бы человечеству практически неисчерпаемый (даже в достаточно отдаленной перспективе) экологически чистый источник энергии. Однако все сроки (30–40 лет), которые считались большинством специалистов достаточными для решения этой фундаментальной научной и технологической проблемы, давно прошли и сегодня новых конкретных сроков уже никто не называет.

Поэтому при социально-экономическом и политическом прогнозировании чаще всего используется метод сценариев (вариантов). Такой метод предполагает более или менее детальное обоснование причинно-следственных связей, существенно влияющих на развитие конкретной системы (страны, региона, отрасли экономики) во времени, оценка вероятности наличия у системы определенных качественных и количественных параметров (численность населения, объем ВВП, тип политического режима, наличие и острота конфликтов и т. п.). При этом подобные сценарии могут существенно различаться и характеризоваться как позитивный, негативный, катастрофический, промежуточный и т. д. Таким образом, теоретический анализ в некотором смысле уменьшает неопределенность будущего, служит ориентиром для тех социальных элит, которые принимают и реализуют значимые для данной системы решения и программы деятельности.

Выводы

Процедура объяснения является универсальной, тесно связанной с природой человеческого разума, его стремлением раскрыть и обосновать причинно-следственные и иные существенные связи, характеризующие структуру окружающего мира, в том числе структуру человеческой деятельности. Научное объяснение следует считать уточнением, углублением и развитием этой универсальной способности человека. В различных разделах научного знания применяются как сходные, так и существенно различные типы и схемы научного объяснения. Эти различия связаны прежде всего с качественными различиями предметов исследования в различных науках, спецификой концептуального аппарата и т. д. Не менее глубокие различия характерны и для научного расчета и прогнозирования будущих событий, которое всегда содержит элементы неопределенности (особенно в социально-экономической и политической сферах).

Научная истина

Понятие истины является одним из центральных как для философии вообще, так и для философии и методологии науки. Весь процесс познания, в том числе научного, ориентирован на достижение таких знаний, которые можно характеризовать как истинные (правильные, адекватные). Уже почти две с половиной тысячи лет назад Платон и Аристотель сформулировали основные положения классической концепции истины. Эту концепцию называют также теорией корреспонденции (соответствия), поскольку она рассматривает истину как соответствие знаний реальности. Это понимание выражено уже Платоном: "…тот, кто говорит о вещах в соответствии с тем, каковы они есть, говорит истину, тот же, кто говорит о них иначе, – лжет". Позднее появились интерпретации истины, отличные от классической (априористская у Канта, инструменталистская, прагматическая трактовка истины как полезности и др.), однако классическая концепция, в целом, сохранила свои позиции, прежде всего в научном познании. Большинство крупнейших ученых исходили и исходят из того, что научные знания с большей или меньшей точностью и полнотой отражают (описывают, объясняют) реальность, существующую объективно, независимо от нашего желания и воли. Получение таких знаний требует применения специальных методов (наблюдательных, экспериментальных, теоретических), правил (критериев) их проверки. Поскольку научное знание развивается, истина никогда не может быть дана, известна нам во всей полноте, поэтому имеющиеся на данный момент знания, в целом, можно характеризовать как относительные. В то же время отдельные его элементы являются абсолютными, то есть достоверными (с необходимой точностью, в рамках принятых допущений и т. д.).

Признание истины, в том числе научной, представляет собой доминирующую, но не единственную методологическую позицию. Ей противостоят радикальный скептицизм, плюрализм, утверждение о невозможности обосновать надежные критерии достоверности знания и т. д. В XX столетии критика классической концепции истины с этих позиций широко распространилась в западной, а в конце столетия – и в отечественной философии.

И тем не менее истина, очевидно, относится к тем фундаментальным понятиям, раздумывать над смыслом которых человеку суждено до тех пор, пока он таковым остается, во всяком случае пока он обладает разумом и формирует для себя те или иные мировоззренческие, познавательные, нравственные принципы и установки. Другое дело, что этот смысл, как и смысл многих других ключевых понятий, обновляется, трансформируется по мере развития знания и накопления социального опыта, сохраняя при этом существенно важные элементы своего прежнего содержания.

С одной стороны, понятие истины неразрывно связано с нашим обыденным опытом и здравым смыслом, можно сказать, укоренено в них. Вряд ли многие из нас сочтут устаревшей традицию человека называть истинными или ложными (правдивыми или ошибочными) высказывания, описывающие восприятие им окружающего мира ("сейчас на улице ветрено") или собственных внутренних состояний ("у меня болит голова"). Это не означает, конечно, что относительно таких утверждений нельзя сформулировать множество вопросов с целью их дальнейшего уточнения и конкретизации, и при этом могут возникнуть споры относительно методов объективной оценки той же, скажем, "ветрености" погоды. Научное знание является непосредственным продолжением и развитием этой наивно-реалистической традиции человека использовать в своем языке (явно или неявно) "истинностную" терминологию.

