Книга шестая (стр. 1 )

КНИГА ШЕСТАЯ

Глава I

Разделение искусства сообщения знаний на учение о средствах, учение о методе и учение об иллюстрации из­ложения. Разделение учения о средствах изложения на учение о знаках вещей, учение об устной речи и учение о письменности; два последних учения образуют грамма­тику и являются двумя ее подразделениями. Разделение учения о знаках вещей на учение об иероглифах и уче­ние о реальных знаках (characteres reales). Второе разде­ление грамматики — на нормативную и философскую. При­соединение поэзии (в разделе о метрике) к учению об устной речи. Присоединение учения о шифрах к учению о письменности

Каждому, конечно, позволено, Ваше Величество, смеяться и шутить над самим собой и своими занятиями. Поэтому, кто знает, может быть, это наше сочинение списано с какой-нибудь старинной книги, найденной среди книг той достославнейшей библиотеки святого Вик­тора, каталог которой составил магистр Франсуа Рабле? Ведь там встречается книга, которая называется «Мура­вейник искусств» [1] И мы действительно собрали крохот­ную кучку мельчайшей пыли, под которой спрятали мно­жество зерен наук и искусств для того, чтобы муравьи могли заползать туда и, немного отдохнув, вновь взяться за свою работу. Мудрейший из царей обращает внимание всех ленивцев на пример муравьев [2]; мы же считаем ле­нивыми тех, кому доставляет удовольствие пользоваться лишь уже достигнутым, и кто не стремится к новым по­севам и жатвам на ниве наук.

Обратимся теперь к искусству передачи, или сообще­ния и выражения того, что найдено, о чем вынесено суждение и что отложено в памяти; мы будем называть это общим термином «искусство сообщения». Оно охва­тывает все науки, касающиеся слова и речи. Что же ка­сается смысла, то хотя он и является своего рода душой речи, однако при исследовании этого вопроса следует отделить друг от друга смысл и изложение (значение слова от его формы), точно так же как рассматривают отдельно душу и тело. Искусство сообщения мы разде­лим на три части: учение о средствах, учение о методе и учение об иллюстрации (или об украшении) изложения.

Учение о средствах изложения, в его обычном пони­мании называемое также грамматикой, состоит из двух частей: одна из них касается устной речи, другая — пись­менной: ведь Аристотель правильно говорил, что слова — это знаки мыслей, а буквы — слов [3] Обе эти части мы отнесем к грамматике. Но для того чтобы глубже рассмо­треть этот вопрос, мы, прежде чем перейти к грамматике и двум уже названным выше ее частям, должны сказать вообще о средствах сообщения. Ведь, как мне представ­ляется, существуют и другие виды сообщения помимо слов и букв. Поэтому следует совершенно ясно устано­вить, что все, что способно образовать достаточно много­численные различия для выражения всего разнообразия понятий (при условии, что эти различия доступны чув­ственному восприятию), может стать средством передачи мыслей от человека к человеку. Ведь мы знаем, что на­роды, говорящие на разных языках, тем не менее пре­красно общаются друг с другом с помощью жестов. И мы являемся свидетелями того, как некоторые люди, глухо­немые от рождения, но обладающие определенными умственными способностями, вступают в удивительные разговоры друг с другом и со своими друзьями, изучив­шими их жестикуляцию. Более того, в настоящее время стало уже широко известным, что в Китае и других обла­стях Дальнего Востока используются некие реальные знаки, выражающие не буквы и не слова, а вещи и поня­тия. В результате многочисленные племена, говорящие на совершенно разных языках, но знакомые с такого рода знаками (которые у них очень широко распространены), могут общаться друг с другом в письменной форме, и лю­бую книгу, написанную такими знаками, любой из этих народов может прочитать на своем родном языке.

