Пер Монсон. Лодка на аллеях парка (стр. 5 )

Мы говорили также, что в научном смысле объяснение социального феномена непременно предполагает абстрагирование от отдельного индивида как действующего субъекта. Однако если ставится задача попять разнообразные общественные отношения, то следует рассматривать их как созданные н результате человеческой деятельности и анализировать, какие мотивы при этом были у людей как индивидов. При этом трудно использовать полученные знания для реформирования общества, поскольку все предположения о том, как общество должно быть устроено, в своей основе строятся на вненаучных оценках. Рациональный научный анализ никогда не сможет дать ответ об «истинности» или «ошибочности» этих оценок. Каждый человек исходит из своей системы ценностей, и именно множественность взглядов, критериев и поступков приводит к невозможности высказать что‑то истинное об «обществе‑в‑себе». Первая модель общества представляет его в виде объективной структуры, вторая — в виде результирующей суммы отдельных действий множества людей.

Дискуссия между представителями этих двух подходов к изучению общества красной нитью проходит через всю историю социологии. Сторонники первой модели считают, что последователи второй — ненаучны, а те упрекают первых в том, что. прикрываясь священным именем науки, они упрощают и типизируют человеческие жизни. Первые полагают, что вторые позволяют себе субъективный произвол, а те — что первые, исходя из своих абстрактных понятий, манипулируют людьми. Суть дискуссии — в различиях между моделями общества, из которых исходят эти традиции, а также в разногласиях по поводу того, что следует понимать под научным знанием об обществе.

Но существует еще третье направление, основная задача которого — дать рекомендации желающим изменить общество. Истоки этого направления можно отыскать в острой критике феодальных общественных отношений философами эпохи Просвещения; но еще в большей степени это направление обязано своим появлением различным революционным движениям, что стремились преобразовать буржуазное общество в XIX веке. Впоследствии, когда выросло рабочее движение и была выработана социалистическая программа, это направление получило возможность институционализации помимо университетов. Несмотря на наличие некоторых изолированных «школ» (например, Франкфуртской), немало воды утекло, пока это направление благодаря возрождению марксизма, вызванному студенческими волнениями 1968 года, присоединилось к социологическим дискуссиям. Одновременно в социологию был привнесен новый момент: наука отныне должна использоваться не только для объяснения или понимания общества, но и для его изменения.

Разумеется, уже много лет назад существовали повстанческие движения и предпринимались различные попытки изменить угнетающие общественные отношения. Но по мере своего развития данное «третье» направление привнесло важный фактор научности в направленность общественных преобразований. Революция должна основываться на познании основ буржуазного общества; в ином случае революционеры рисковали позволить индивидуальной воле, а не существующим общественным отношениям, быть главной движущей силой революции, как писал первый представитель этого направления Карл Маркс. В отличие от других теоретиков, просто предлагавших более или менее заманчивые модели «блаженной страны будущего», Маркс полагал, что к социалистической революции приведет естественная закономерность развития буржуазного общества. Поэтому он называл свои теории «научным социализмом», в отличие от разнообразных форм «утопического социализма».

Развитие социологии, одновременно исследующей закономерности общественного развития и показывающей общество в широком аспекте, ставит исследователя перед массой специфических задач. Ведь если сами законы общественного развития ведут прямо к революции, то люди ничего не могут с этим поделать. У Маркса же тем не менее указано, что именно люди творят историю, т. е. процесс развития общества. Для сравнения можно вспомнить, что мы представляли общество в виде парка или моря. Мы говорили уже, что общество предстает как «парк», когда мы рассматриваем его с большой высоты, с высокого уровня абстракции. Мы говорили также, что модель «моря» соответствует картине общества, которое создается самими людьми, а исследователь рассматривает ее с более низкого уровня абстракции. Единственный способ, позволяющий одновременно увидеть общество и в виде «парка», и в виде «моря», — изменение уровня абстракции, когда мы, совершая обзорные полеты, можем набирать высоту и снижаться. Примерно таким же образом способность к познанию, по Марксу, может перемещаться между различными уровнями абстракции. Без этого марксовский научный социализм рискует раствориться либо в предопределенности «парковой» теории революции, либо в «мореплавательной» теории революции как результата чьей‑то личной воли. К такому выводу придет любой исследователь; если он хочет делать революцию, он должен «приземлиться» и практически действовать вместе с остальными.