С другой стороны, понятие Истины (в этом случае чаще всего с прописной буквы) очень охотно используется различными религиями, а также идеологиями. Здесь оно освящается и поддерживается высшими авторитетами, принадлежащими как к внеземному, так и земному мирам. Религии, в том числе различные направления христианства и мусульманства, особенно ревностно отстаивают свое понимание истины, несогласие с которой легко ведет к скептическому свободомыслию.

Напомню, что в своей энциклике от 5 октября 1993 года "Veritatis splendor – "Величие (или сияние) истины" — папа Иоанн Павел II, один из крупнейших католических богословских авторитетов еще до своего избрания на папский престол, специально обосновал и разъяснил взаимосвязь существования абсолютной, вечной и неизменной истины с реализацией принципов свободы и нравственности. Так или иначе истина остается одним из базовых понятий в любой религии, хотя его трактовка нередко существенно отличается от принимаемой нами в обыденном опыте. Например, в разных религиях в разной степени всегда присутствуют положения, которые считаются истинами, хотя и не являются постижимыми для разума вследствие конечности и ограниченности последнего, и наряду с ними немало истин, вполне доступных разуму. Может быть, действительно, следует предоставить истине сиять в сфере религиозно-моральных принципов и предписаний, оставив для науки характеристики инструментальности, эффективности и т. п.?

Не думаю, однако, что положительный ответ на этот вопрос можно считать вполне обоснованным убедительным. Причем это мое убеждение обосновывается не только тем обстоятельством, что различные религиозно-моральные системы претендуют на собственную исключительную монополию обладания истиной, и внешнему по безоговорочного признания правоты одной из них. Наука сегодня ушла далеко от эпохи Дж. Бруно, и вряд ли кто из самых убежденных сторонников какой-либо научной концепции захочет следовать его примеру, стараясь доказать окружающим ее истинность. Возможно, в каждодневной работе многих ученых это понятие не часто упоминается, тем не менее во многих случаях, о которых я буду говорить ниже, оно неотделимо от процесса научного поиска и его результата. Во-первых, знание, характеризуемое нами как истинное, является основой того исторически и культурно обусловленного понимания (объяснения) окружающей человека реальности, а также и его самого, которое достигается развивающимися средствами и методами науки. Во-вторых, оно позволяет получать полезные результаты в практической деятельности, постоянно расширяя ее сферу, а также рассчитывать, планировать и предвидеть ситуации, относящиеся к будущему. Второе, в рамках такого подхода, является следствием первого.

Рассмотрим несколько областей научного знания, где использование понятия истины (истинности) продолжает оставаться наиболее естественным. Такой областью является, например, математика. Какой бы раздел ее ни взять, при доказательстве ли теоремы или при решении уравнения, при приближенном количественном расчете математик стремится получить истинный (правильный, корректный) результат. Это могут быть некоторое общее утверждение о взаимосвязи свойств определенных классов математических объектов или утверждений о существовании математического объекта с конкретными свойствами, или численная величина. Так или иначе он ведет поиск истины либо не зная ее в данном конкретном случае, но имея в своем распоряжении методы ее достижения, либо разрабатывая (изобретая, конструируя) эти новые методы и приемы. Он может и знать, какой будет истина (на основе предшествующего опыта, интуиции и т. п.), но будет искать доказательство ее, удовлетворяющей принятым в данном разделе математики в данное время критериям логической строгости. Он может быть поражен полученным им результатом, который противоречит имевшимся догадкам, интуиции и т. д., как это произошло, например, с Г. Кантором, когда он доказал равномощность множеств точек стороны квадрата и его площади. Любая теорема, скажем, теорема классического анализа о том, что знакопеременная на краях интервала непрерывная функция имеет внутри интервала по крайней мере один нуль, рассматривается большинством работающих математиков как некоторое истинное утверждение о свойствах и отношениях определенных классов математических объектов.

Ясно при этом, что сам мир математических объектов расширяется, внутренние связи в нем усложняются, поэтому то, что является истинным для одного класса объектов, в рамках одной системы аксиом, может не быть истинным в других случаях. Так, в различных неэвклидовых геометриях истинными являются различные теоремы, при этом ряд теорем сохраняет истинность во всех геометриях. Сказанное выше не опровергается и результатами К. Гёделя, в частности тем, что не всякое истинное утверждение может быть доказано (выведено) в рамках аксиоматизированных систем. Эти результаты показали всю сложность соотношения истины и ведущих к ней в таких системах логических путей. Большинство же важных и интересных истин оказывается доказуемым, хотя иногда для этого требуется немало времени и усилий. Вспомним, лишь совсем недавно были сняты последние вопросы, связанные со знаменитой "великой теоремой" П. Ферма.