Знаки вещей, выражающие значение их без помощи и посредства слова, бывают двух родов: в первом случае знак выражает значение вещи на основе своего сходства с ней, во втором — знак совершенно условен. К первому роду относятся иероглифы и жесты, ко второму — назван­ные нами «реальные знаки». Иероглифы употреблялись еще в глубокой древности и вызывают к себе особое почтение, особенно у египтян, одного из древнейших наро­дов; по-видимому, иероглифическое письмо возникло раньше буквенного и поэтому значительно старше его, за исключением, может быть, еврейской письменности. Же­сты же — это своего рода преходящие иероглифы. По­добно тому как слова, произнесенные устно, улетают, а написанные остаются, так и иероглифы, выраженные жестами, исчезают, нарисованные же остаются. Ведь когда Периандр, которого спросили, какими средствами можно сохранить тиранию, приказал посланцу следовать за ним и, гуляя по саду, срывал головки самых высоких цветов, давая понять, что нужно уничтожить знать, он точно так же пользовался иероглифами, как если бы он их нарисовал на бумаге. Во всяком случае ясно одно, что иероглифы и жесты всегда обладают каким-то сходством с обозначаемой ими вещью и представляют собой своего рода эмблемы; поэтому мы назвали их знаками вещей, основанными на сходстве с ними. Реальные же знаки не несут в себе ничего от эмблемы, но абсолютно немы, ни­чем не отличаясь в этом отношении от элементов самих букв; они имеют чисто условное значение, основанное на своего рода молчаливом соглашении, которое ввело их в практику. При этом совершенно очевидно, что необхо­димо огромное число такого рода знаков для того, чтобы ими можно было писать, ибо их должно быть столько же, сколько существует корневых слов. Итак, этот раздел учения о средствах изложения, посвященный исследова­нию знаков вещей, мы относим к числу требующих сво­его развития. И хотя польза этого раздела может пока­заться на первый взгляд незначительной, поскольку слова и буквенное письмо являются самыми удобными средства­ми сообщения, нам все же показалось необходимым в этом месте как-то упомянуть о нем как о вещи, имеющей не последнее значение. Мы видим в иероглифе, если можно так выразиться, своего рода денежный знак интел­лигибельных вещей, и было бы полезно знать, что, по­добно тому как монеты могут делаться не только из зо­лота и серебра, так можно чеканить и другие знаки вещей помимо слов и букв.

Обратимся теперь к грамматике. Она по отношению к остальным наукам исполняет роль своего рода весто­вого; и хотя, конечно, эта должность не слишком высокая, однако она в высшей степени необходима, тем более что в наше время научная литература пишется на древних, а не на современных языках. Но не следует и принижать значение грамматики, поскольку она служит своего рода противоядием против страшного проклятия смешения языков. Ведь человечество направляет все свои силы на то, чтобы восстановить и вернуть себе то благословенное состояние, которого оно лишилось по своей вине. И про­тив первого, главного проклятия — бесплодия земли («в поте лица своего будете добывать хлеб свой») оно вооружается всеми остальными науками. Против же вто­рого проклятия — смешения языков оно зовет на помощь грамматику. Правда, в некоторых современных языках она используется мало; чаще к ней обращаются при изу­чении иностранных языков, но особенно большое значе­ние имеет она для тех языков, которые уже перестали быть живыми и сохраняются только в книгах.

