В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ РАЗМЫШЛЯЮ О РАЗУМЕ.
Я пришёл домой и не сказал никому о чуде, которое произошло. Я был ещё весь во тьме, но в центре тьмы родилась светлая точка, которая была истиной. И она росла, превращаясь в солнце. Я был во тьме, но уже видел истину. И был спокоен, зная, что её свет не забуду.
Под знаком вечности я торжествовал свой праздник. Своё рождение в Боге.
Но в наружной моей жизни было нечто прямо противоположное этому празднику. До этого я был так сосредоточен на своих внутренних исканиях и переживаниях, что пренебрегал самыми необходимыми внешними делами. Жил как бы в долг, а когда пришло время расплачиваться, то обнаружил, что расплачиваться было нечем. Прошло два месяца, как я перестал ходить на работу. Деньги у меня кончились, кое-какие вещи были снесены в ломбард. Питался я в основном хлебом и чаем. Ко мне зачастил участковый милиционер, угрожавший «общественным судом» за «тунеядство». Я отощал и, кроме того, простудился и слегка температурил. Получился заколдованный круг: чтобы ходить на работу, нужно было поправиться, хотя бы начать нормально питаться, для чего были нужны деньги, а денег не было, потому что я не ходил на работу. Но главное было даже не в этом. Мне было п с и х о л о г и ч е с к и невыносимо заботиться о чём-то постороннем, пока я не осознаю полностью тот переворот, который произошёл во мне, и не решу, как мне жить дальше.
Среди моих знакомых были такие, которые спасались от армии или от КГБ, симулируя психическое расстройство. От них я знал, как легко попасть в сумасшедший дом. Пребывание в нём избавило бы меня как от тягостных объяснений с милицией и начальством на моей работе, так и от неприятных для меня в то время бытовых хлопот. Позволило бы додумать то, что я не успел осмыслить. Страха перед «психушкой» я не испытывал, а испытывал, наоборот, любопытство к этому заведению. В нашем кругу был культ Достоевского и Ницше, знакомых с безумием не понаслышке. И мне тоже хотелось познакомиться с безумием поближе.
Я пришёл к районному психиатру с жалобой на бессоницу и боязнь галлюцинаций, которая действительно была у меня одно время. По ходу разговора я выложил перед врачом, молодой женщиной, всё, что думал о Боге и безбожной жизни, – и попал в десятку. По её лицу я понял, что перед ней сидит очень больной человек. Я поддал ещё, сказав, что люблю абстрактную живопись и сам занимаюсь ею (что было правдой). И опять в цель. Но на всякий случай я добавил, что слышу иногда «голоса», и объяснил, какие именно.
Мне потом объяснили опытные люди, что со слуховыми галлюцинациями я переборщил. В наше время, чтобы попасть на стационар, достаточно иметь взгляды Льва Толстого или художественные вкусы Василия Кандинского.
Но ничего. Главное – я получил направление в психиатрическую больницу им. Ганнушкина, в котором значилось (я разорвал запечатанный конверт и прочитал путёвку, а потом вложил её в новый конверт, заклеил и переписал адрес), что у меня шизофрения, и через пару дней пришёл в приёмное отделение. Меня поместили на всякий случай в «полубуйное» отделение, набитое сверх всякой меры сумасшедшими. Воздух здесь был до того тяжёлый, что даже на вид казался каким-то не прозрачным, а как бы желтоватым. На улице был мороз, форточки не открывали, чтобы нас, шлёпнутых, не простудить. Другое неудобство заключалось в том, что места для койки не было даже в коридоре, поэтому мне и другим безместным ставили раскладушки на ночь в столовой. И сидеть было тоже не на чем: на имевшихся двух диванах уже сидели больные. Можно было стоять, прислонившись к стене, или ходить по узкому проходу, оставленному между стеной и кроватями. Сумасшедшие ходили по нему гуськом от одного конца коридора к другому и обратно. Вернее, не ходили, а бегали, потому что спешили, с кем-то на ходу разговаривали и вообще вели себя страно. Я постоял-постоял, а потом решил тоже побегать. И минут десять ходил-бегал, пока не освободилось место на диване. Я бросился к нему, опередив других. Да, здесь было на что посмотреть... Но после того, как медсестра провела передо мною маленького урода с неестественно огромной головой, я подумал: а не начались ли у меня галлюцинации? Настолько чудовищным был его вид. Я закрыл глаза, чтобы не видеть своего окружения, и погрузился в воспоминания о дорогих мне людях.
