Глядя, сквозь не совсем чистое стекло, на дорогу, по которой медленно движется вереница автомобилей, я подумала о том, что вот также движется моя сегодняшняя жизнь. Машины, то замирают, то ползут, словно черепахи, не заботясь о том, что отравляют мою жизнь, и им нет никакого дела до этого. Собственно, а почему водители машин должны заботиться о том, что в самом центре столицы стоит такой смог и, что они отравляют мою жизнь. Я, живу в доме около трассы, которая именуется так красиво « Садовое кольцо», каждый день вдыхаю гарь и копоть, ни сколько не ощущая свежести от этого « сада», сознавая, что мне не куда деваться от этого полчища машин. Вскоре образовалась пробка, и дорога стала напоминать, ползущую и извивающую змею, длиною, не подлежащей моему восприятию глазом. И так каждый день. Хотя почему, мне некуда деваться? Я спокойно могу уехать и жить в доме, как сейчас называют коттедже и наслаждаться прелестями поздней осени с ее дождями и слякотью, но там тоже проходит Дмитровское шоссе и порой машин бывает не меньше, но там хоть канал и вокруг много лесов. Раньше, когда была жива моя собака, я часто жила в загородном доме. Девочку-боксера мне подарила дочь на день моего рождения. Кому пришла в голову эта идея, то ли моему сыну, то ли младшей дочери, а может, они вместе решали, как порадовать мамочку, которая ни когда не держала собак. Меня поставили перед фактом. Маленькое голодное существо, предстало передо мной на тонких лапках. Оно естественно тут же написало и заскулило. Я в растерянности развела руками и помчалась на кухню, спросив у друга дочери:
- А что они едят?
Услышав ответ – все, я схватила сосиску, которая лежала на тарелке и вернулась в комнату. Собачка, не долго думая, проглотила сосиску и опять заскулила.
- Она не наелась, - констатировала дочь и принесла вторую сосиску, но друг ее остановил:
- Ей будет плохо, она очень голодная.
Так началась моя новая жизнь, с собачкой. Моя свекровь, которая вырастила мне троих детей, категорически отказалась растить собачку, по имени Джесси, и мне пришлось ее забирать, каждый день, на работу, благо, что у меня был отдельный кабинет
Вскоре мы построили коттедж и переехали с мужем жить загород. Вот с этого момента и начались все прелести в кавычках моей жизни.
Из почти размеренной жизни, которую проживало большинство советских семей, моя жизнь превратилась в сплошное испытание на стойкость.
Поток машин все не уменьшался и, словно, подчиняясь его движению, мои мысли медленно двигались в мое прошлое, которое столь насыщено фактами и свершениями, уготовленными судьбой, а может быть и Богом. Мне не дано ни талантов, ни даров. Нельзя сказать, что я в чем-то талантлива или одаренная Богом, но то, что я неординарная это факт, во мне заложено что-то потустороннее, определяющее мое жизненное сосуществование. Начнем с того, что я родилась в рубашке, а по народному поверью, родившийся в рубашке, это счастливый человек. Счастлива ли я? Я не знаю, об этом можно судить только со стороны. Да и что такое счастье? На этот вопрос люди, так и не нашли ответа. Я думаю, что счастливый человек это тот человек, кто живет в гармонии с самим собой. А я никогда не была в этой гармонии, я все время спорю с собой и совершаю ошибки, на которых не учусь и натыкаюсь на одни и те же грабли.
Движение машин стало совсем вялым, и словно подчиняясь ритму этого движения, мои мысли медленно стали уходить в далекое прошлое моей жизни.
Рождение ребенка в семье, это радость, которую испытывают родители к своему чаду, а вот здесь, я думаю, радости было мало. Шел 1941 год, самый суровый год войны. Стояли жуткие морозы. Отец ушел на фронт, а нашей семье, в том числе и маме с тремя детьми предложили эвакуироваться, так как папа служил в милиции. Явившийся уполномоченный предстал перед мамой и бабушкой, как-то неожиданно и сообщил, что через неделю они должны покинуть дом и отбыть в эвакуацию.