Мы разделим грамматику также на две части: школь­ную (нормативную) и философскую [4]. Первая просто используется при изучении языка, помогая быстрейшему его усвоению и способствуя развитию более правильной и чистой речи. Вторая же в какой-то мере дает материал для философии. В этой связи нам вспоминается трактат «Об аналогии», написанный Цезарем. Правда, нельзя с уверенностью сказать, действительно ли этот трактат был посвящен изложению той самой философской грам­матики, о которой мы говорим. Мы даже подозреваем, что в этом сочинении не содержалось ничего слишком утонченного или возвышенного, а лишь излагались пра­вила чистого и правильного стиля, не испорченного и не искаженного влиянием неграмотной или чересчур аффек­тированной речи: сам Цезарь дал великолепный образец такого стиля [5] Тем не менее это произведение навело нас на мысль о создании некоей грамматики, которая бы тща­тельно исследовала не аналогию между словами, но ана­логию между словами и вещами, т. е. смысл, однако не заходя в пределы толковании, принадлежащих собственно логике. Действительно, слова являются следами мысли, а следы в какой-то мере указывают и на то тело, кото­рому они принадлежат. Мы наметим здесь общие кон­туры этого предмета. Прежде всего нужно сказать, что мы ни в коей мере не одобряем то скрупулезное исследование языка, которым, однако, не пренебрегал даже такой выдающийся ученый, как Платон [6]. Мы имеем в виду проблему возникновения и первоначальной этимологии имен, когда предполагается, что уже с самого начала имена отнюдь не давались вещам произвольно, а созна­тельно выводились из значения и функции вещи; ко­нечно, такого рода предмет весьма изящен и похож на воск, который удобно мять и из которого можно лепить все, что угодно; а поскольку при этом исследовании стре­мятся, как видно, проникнуть в самые глубокие тайники древности, то тем самым оно начинает вызывать к себе какое-то особенное уважение, что тем не менее не мешает ему оставаться весьма малодостоверным и совершенно бесполезным. С нашей точки зрения, самой лучшей была бы такая грамматика, в которой ее автор, превосходно владеющий множеством языков, как древних, так и со­временных, исследовал бы различные особенности этих языков, показав специфические достоинства и недостатки каждого. Ведь таким образом языки могли бы обогащаться в результате взаимного общения, и в то же время из того, что есть в каждом языке самого лучшего и пре­красного, подобно Венере Апеллеса [7], мог бы возникнуть некий прекраснейший образ самой речи, некий велико­лепнейший образец того, как следует должным образом выражать чувства и мысли ума. А вместе с тем при та­ком исследовании можно на материале самих языков сде­лать отнюдь не малозначительные (как, может быть, думает кто-нибудь), а достойные самого внимательного наблюдения выводы о психическом складе и нравах наро­дов, говорящих на этих языках. Я, например, с удоволь­ствием нахожу у Цицерона замечание о том, что у греков нет слова, соответствующего латинскому ineptus. «Это потому, — говорит Цицерон, — что у греков этот недоста­ток имел такое широкое распространение, что они его даже не замечали» — суждение, достойное римской суро­вости [8] Или например, почему греки так свободно созда­вали сложные слова, римляне же, наоборот, проявляли в этом отношении большую строгость? Из этого наверняка можно сделать вывод, что греки были более склонны к занятию искусствами, римляне же — к практической дея­тельности, ибо различия, существующие в искусствах, требуют для своего выражения сложных слов, тогда как деловая жизнь нуждается в более простых словах. А евреи до такой степени избегают всяких сложных обра­зований в лексике, что скорее предпочитают злоупотреб­лять метафорой, чем прибегают к образованию сложных слов. И вообще в их языке очень мало слов, и эти слова никогда не соединяются, так что уже из самого языка становится совершенно ясным, что это был народ по­истине назарейский и отделенный от остальных племен. А разве не заслуживает внимания тот факт (хотя, может быть, он и наносит некоторый удар самомнению совре­менных людей), что в древних языках существует мно­жество склонений, падежей, спряжений, времен и т. п., тогда как современные языки почти совершенно утра­тили их и в большинстве случаев по лености своей поль­зуются вместо них предлогами и вспомогательными гла­голами. И конечно, в этом случае легко предположить, что, как бы мы ни были довольны самими собой, прихо­дится признать, что умственное развитие людей прошлых веков было намного глубже и тоньше нашего. Сущест­вует бесчисленное множество примеров такого же рода, которые могли бы составить целый том. Поэтому мы счи­таем, что есть все основания отделить философскую грамматику от простой школьной грамматики и отнести ее к числу дисциплин, развитие которых необходимо.

Мы считаем, что к грамматике относится также все то, что в какой-то мере касается слова, т. е. звук, метрика, размер, ударение. Правда, то, что служит первоисточни­ком отдельных букв (т. е. то, какие именно артикуляции языка, рта, губ, горла образуют звук соответствующей буквы), не относится к грамматике, а является частью учения о звуках, которая должна рассматриваться в раз­деле о чувственных восприятиях и о чувственно воспри­нимаемом. Собственно же грамматический звук, о кото­ром мы говорим здесь, имеет отношение лишь к благо­звучию и неблагозвучию. Законы последних являются чем-то общим для всех. Ведь нет ни одного языка, который бы не стремился в какой-то мере избежать сочетаний не­скольких согласных. Существуют и другие проявления законов благозвучия и неблагозвучия, но при этом раз­личные явления для слуха одних народов оказываются приятными, для других — неприятными. Греческий язык изобилует дифтонгами, в латинском их значительно мень­ше. Испанский язык не любит узкие звуки и немедленно обращает их в средние. Языки, восходящие к готскому, тяготеют к придыхательным. Можно привести много аналогичных примеров, но этого, пожалуй, уже более чем достаточно.