Но картина общества как самовоспроизводящейся структуры все же не более абстрактна, чем картина общества по Марксу. Он поднялся еще на один уровень и высказался об истории. Историю человечества он представил состоящей из периодов образования более или менее жестких структур, прерывающихся более или менее насильственными и бурными переворотами. Каждая общественная формация, какие бы жесткие структуры в ней ни образовались, со временем отмирала и преобразовывалась в нечто иное, обновленное. Это относилось также и к современной Марксу эпохе буржуазного общества, хотя множество людей, в том числе и обществоведов, полагало, что это общество будет существовать вечно. Подобные взгляды всегда имеют место, отмечал Маркс, приступая к анализу направления развития современного ему общества или, другими словами, «вскрывая законы развития буржуазного общества».

Степень жесткости и неизменяемости различных структур — внутренняя особенность каждого конкретного общества. Это касается и структур, созданных буржуазным строем, в частности капиталистической экономики. Вот почему Маркс посвятил почти всю свою жизнь анализу этой структуры. В его анализе люди предстают почти полностью подчиненными экономическим законам. Однако на базе знания этих законов можно, по Марксу, впоследствии сформулировать политическую программу действий, нацеленную на устранение господства законов над людьми, т. е. на аннулирование того, что анализируется. Это кажется непостижимым, если не принимать во внимание, что речь идет об умении менять уровни абстракции, передвигаться между анализом действительности и практической деятельностью в ней.

Капиталистическая экономика в анализе Маркса весьма динамичная структура. Единственное, что остается в ней неизменным, — это ее основа, капиталистические отношения между владельцем капитала, который должен свой капитал приумножать, и наемным рабочим, который должен продавать свою рабочую силу для того, чтобы получить возможность выжить. На отношениях между «двумя основными классами буржуазного общества — буржуазией и пролетариатом» — основывается большинство других общественных отношений. Быстрая урбанизация, расширение рынка товаров, развитие коммуникаций и банковских систем, появление профсоюзов и политических партий, изменение характера семейных отношений и возникновение подростковой субкультуры — эти и многие другие явления могут в своей основе объясняться и пониматься в связи с «неутолимой капиталистической жаждой прибавочной стоимости». Однако каким же образом люди смогут изменить эту систему?

Капиталистическая экономика, полагал Маркс, по своей природе имеет тенденцию к социализации, к обобществлению. Существует тенденция к концентрации и централизации капитала, и все больше структур общества попадают в зависимость от него. При этом кризисы, являющиеся неизбежными для системы, будут затрагивать все большую часть общества. Все большие группы, чтобы выжить, будут попадать «в зависимость от капитала». Каждый раз, когда общество будут сотрясать экономические кризисы, все большее число людей будет осознавать, что эти кризисы не столько «кризисы общества», сколько «кризисы капитализма», и что для «спасения общества» необходимо «пожертвовать капиталом». Те организации, профсоюзы и политические партии, которые когда‑то были созданы наемными рабочими для отстаивания своих интересов перед лицом капитала, будут в конце концов вынуждены перейти границы капиталистической системы, когда она сыграет свою историческую роль.

Тогда вновь наступит период быстрых социальных преобразований. Маркс не хотел рассуждать об обществе, которое придет на смену. Он желал «всего‑навсего», чтобы рабочее движение признало его анализ и вытекающие из этого анализа политические цели: упразднение наемного труда (и при этом капитала тоже). Для достижения этой цели, полагал Маркс, рабочим следует действовать таким образом, чтобы стало возможным перейти границы внутренних противоречий, заложенных в природе буржуазного общества. Марксовский анализ законов движения капитала должен, таким образом, применяться для упразднения этих законов. Данное обстоятельство не сделало сам анализ менее научным. Напротив, именно благодаря возможности объективного познания общества рабочему движению следует формулировать свою политику, считал Маркс.

Когда в конце XIX века его идеи были подхвачены, прежде всего в Германии и в России, их содержание все же претерпело некоторые изменения. Немецкий марксизм носил более реформистский характер, в то время как в России Ленин развивал в первую очередь его революционную сторону. Вскоре марксизм стал для социал‑демократического движения совершенно неинтересен; в России же благодаря Сталину он истолковывался все более догматически. В течение длительного времени «марксизм» отождествлялся с «русской политикой», и на Западе только очень немногие теоретики пытались развивать это учение. Однако после смерти Сталина, последовавшей в 1953 году, и особенно в 60‑е годы, появилось большое количество разнообразных школ марксистской традиции, которые перечитывали Маркса и давали новые истолкования его трудов. В настоящее время эти школы дебатируют между собой гораздо менее напряженно, чем прочие социологические направления. Многие сделали определенные практические выводы из своего знакомства с Марксом, решив, что нужно действовать, а не продолжать теоретизировать. Следствием чего стала необозримая поросль теоретических школ и политических группировок, неизменно апеллирующих к Марксу.