На следующий день меня перевели в тихое отделение, где было уже вольготно по сравнению с предыдущим, а ещё дней через десять в санаторное, где было ещё лучше. В нём-то я и провёл около двух с половиной месяцев.
-----оОо-----
В тихом отделении моим соседом был ещё не старый мужик с парализованной памятью. Он не помнил, как его зовут, где и когда он родился, не помнил своих родственников. Когда ему надо было в уборную, он тыкался во все стороны, не помня, где она находится, а когда возвращался из неё, то не мог найти свою койку. Но он вроде бы понимал, что ему говорили, согласно кивал головой, хотя сам помалкивал. Как же он мог понимать? Он верил всему, что ему говорили, но тут же забывал сказанное.
Глядя на него, я думал о том, что есть какое-то сходство между ним и большинством современных людей. У них лучше память, но не намного: они не помнят о том, что они умрут. У них бОльшая способность понимания, но опять-таки не намного: они не понимают, что перед лицом смерти пусты их заботы, в которых вся их жизнь. Как и этот больной, они не знают ни себя, ни мира, в котором живут самой поверхностной жизнью. Сталкиваясь на каждом шагу с добром и злом, с красотою и безобразием, они не думают об их природе, не думают об их происхождении. А если даже что-то услышат по этой части, то тут же забудут. У них бытовое мышление. Их мысли коротки и не связаны друг с другом. У них нет общего корня. Поэтому не развиваются, а меняются в зависимости от обстоятельств, как узоры в калейдоскопе. А если не развиты мысли, то чувства и воля должны тоже слабеть или приобретать уродливый характер: силы души взаимосвязаны и зависимы от состояния мысли. Но об этом вырождении человека в безбожном мире современные учёные – ни гу-гу. Хотя деньги получают хорошие.
Находясь в психушке, я обнаружил, что наши советские врачи считают ненормальностью всякую веру в Бога, если её нельзя объяснить неграмотностью человека или, если он грамотен, его воспитанием, семейным или общественным. Правда, те времена, когда такое отношение к религии было официальной установкой советской психиатрии (см., например, «Шизофреническая психика Гоголя», его же: «Эвропатология личности и творчества Льва Толстого»; «Иисус Христос – как тип душевнобольного» и т. п. «труды» в серии томов «Клинический архив гениальности и одарённости», 20 –30 годы нашего века), уже прошли. Но неофициально, во врачебной практике, оно сохранилось и продолжает определять диагностику.
Так, например, приставленный ко мне врач (забыл его имя) прямо сказал мне: «Твоя вера в Бога – это болезнь. Будем лечить. И пока не вылечим – не выпустим». На все мои доводы в пользу разумности религии отвечал: «Это у тебя бред». Ни возражений по существу, ни элементарнейших знаний по части философии или хотя бы художественной литературы... Вот почему едва ли не самыми больными в сумасшедшем доме показались мне сами врачи. Они страдали какой-то маниакальной уверенностью в том, что всё, что не укладывается в рамки их собственного куцого мировоззрения, - «ненормально» и потому должно лечиться. И меня «лечили» инсулиновыми шоками...
Да не подумает читатель, будто я жалуюсь здесь на какую-то несправедливость по отношению ко мне. Я понимаю: назвался груздем – полезай в кузов. Решил отдохнуть в сумасшедшем доме – расплачивайся за отдых уколами и не жалуйся. Нет, я не жалуюсь и не виню никого. Я лишь удивляюсь тому, что люди с таким уровнем понимания жизни могут считаться знатоками человеческих душ и их врачевателями. Даже к машинам на заводах не подпускают элементарно неграмотных людей, а к душам человеческим можно. Что душа?.. По сравнению с машиной она проста. И не имеет даже приблизительно обозначенной ценности.
1966 (?) – 1969гг.