Бабушка, которая осталась за предводительницу в доме никак не хотела даже слушать об этом.
- Собственно это ваше дело, но семью Василия Петровича, мы должны срочно вывезти из Москвы.
- А здесь пока еще не Москва, а село Коломенское, - скороговоркой ответила бабушка
- Как не Москва, возмущенно ответил, военный. Кремль почти видно, а вы не Москва. Поймите же вы, вам нельзя оставаться.
Ваш сын работал в милиции, понимаете в милиции. Вашу семью, сразу расстреляют, если возьмут Москву.
- На все воля Божья, ответила бабушка и перекрестилась.
Военный не стал ее больше уговаривать и ушел.
Вечером состоялся совет, на котором женский коллектив, так как мужиков не было, кроме малолетних моих братьев, возраста трех и четырех лет, решил, что моя тетя и бабушкины беременные снохи, а их было три, по количеству бабушкиных сыновей отправятся в эвакуацию.
Так что, я вместе с мамой, двумя сестрами и братом, отправлялась неизвестно куда. Сборы были недолгими, без лишней суеты, даже дети не баловались и спокойно сели в приехавшую полуторку, увозившую их в неизвестную тихую сторону, туда, где не сверкали прожекторы и не разрывались гранаты, а ночи были такие звездные и тихие, что слышались все шорохи. Мы уезжали в Оренбургскую область, в село Тимошево. Нас погрузили в поезд, и вся наша дружная команда тронулась под защиту тихих и звездных ночей. Как мы добрались до нашего нового места жительства, я не знаю, поскольку об этом путешествии сведений не имею, но могу констатировать, что переселение прошло успешно. Приняли нас хорошо, всем обеспечили и сначала в августе родились мои двоюродные сестры Светлана, крещенная Анной, Галина и в положенный срок в декабре, родилась я - Изабелла, крещеная Зинаидой.
Поезд медленно подходил к станции. Бабки, женщины в длинных темных юбках, цветных кофтах, передниками, сновали по перрону, словно глиняные статуэтки. Не было той праздничной суеты, которая царила на каждой станции, как в предвоенное время, наполнявшей все вокруг гамом, криками, топотом ног и смехом приезжающих и отъезжающих, покупателей и продавцов. Все было как-то тихо и обыденно.
На краю перрона стоял колченогий мужчина, опиравшийся на суковатую палку, в картузе и каком-то странном пиджаке, переливающимся от темно-серого до черного цвета. В руках он мял бумажку и поглядывал на вагоны.
Поезд остановился, пассажиры стала покидать вагоны, толпясь в дверях и около ступеней. Вскоре толпу приезжающих, начала сменять толпа отъезжающих, и перрон начал пустеть. Колченогий мужчина занервничал и поковылял ближе к поезду. Не успел он подойти к вагонам, как услышал ругань проводницы и в тот же момент увидел, как из поезда посыпались ребятишки, затем две молодые девушки и, наконец, стали вылезать брюхатые молодые женщины. Две из них были необъятных размеров, так велики были их животы, а третья была прямо миниатюрная по сравнению с ними.
- Ну и дела, - проговорил колченогий мужчина, ненароком, прямо и родят по дороге, еще мне забот не хватало, и двинулся к приезжим, оглядывая их со всех сторон.
Женщины, несмотря на долгую дорогу, были опрятно одеты в просторные шелковые платья, головы их были аккуратно прибраны и повязаны шелковыми платками, очень кокетливо, концами назад. Девушки были одеты изыскано. Пожалуй, щеголиво. На одной очень привлекательной брюнетки было крепдешиновое платье в яблоневых бело розовых букетиках по стальному полю. На ногах молочные туфельки на невысоком каблучке со шнуровками и пряжками, охватывающими изящную лодыжку, в беленьких шелковых носочках. Талию ее перетягивал узенький поясок со стальной пряжкой, а в руках был изящный ридикюль. Прическа ее была так же изящна. Кудри ниспадали на ее плечи крупными кольцами, а сама голова была словно в волнах, которые переливались иссиня-черным цветом.