Вопрос о взаимодействии между изучением общества и возможностью его изменения считается на сегодняшний день весьма сложным и спорным. Помимо прочего, проблема заключается еще и в том, что «движение» во многих западных странах не имеет интереса к «теории», а теоретики изолированы от «движения». Кроме того, на Востоке марксизм уже использовался для осуществления социальных преобразований. Можно, конечно, утверждать обратное, что он скорее использовался для того, чтобы воспрепятствовать изменениям в этих обществах. По этому вопросу возник спор с другим направлением науки об обществе, теорией действия, которое интенсивно развивалось прежде всего в 70‑е годы; это направление трактовало преобразования не как всеобщий переворот в буржуазном обществе, а скорее как попытку изменить и улучшить жизненные условия для отдельных изучаемых групп, с которыми и работали социологи. Сторонники теории действия поэтому прежде всего ориентированы на определенные группы в обществе, как‑то: заключенных в местах лишения свободы, социально отверженных или безработных. Однако с помощью исследований такого рода можно анализировать (с целью разрешения) и проблему рабочих мест, и жилищные проблемы. Главная задача исследователя — не объяснять жизненные взаимоотношения людей и не пытаться понять их побуждения, хотя исследование включает в себя и эти факторы, нет, основная цель состоит в том, что исследователь и его подопечные должны действовать совместно, чтобы изменить наименее приемлемые отношения. Если цели достичь не удается — исследование сводится к одному из традиционных направлений «объяснения» или «понимания».

Однако ориентированность на действие не только цель исследования. Это еще и метод приобретения знаний. Существует мнение, что реальное общество не отражается ни в статистических таблицах различных институтов, ни с помощью методов «понимания». Это ясно даже из официальных юридических формулировок законов, служебных документов или из ответов на анкеты. Реальное общество — это человеческие будни, то, как люди живут, работают, в какие контакты с властями вступают, над чем смеются и т. д. Поэтому исследование такого рода должно приближаться к повседневной жизни, особенно когда работаешь с выделенными группами. Исследователи находятся на столь конкретном уровне, что для них даже может оказаться затруднительным дистанцироваться от «объектов их научных интересов», чтобы вообще как‑то суметь их увидеть, Все знают, насколько трудно бывает разглядеть то, что находится слишком близко, и поэтому, когда на определенной стадии исследования наблюдатель должен покинуть своих сотоварищей по проекту, чтобы проанализировать полученные материалы, возникает множество «солидаритарных» конфликтов, разочарований и просчетов. Вдруг оказывается, что исследователь должен сделать предметом своего анализа не каких‑то отвлеченных индивидов, а людей, с которыми он работал бок о бок. Очень многие сторонники «метода действия» могут рассказать о трудностях «колебаний» процесса между фазами «соучастия» и «наблюдения» в процессе работы. Однако в природе исследования такого рода заложено перемещение от соучастия в общественной жизни к истолкованию последней. Соучастие дает исследователю знание характера действительности, а наблюдение помогает установить более широкие связи этой действительности. Обе стадии вместе должны дать знание, которое сможет привести к преобразующим действиям. К сожалению, в большинстве случаев общественные структуры проявили себя настолько сильными и способными к сопротивлению, что можно насчитать лишь ничтожное количество примеров, когда удавалось осуществить какое‑то значительное изменение в сложных социальных отношениях.

Все эти проблемы, в частности марксистская попытка изменения действительности, находятся в точке пересечения между изучением общества и жизнью в обществе. Исследователь такого рода обязан хотя бы по несколько часов в сутки или какое‑то определенное время вести тот образ жизни, который он изучает. Познание происходит в реальной действительности, а не абстрактно. В то же время задачей исследователя является осуществление теоретического анализа, чтобы таким образом получать то знание, которое нельзя получить из непосредственной жизни в обществе. Если не справляешься с подобной «перепасовкой» между абстрактным и конкретным — существует две опасности расщепления проводимого исследования. Одна — когда удовлетворяются объяснением или пониманием, а другая — когда удовлетворяются действиями ради действий. Карл Маркс посвятил свою жизнь попытке перекинуть мостик через пропасть между наукой и преобразованием. Он прекрасно осознавал, какие проблемы скрываются в перемещении между изучением общественной жизни и участием в ней. Точно так же и любой исследователь, да и вообще любой человек, который хочет использовать свои знания в целях преобразования, должен учиться перемещаться между теоретическим анализом и практической деятельностью.