Ритмика слов предоставила нам широкое поприще для искусства, а именно для поэзии, имея при этом в виду не ее содержание (об этом говорилось выше), а стиль и форму слов, т. е. стихосложение. Наука, рассматриваю­щая этот вопрос, еще очень слаба, зато само искусство изобилует бесконечным числом великих примеров. Эта наука (которую грамматики называют просодией), однако, не должна была бы ограничиваться только изу­чением различных жанров стихотворных произведений и их размеров. Она должна включить в себя и теорию того, какой стихотворный жанр лучше всего соответствует определенному содержанию или предмету. Древние поэты писали героическим стихом эпические поэмы и энкомии, элегическим — грустные произведения, лирическим — оды и гимны, ямбом — инвективы [9]. Да и новые поэты, пишу­щие на своих родных языках, не отказываются от этой практики. Здесь, однако, следует упрекнуть некоторых слишком пылких любителей древности за то, что они пытаются применить к новым языкам античные размеры (гексаметр, элегический дистих, сапфическая строфа и т. д.), которые не приемлет система самих этих языков и которые абсолютно чужды слуху этих народов. В делах такого рода на первое место нужно ставить суждение, выносимое чувством, а не правила искусства. Как сказал поэт:

...мне бы хотелось
Трапезу чтобы хвалил гость, а не повара [10].

Это уже не искусство, а злоупотребление искусством, ибо оно не столько совершенствует природу, сколько иска­жает ее. Ну а что касается поэзии (будем ли мы говорить о сюжетах или о размерах), то она (как мы уже сказали выше) подобна пышной траве, никем не сеянной, расту­щей благодаря силе самой земли. Поэтому она проби­вается повсюду и захватывает огромные пространства, так что совершенно излишне беспокоиться о ее недостат­ках. Итак, оставим вообще заботу о ней. Что же касается ударения, то нет никакой необходимости упоминать о столь незначительном вопросе; разве только кому-нибудь вдруг покажется достойным упоминания тот факт, что в науке тщательно исследовано ударение в словах, но совсем всем не изучалось ударение в целом предложении. Однако почти всему человеческому роду свойственно понижать голос в конце периода и повышать его в вопросительной фразе и немало других вещей в том же роде. Впрочем, о той части грамматики, которая изучает устную речь, ска­зано достаточно.

Что же касается письма, то оно осуществляется либо с помощью обычного алфавита, принятого повсеместно, либо с помощью особого, тайного алфавита, известного лишь немногим; такой алфавит называется шифром. Даже обычная орфография породила среди нас вопросы и споры о том, нужно ли писать слова так, как они про­износятся, или же так, как это принято в настоящее время. На мой взгляд, такая возможная орфография (т. е. написание слов, отражающее их произношение) совершенно бессмысленна и бесполезна. Ведь и само про­изношение все время изменяется и не остается постоян­ным, и, кроме того, при таком написании становятся совершенно неясными производные слова, особенно заим­ствованные из иностранных языков. Наконец, если тра­диционное написание ни в коей мере не мешало устано­вившемуся произношению, а оставляло для него полный простор, то зачем вообще нужны эти новации?