Колченогий полюбовался ее красотой и перевел взгляд на вторую девушку. Она была худощава и немного белесая. Волосы у нее были редкие, это подчеркивали жиденькие косички, тщательно уложенные в корзиночку, спереди волосы были расчесаны на косой пробор и приглажены волосок к волоску, что казалось, хозяйка вылила на них масло и слепила их один к другому.
Одета она была в платье из цветного тонкого штапеля, отделанного белой тесьмой, с рукавами крылышками и большим белым воротником. Ноги, достаточно полные, для столь изящной девушки, были обуты в белые изящные ботиночки с открытым носом и зашнурованы шелковыми шнурками.
Дети, их было четверо – две девочки и два мальчика были одеты очень тщательно: девочки в розовых пышных платьях, бежевых туфельках, белых носочках. На резинках вокруг шеи болтались шляпки. Старшая девочка лет шести, была шатенка с туго заплетенными косичками, а вторая лет четырех с копной рыжих волос, собранных голубой широкой лентой на затылке. Мальчики, один постарше, а второй лет трех, одеты были в цветные рубашечки, короткие штанишки и сандале. На их головах белели панамки. Женщины сразу окружили свои вещи и начали оглядываться по сторонам.
Подойдя к приезжим, встречающий, снял свой картуз и поздоровался, продолжая их разглядывать.
- Я, Кузьма Болотин, встречаю вас, - проговорил он и заглянул в бумажку, которую совсем замял в своих руках. - А вы из Москвы, как надо полагать прибыли?
- Так точно, - мы прибыли из Москвы, - бойко отрапортовала шатенка. Я, Клаша, вернее Клавдия, томно поправилась она. Это Дуся – Евдокия, а это мои тети,- смеясь, Клаша оглядела животы своих спутниц и продолжала,- Елена и Маруся жены братьев мужа моей сестры, а это Мария - моя родная сестра. Она замечательно поет, ее сам Лемешев слушал и оценил по достоинству, а еще ее брали в хор Пятницкого, - зачем-то добавила она. А это наша мелюзга, вот эта постарше то же Клавдия, почему-то она не назвала ее Клашей, вот эта рыженькая, Раиса. Это мой племянник Анатолий, а это его двоюродный брат – Валентин. Всю мелюзгу она представляла с достоинством, словно они были, как минимум, председатели сельсоветов. - А я добавила Клаша, тоже в артистки пойду. Я очень Изабеллу Юрьеву люблю, слышали про такую певицу? – обратилась Клаша к встречающему. У меня все ее пластинки есть, да и саму ее я видела, у своего брата Максима. Я романсы люблю.
- Хватит Клаша трещать, - остановила ее сестра. - Никому не интересно, кем ты станешь. А мы уже все знаем, кем ты хочешь стать и, все твои романсы слышали. Нам пора в путь, ехать, небось, весть сколько, а ты человека отвлекаешь своими россказнями. Будет тебе певица в будущем, а пока война и думать надо, о чем говорить.
Клава притихла и подошла к вещам.
- Бери вот этот узел и тащи к телеге,- скомандовала Маня.
- Маруся, ты ничего не бери, а то не норок час родишь в телеге. Сроки то прошли все. Иди, садись в телегу, а мы сами управимся. Елена, ты возьми вот эти сумки, они не очень тяжелые.
- Дуся, ты понесешь посуду и сумку с едой. А вы дети берите вот эти узелки и быстро в телегу, - распоряжалась Мария.
Проводив всех к телеге. Она попыталась поднять самый тяжелый узел, но видно, он был настолько тяжел, что ей никак не удавалось его поднять.
Кузьма направился к ней, чтобы помочь, но Мария, ухватив узел, потащила его волоком, да так проворно, что Кузьма ни как не успевал догнать ее, подпрыгивая на своей деревянной ноге.