На самом деле такое же взаимодействие мыслей и поступков существует у каждого человека, хотя нередко это происходит совершенно неосознанно. Люди мысленно «теоретически анализируют» перед тем, как совершить какой‑нибудь поступок, однако теории чаще бывают плодотворными, если на действительность взглянуть свежим взглядом. Зачастую подобные непривычные подходы могут основываться на институционализированных общественных идеологиях. Задача этих идеологий — создавать глобальные постижимые и ясные связи, которые были бы неосязаемы для отдельного человека. Поэтому мнение, что идеологии созданы, чтобы воспроизводить самих себя, правдиво, когда люди им подчиняются. Существует также множество идей, которые, будучи опубликованы и неоднократно воспроизведены, поддерживают сохранение тех общественных отношений, исследованию которых они посвящены. Некоторые утверждают, что большинство разделов социологии состоит в конечном счете из подобных самовоспроизводящихся идеологий. В таком случае следовало бы признать, что такая идеология призвана обслуживать особую общественную группу интеллектуалов и служить для их самолегитимизации, в то время как остальным гражданам она относительно неинтересна. Наверное, многие и в самом деле считают, что социологи заумными словами повторяют прописные истины, давно уже всем известные. Чем меньше социологов осознает, какая это опасность для науки — превратиться в идеологию, тем больше риск, что это произойдет. Еще и по этой причине следует подвергать критическому пересмотру социологические знания, особенно в том случае, если они нацелены на преобразования. Иначе научное знание рискует опуститься до властного фактора в борьбе различных группировок общества, властного фактора, который драпируется в «научную мантию».

9. Жить в обществе

Эта глава могла бы открывать нашу книжку об искусстве изучения общества. Кем бы Вы, читатель, ни были, для нас с Вами существует один общий отправной пункт — мы оба живем в обществе. Исходя из этого обстоятельства, я мог бы описать отношения, знакомые нам обоим, и затем попытаться создать для них социологию. Мне хотелось также попробовать описать, что значит жить в обществе (по крайней мере, для меня), и в нашем воображаемом диалоге Вы могли бы сами сформулировать, что сей факт означает для Вас. Затем мы могли бы попытаться приблизиться к тому, что является для нас общим, абстрагировавшись от наших индивидуальных различий. Изучение шведского общества вполне можно начать с познания того, что уже имеется, с тех конкретных впечатлений, которыми мы располагаем, однако подобный подход потребует длительного времени, а также умения выделять «общественное» в наших личных знаниях и переживаниях.

В этой же книге такая глава расположена в самом конце, и для этого есть серьезные педагогические и научно‑теоретические основания. Структура книги задумана как построение модели сначала процесса абстрагирования, а затем процесса конкретизации. Когда мы совершали наш умозрительный полет над парком и над морем, социология предстала перед нами, с одной стороны, как изучение общества в виде стабильной структуры и, с другой стороны, — человека как творческого (мыслящего) существа. Далее мы рассмотрели индивидуальную и общественную перспективы, прослеживая возникновение социологии в ходе исторического процесса развития общества, и, наконец, обсуждали предмет «сверху», с точки зрения научно‑теоретической. Это был высший уровень абстракции, и в последующих главах мы постепенно приближались к «жизни в обществе». В этой главе мы вновь «опустились на землю», но теперь, надеюсь, с большим знанием предмета этой книги. Сменяющие друг друга попеременно процессы абстрагирования и конкретизации — основа любого метода получения знаний о действительности. Он, однако, включает в себя и способы проверки соответствия знаний реальной действительности. Это можно несколько упрощенно проиллюстрировать с помощью «треугольника абстракций»:

объяснять

понимать

изменять

жить в

Основание треугольника символизирует «действительность», т. е. ту реальность, в которой мы проживаем нашу жизнь. Понятия «объяснять», «понимать» и «изменять» размещены на разном расстоянии от основания и символизируют различные «мысленные дистанции» до действительности. Наконец, вершина треугольника символизирует основополагающие понятия, которые все люди имеют о действительности. Даже не зная ее, каждый человек должен иметь некие фундаментальные представления о том, что что‑то существует, а что‑то не существует и т. д. Без этого наверняка жизнь была бы только хаотическим потоком впечатлений (это, во всяком случае, одно из моих личных «фундаментальных представлений»). Итак, иллюстрация показывает, что, чем ближе к вершине подходим мы в наших мыслях, тем выше уровень абстракции, а приближаясь к основанию треугольника, наши предположения становятся все более конкретными. Но поскольку все люди одновременно и живут, и думают, мы и конкретны, и абстрактны. Все мы подобны такому треугольнику абстракций. Человеческие отношения, наконец, можно рассматривать и как нечто, связывающее размышления и реальные действия. Это характерно и для общественной реальности, которая таким образом существует для каждого человека и конкретно, и абстрактно. Социология основывает свое познание на изучении и конкретного, и абстрактного общества. Уяснить это — значит понять основу самой возможности изучения общества.