Итак, обратимся к шифрам. Существует довольно много видов шифра: простые шифры, шифры, смешан­ные со знаками, ничего не обозначающими, шифры, изо­бражающие по две буквы в одном знаке, шифры круговые, шифры с ключом, шифры словесные и т. д. Шифры должны обладать тремя достоинствами: они должны быть удобными, не требующими многих усилий для их напи­сания; они должны быть надежны и ни в коем случае не быть доступны дешифровке и, наконец, если это возмож­но, они не должны вызывать подозрения. Ведь если письма попадут в руки тех, кто обладает властью над тем, кто пишет это письмо, или над тем, кому оно адре­совано, то, несмотря на надежность шифра и невозмож­ность его прочесть, может начаться расследование соот­ветствующего дела, если только шифр не будет таким, что не вызовет никакого подозрения или же ничего не даст при его исследовании. Ну а если уж мы заговорили о том, как избежать подозрения и сделать попытку обна­ружить шифр безрезультатной, то для этой цели оказы­вается вполне достаточным одно новое и весьма полезное средство; а поскольку мы им располагаем, то зачем относить его к числу тех искусств, которые должны быть созданы, если проще его сразу же изложить здесь? Это средство сводится к следующему. Нужно иметь два алфа­вита: один — состоящий из обычных букв, другой — из букв, не имеющих никакого значения, и отправить одно в другом сразу два письма: одно — содержащее секретные сведения, другое — имеющее достаточно правдоподобное для пишущего содержание, которое, однако, не должно навлечь на него никакой опасности, И если вдруг начнут строго допрашивать о шифре, то нужно дать алфавит, состоящий из ничего не значащих букв, вместо алфавита из настоящих букв и алфавит, состоящий из настоящих букв, вместо алфавита из букв, не имеющих значения. Таким образом, следователь сможет прочитать внешнее письмо и, найдя его вполне правдоподобным, ничего не заподозрит о существовании внутреннего письма. Но чтобы помочь избежать вообще всякого подозрения, мы приведем еще одно средство, изобретенное нами еще в ранней юности, в бытность нашу в Париже; даже сей­час, как нам кажется, это изобретение не потеряло сво­его значения и не заслуживает забвения. Ибо оно пред­ставляет собой высшую ступень совершенства шифра, давая возможность выражать все через все (omnia per omnia). Единственным условием при этом оказывается то, что внутреннее письмо должно быть в пять раз меньше внешнего; никаких других условий или ограни­чений не существует. Вот как это происходит. Прежде всего все буквы алфавита выражаются только двумя бук­вами путем их перестановки. Перестановки из двух букв по пяти дадут нам тридцать два различных сочетания, что более чем достаточно для замещения двадцати четы­рех букв, из которых состоит наш алфавит. Вот пример такого алфавита:

А. ааааа.	В. ааааb.	С. aaaba.	D. аааbb.	Е. ааbаа.	F. ааbаb.
G. ааbbа.	Н. ааbbb.	I. abaaa.	К. abaab.	L. ababa.	М. ababb.
N. abbaa.	О. abbab.	P. abbba.	Q. abbbb.	R. baaaa.	S. baaab.
T. baaba.	U. baabb.	W. babaa.	X. babab.	Y. babba.	Z. babbb.

Между прочим, это изобретение приводит нас к чрез­вычайно важным выводам. Ведь из него вытекает способ, благодаря которому с помощью любых объектов, доступ­ных зрению или слуху, мы можем выражать и передавать на любое расстояние наши мысли, если только эти объекты способны выражать хотя бы два различия [11]. Та­кими средствами могут быть: звук колоколов или рога, пламя, звуки пушечных выстрелов и т. п. Но возвратимся к нашему изложению. Когда вы приметесь писать, то внутреннее письмо следует написать с помощью такого двухбуквенного алфавита. Допустим, что внутреннее письмо будет следующего содержания:

FUCE — беги

Вот пример такого написания:

F	U	G	Е
ааbаb.	baabb.	ааbbа.	ааbаа.

Здесь нужно иметь наготове другой, двойной, алфавит, состоящий из букв обычного алфавита, как заглавных, так и строчных, изображенных двумя произвольно вы­бранными шрифтами (которые каждый может выбрать по своему усмотрению).

Пример двойного алфавита:

abab ААаа	abab ВВbb	abab ССсс	abab DDdd
abab ЕЕее	abab FFff	abab GGgg	abab HHhh
abab IIii	abab KKkk	abab LLll	abab MMmm
abab NNnn	abab OOoo	abab PPpp	abab QQqq
abab RRrr	abab SSss	abab TTtt	abab UUuu
abab WWww	abab XXxx	abab YYуу	abab ZZzz

Затем, написав внутреннее письмо двухбуквенным алфа­витом, нужно приложить к нему буква к букве внешнее письмо, написанное двойным алфавитом, и потом рас­шифровать. Пусть внешним письмом будет Маnere te volo donec venero (Я хочу, чтобы ты оставался на месте, пока я не приду).

Пример такого приспособления:

F	U	G		Е
aabab. b Maner е	аа te	bb аа vo lo	bba don	аа ec	baa ven(ero)

Приведем еще один, более полный пример такого шифра, дающего возможность писать все посредством всего.

Внутреннее письмо

Пусть им будет письмо спартанцев, посланное ими некогда на скитале:

«Perditae res: Mindarus cecidit: milites esuriunt: neque hinc nos extricare, neque hie diutius manere possumus».

(Все погибло. Миндар убит. Воины голодают. Мы не можем ни уйти отсюда ни оставаться здесь дольше.)