В рамках эмпирического познания, в технике и технологии важнейшее значение имеют различного рода количественные данные, измерения различных характеристик и параметров и т. д. Утверждения о численном значении этих свойств природных, технических, социальных объектов являются либо истинными, либо лож­ными. Это может быть количество дискретных объектов (например людей на Земле или звезд в Галактике) либо интенсивность каких-то свойств или процессов (сила тока, температура и т. п.). Развитие науки и техники всегда было органически связано как с выявлением все новых, ранее не известных свойств, процессов, параметров, так и с поиском методов их точной количественной фиксации. Одни науки преуспели в этом больше, например физика, другие меньше. В физике, химии, технике используются очень сложная измерительная аппаратура, различные взаимопереводимые шкалы, разработана теория измерения – и все это для того, чтобы на уровне эмпирического базиса можно было гарантировать истинность утверждений о численном значении множества количественных характеристик. К этому же стремятся и другие области знания, в том числе гуманитарного, например социология, психология и т. д. Другое дело, что в биологии, в науках о человеке и обществе выявление и количественную фиксацию многих свойств и параметров проводить еще сложнее, прежде всего потому, что трудно выявить наиболее существенные, к тому же зависимости между различными параметрами имеют стохастический и неустойчивый характер.

Многие количественные данные, например, о численности населения, показателях экономического и социального развития и т. п., не говоря уже о состоянии массового сознания, общественных настроениях, быстро устаревают или плохо воспроизводимы и сопоставимы, а потому не могут играть той я роли, которую количественные эмпирические данные играют, например, в физике или технике. Тем в менее стремление специалистов в области социального и гуманитарного знания формулировать истинные (или по возможности близкие к истине) суждения относительно количественной стороны связей, свойств, отношений в этой области несомненно.

Ряд сложных и интересных проблем связан с тем, как работает понятие истины (и работает ли оно вообще) на уровне теоретического описания в естественных, технических и гуманитарных науках. Извест­но, что некоторые гипотезы в физике (скажем, гипотеза теплорода) позволили прийти к верным количест­венным соотношениям (формулам), сохранившим свое значение и после того, как указанная гипотеза была признана ошибочной. Правомерно ли в этом и в сходных случаях говорить только о познавательной ошибке (заблуждении) или есть основания для введения и использования понятия феноменологической истинности? Последняя означала бы, что определенный класс эмпирических ситуаций подтверждает предсказания теории, хотя вводимые ею теоретические объекты являются фиктивными.

Еще одной проблемой является поиск оснований выбора между конкурирующими теоретическими конст­рукциями, которые могут различаться по исходным принципам, объяснительной силе, философской пред­почтительности или быть эквивалентными. Эквивалентность описаний означает, что теории или их фрагмен­ты описывают одну и ту же предметную область, приводят к одинаковым эмпирическим следствиям, а их формальные аппараты математически тождественны. В то же время эти теоретические конструкции не являются просто различными языками, они имеют разное содержание и с ними связаны различные онтологии. Здecь существует немало дискуссионных моментов, хотя в целом проблема эквивалентных описаний была достаточно полно, на мой взгляд, проанализирована известным методологом науки Э. Чудиновым (См. Чудинов Э.М. Природа научной истины М., 1977.). Им было показано, что эквивалентные описания чаще относятся к ограниченному кругу эмпирических следствий. По мере расширения последнего эквивалентность может нарушаться, и одна из конкурирующих теорий оказыва­ется более точным описанием соответствующей предметной области.

Особую сложность представляет вопрос о применимости классического понимания истины в общественных науках. Конечно, и в общественных науках немало фактических истин, относящихся к конкретных датам, цифрам и т. п., которые воспринимаются нейтрально, подобно фактическим истинам естественных наук. Но общественные науки содержат немало истин, имеющих иную природу. Например, мы все привыкли к истине "Кутузов одержал победу над Наполеоном в Бородинском сражении". Однако французские источники характеризуют это историческое событие (которое они называют "Московской битвой") как победу Наполеона. Так кто же все-таки одержал победу? Обсуждение этого вопроса потребует уточнения отнюдь не очевидного понятия "победа в военном сражении", тех критериев, выполнение которых оно предполагает (сравнительные потери, реализация стратегического замысла, удержание за собой места сражения и т. п.). С учетом этого, окажется, что французские и русские историки придают различное значение тем или иным критериям применительно к Бородинскому сражению. Для первых главным является то, что русская армия оставила Москву, тогда как для вторых важнее сохранение Кутузовым армии и реализация им своего стратегического замысла по срыву скоротечной военной кампании, благодаря чему удалось измотать и обескровить армию Наполеона, добиться, в итоге, ее полного разгрома.