Когда, наконец, он ухватился за узел, Мария остановилась и, обтирая пот со лба, беленьким платочком в кружевах, заметила:
- Сама справлюсь, немного осталось.
Кузьма легонько отстранил ее и поднял узел на плечо, от тяжести узла он покачнулся, потеряв равновесие, и чуть не упал. Мария подхватила его, он выстоял.
- Как же вы его поднимали?
- А мы его и не поднимали. Нас всю дорогу оберегали мужчины. Они и переносили этот узел и с поезда снесли. Они в свою часть ехали, - весело проговорила она и засмеялась. Мужчины у нас галантные.
Кузьма только хмыкнул, отметив жизнерадостность Марии, и весь сосредоточился, боясь рухнуть под тяжестью узла. Нога, если так можно было назвать, оставшуюся после ампутации ее часть, начала противно ныть, а потом болеть. Сжав зубы, Кузьма продолжал вышагивать, стараясь попасть в ногу с Марией, и читал про себя Блока. Он всегда делал так, когда у него, что-то болело или не ладилось. Эти строчки делали его сильным. Перед глазами вставал свой образ, вот он молодой, здоровый, в дорогом блестящем костюме, выходит на сцену и читает Блока, а далее поет кантату, посвященную Блоку. Потом перед глазами, он видит лицо хирурга и свой приговор. Его затошнило, и он остановился. Мария подбежала, схватив его за руку и, подперев своим плечом, замерла.
Кузьма перевел дух, отстранил Марию и пошел дальше. Приблизившись к телеге, он свалил ненавистный узел и хмурый уселся на телегу. Мария рассадила всех рядом с ним, удобнее устроила Марусю и скомандовала – трогать.
Рыжая кобыла недовольно фыркнула от такой, свалившейся на ее плечи тяжести и покосилась на возницу.
- Давай, давай красавица. Я понимаю, тяжело, но никого ссадить не могу. Видишь, женщины беременны, дети малые, а сам я …..
Он не успел договорить, как девушки, а за ними Мария и Елена спрыгнули с телеги.
- Мы пешком пойдем, - проговорила Мария. Лошади тяжело.
Кузьма рассмеялся:
- Пешком, говорите. Нам на телеге махать и махать, а вы пешком. Быстро в телегу и молчать. Мария велела девушкам сесть обратно и залезла сама.
Нестерпимо жгло солнце. Степи, по которой они ехали, не было конца и края. Желтый ковыль и такая же трава простирались до самого горизонта. Иногда в траве пробегали какие-то зверьки, похожие то ли на кроликов, то ли на больших крыс. Сначала дети, увидев их, восторженно кричали, а потом притихли. У Марии не было сил, чтобы спросить название этих зверьков, губы пересохли, вода, которая была теплой и противной, не помогала. Женщинам казалось, что эта мука никогда не кончиться, в душе они проклинали и эту эвакуацию и того человека, который выбрал такое место для их пребывания в этой самой эвакуации. Они уже не спрашивали Кузьму о том, скоро ли они доберутся до места назначения, а только тихонечко охали, особенно, Маруся и снова закрывали глаза, своими шелковыми платками. Уже начало вечереть, когда возница воскликнул:
- Ну вот. Мы и дома!
Телега въехала на окраину села. Женщины встрепенулись. А дети и девушки соскочили с телеги и шли за ней, с любопытством глядя на беленькие, аккуратные дома и людей, вернее женщин, которые стояли у своих палисадников и рассматривали эту странную процессию.
- А этих, к кому же? – неизвестно кого спрашивала толстая баба, в красном платье с белым передником, с черными, как смоль волосами, собранными в пучок, покрытый красной сеточкой. Она подбежала к телеге и, ухватившись за полог, шла вровень с телегой. Кузьма, нехотя повернулся к ней и так же нехотятя ответил:
- А тебе то, что за дело?
- Любопытно. Кто такую ораву примет? Для них и комнаты в хате не хватит. Им целую хату надо.
- А тебе то, что за печаль. Ведь ты в свою хату не пустишь, а у тебя она свободная?