Внешнее письмо

Пусть им будет отрывок из первого письма Цицерона; в него должно быть вставлено письмо спартанцев:

«Ego omni officio, ас potius pietate erga te, caeteris satisfacio omnibus: mihi ipse nunquam satisfacio. Tanta est enim magnitudo tuorum, erga me meritorum, ut quo­niam tu, nisi perfecta re, de me non conquiesti: ego, quia non idem in tua causa efficio, vitiam mihi esse acerbarn putem. In causa haec sunt: Ammonius regis legatus aperte pecunia nos oppugnat. Res agitur per eosdem creditores, per quos, cum tu aderas, agebatur. Regis causa, si qui sunt, qui velint, qui pauci sunt, omnes ad Pompeium rem deferri volunt. Senatus religionis calumniam, non religione, sed malevolentia, et illius regiae largitionis invidia, comp­robat, etc.»

Учение о шифрах влечет за собой другое учение, свя­занное с первым. Это учение о дешифровке, или раскры­тии, шифров, если даже ключ к ним совершенно неизве­стен. Это, конечно, очень трудное дело, требующее в то же время большой изобретательности; это искусство (точ­но так же, как и искусство шифра) используется в сек­ретных государственных делах. Но если проявить доста­точно ловкости и предосторожности, то можно было бы сделать это искусство бесполезным, хотя, судя по нынеш­нему положению дел, оно приносит немалую пользу. Ведь если бы были приняты надежные и хорошие шифры, то большинство из них было бы абсолютно недоступно для дешифровки, исключалась бы всякая возможность их рас­крытия, хотя они и оставались бы достаточно удобными и легкими для написания и прочтения. Но неопытность и невежество секретарей и служащих при королевских дворах столь велики, что даже важнейшие документы в большинстве случаев доверяются шифрам ненадежным и легко дешифруемым.

Между тем у кого-нибудь может возникнуть подо­зрение, что мы, перечисляя науки и, так сказать, прово­дя их смотр, стремимся вызвать как можно больше удив­ления, увеличивая и умножая число наук, которые мы выстраиваем как бы в боевой порядок, тогда как в таком коротком исследовании можно, пожалуй, лишь похва­статься их числом и едва ли можно действительно раз­вернуть их силы. Но мы будем честно придерживаться принятого нами плана и, создавая этот глобус наук, не хотим пропустить на нем даже самых маленьких и отдаленных островков. Кажется, мы коснулись этих наук отнюдь не поверхностно, хотя и вкратце; наоборот, ост­рым пером мы извлекли из огромной массы их материа­ла главное зерно, самое сущность этих наук. Судить об этом мы предоставляем людям действительно опыт­ным в этих науках. Ведь очень многие, желающие пока­заться широкообразованными, умеют лишь то и дело щеголять научными терминами и показной ученостью, вызывая изумление невежд и насмешки людей, глубоко владеющих этой наукой. Мы надеемся, что наше сочи­нение произведет совершенно противоположный эффект, привлечет самое пристальное внимание людей, наиболее сведущих в каждой из этих наук, а для остальных не будет представлять какой-нибудь ценности. Если же кто-нибудь считает, что мы слишком большое внимание уде­ляем наукам, которые могут показаться не столь уж важными, то пусть он посмотрит вокруг себя и увидит, что люди, считавшиеся, бесспорно, значительными и зна­менитыми в своих провинциях, приехав в метрополию и оказавшись в столице, почти смешались с толпой, потеряв свое былое величие; точно так же нет ничего удивительного и в том, что эти менее важные науки рядом с фундаментальными и высшими науками теряют спое значение, тогда как для тех, кто целиком посвятил себя их изучению, они представляются особенно важны­ми и прекрасными. Но о средствах изложения сказано достаточно.

Глава II

Учение о методе изложения является основной и главной частью искусства сообщения. Эта дисциплина получает название мудрости сообщения. Перечисляются различные методы и указываются их преимущества и недостатки

Перейдем к учению о методе изложения. Обычно его рассматривают в диалектике. Находит оно свое место и в риторике под именем «расположение». Однако то обстоя­тельство, что эту дисциплину рассматривали всегда как служанку других наук, явилось причиной того, что очень многое из того, что могло бы быть полезным для по­знания метода, оказалось упущенным. Поэтому мы ре­шили установить основополагающее и главное учение о методе, которому мы даем общее наименование «мудрость сообщения». Итак, будем стараться скорее перечислить различные роды метода (а они весьма разнообразны), чем установить их подразделения. Не имеет никакого смысла говорить о «единственном методе» и о беско­нечных дихотомиях [12]. Ведь это было какое-то помраче­ние науки, которое быстро прошло, нечто, безусловно, несерьезное и одновременно в высшей степени вредное для нее. Ибо, когда сторонники такого подхода извра­щают явления в угоду законам своего метода, а все, что не подходят под их дихотомии, либо отбрасывают, либо, не считаясь с природой, искажают, они тем самым упо­добляются людям, выбрасывающим зерна наук и остав­ляющим себе лишь сухую и никому не нужную шелуху. Такой подход рождает лишь бессодержательные компен­дии, разрушая самое основание наук.

Итак, установим первое различение метода: метод мо­жет быть либо магистральный, либо инициативный. Под словом «инициативный» мы вовсе не понимаем то, что этот метод должен давать нам только начала (initia) знаний, в то время как первый излагает науку в полном виде; наоборот, заимствуя этот термин из священных обрядов, мы называем инициативным такой метод, кото­рый раскрывает и обнажает перед нами самые глубокие тайны науки. Магистральный метод наставляет, инициа­тивный приобщает. Магистральный требует веры в свои слова, инициативный скорее стремится подвергнуть их испытанию. Первый передает знания всем без исключе­ния учащимся, второй — только сыновьям науки. Нако­нец, для первого цель наук (в их настоящем состоя­нии) — практическая польза; для второго же такой целью является продолжение и дальнейшее развитие самих наук. Второй метод представляется заброшенной и зава­ленной дорогой; ведь до сих пор науки преподаются у нас обычно таким образом, как будто и учитель, и ученик, словно по уговору, взаимно стремятся к заблуж­дениям. Ведь тот, кто учит, стремится в первую оче­редь к тому, чтобы вызвать максимальное доверие к своим словам, а вовсе не к тому, чтобы найти наиболее удобный способ подвергнуть их проверке и испытанию; тот же, кто учится, стремится немедленно получить удов­летворяющие его сведения и вовсе не нуждается ни в каком исследовании; для него значительно приятнее не сомневаться, чем не заблуждаться. Таким образом, и учитель из-за честолюбия боится обнаружить непроч­ность своей науки, и ученик из-за нежелания утруждать себя не хочет испытать собственные силы. Знание же передается другим, подобно ткани, которую нужно вы­ткать до конца, и его следует вкладывать в чужие умы таким же точно методом (если это возможно), каким оно было первоначально найдено. И этого, конечно, мож­но добиться только в том знании, которое приобретено с помощью индукции; что же касается того предвзятого (anticipata) и незрелого знания, которым мы распола­гаем, вряд ли кто-нибудь легко сможет сказать, каким путем он пришел к нему. Однако всякий, разумеется, в состоянии в большей или меньшей степени пересмот­реть собственные познания и вновь пройти путь станов­ления своего знания и обретения доверия к нему и тем самым пересадить знание в голову слушателя в таком виде, в каком оно выросло в его собственной голове. Ведь с науками происходит то же, что и с растениями: если просто нужно какое-то растение, то судьба корня для тебя безразлична, если же ты хочешь пересадить его в другую почву, то с корнями нужно обращаться осторожнее, чем с отростками. Так же и тот метод изло­жения, который получил распространение в наше время, открывает нам своего рода стволы наук, может быть даже и прекрасные, но совершенно лишенные корней; они, без сомнения, очень хороши для плотника, но со­вершенно бесполезны для садовника. Поэтому если ты стремишься к тому, чтобы развивались науки, то не нуж­но слишком заботиться о стволах, нужно все старания приложить к тому, чтобы, извлекая из земли корни, не повредить их; пусть даже на них останется пристав­шая к ним земля. С этим методом изложения имеет некоторое сходство метод математиков, применяемый ими в их науке; что же касается общего применения такого метода, то мне нигде не приходилось видеть его, точно так же как и того, чтобы кто-нибудь занимался его исследованием. Поэтому мы отнесли этот метод к числу предметов, требующих исследования и разработки, и будем называть его «передача факела», или «метод, об­ращенный к потомству».