В ходе научно‑теоретической дискуссии социология оформилась как наука, в которой существуют разнообразные «парадигмы», дискутирующие друг с другом. Но мы уже говорили, что эти различающиеся традиции не следует понимать как полностью независимые друг от друга, они не обязательно находятся в антагонистических отношениях между собой. Их скорее можно рассматривать как институционализированные способы взаимодействия, как различные системы правил, строящиеся на разных предпосылках исследования общества. Эти разнообразные способы взаимодействия различным образом относятся к тому, что является объектом изучения.

Если предполагается, что общество — это нечто объективное, живущее по объективным законам, то нужно стремиться дистанцироваться от своего объекта. Тогда можно не обращать внимания на людей как на отдельных индивидов, потому что общественная структура может пониматься только в контексте суммы индивидов как канва для их отношений.

Если же, напротив, стремятся исходить из «человеческого фактора», то делают ударение на субъективности людей, на их действиях, сознании или экзистенции. В этом случае общество будет представлено в виде результата множества взаимодействий, результата, который может быть осмыслен только через понимание чего‑то специфически человеческого. Поэтому в данном случае нужно соотносить себя с изучаемым объектом, стремиться увидеть его изнутри. В принципе можно также исходить из своих собственных представлений, поступков и переживаний и попробовать увидеть общество, «вынеся мир за скобки». Наконец, если ставят цель изменить общество, то быстро замечают, что необходимо принимать во внимание как всеобъемлющие структуры, так и человеческие действия; искусство же здесь состоит в умении варьировать оба эти подхода, В реальной жизни существуют и стабильные структуры, и люди, которые в своих поступках исходят из собственных целей и проектов; однако каждая теория неизбежно упрощает социальную реальность и тем самым становится некоторым образом «односторонней».

Почему, однако, «объяснение общества» следует рассматривать как более абстрактное, чем «понимание общества»? Прежде всего потому, что первое направление исходит из обзора общества в целом, обзора, который не может принимать во внимание индивидуальные особенности разных людей. Людей сравнивают по относительно небольшому числу переменных, как‑то: возраст, пол, доходы, место в производстве и т. п. Это не означает, что в реальной жизни все мужчины похожи друг на друга или что все наемные рабочие думают и рассуждают именно так, а не иначе, И «мужчина», и «наемный рабочий» здесь лишь абстрактные понятия, которые упрощают и реальных мужчин, и реальных наемных рабочих. Общественная наука должна оперировать такими надындивидуальными понятиями, как «класс», «государство» или «институт», но необходимо понимать, какому уровню абстракции соответствуют эти понятия. Смешивание абстракции с конкретной реальностью приводит к тому, что действительность должна втиснуться в теоретическую модель самой себя. В таком случае может получиться по Гегелю, любившему повторять: «Если теория противоречит фактам — тем хуже для фактов». Если же абстрактные теории используются для преобразования реальной действительности, реальные люди могут быть насильно подогнаны под свои абстрактные прототипы. Всякие сложности и нюансы будут нарушать стройность теории, и в самом неприятном случае последняя может использоваться для легитимизации насилия, осуществляемого «во имя науки».

Попытка понять общество через понимание отдельного человека является столь же односторонней, как и только что описанная. Здесь отталкиваются от «реального человека» в его конкретной жизни (отбросив более глобальные отношения, оказывающие на человека влияние), чтобы встать на его точку зрения и действовать таким же образом, как и он. Принимать в качестве исходной точки человека, являющегося плодом своего общества и принадлежащего обществу, означает поэтому абстрагироваться от общества, чтобы увидеть человека таким, каким он является сам по себе. Однако несметное количество исследований показывает, к примеру, что пол, принадлежность к определенному социальному классу, возраст и уровень доходов в значительной степени влияют на мысли и поступки конкретного человека. Это не означает, что подобное воздействие происходит по легкопостигаемым законам. Это значит лишь, что существует обоюдное воздействие общества и индивида друг на друга, диалектическая «игра в пас» между способами проживания жизни отдельными индивидами. В социологии предпринималось множество попыток определить и исследовать эту «перепасовку», которую может, немного поразмыслив, обнаружить в своей жизни человек.

В последние годы социологи особенно часто критикуют как «объективизм», так и «субъективизм» в науке и пытаются развивать социологию таким образом, чтобы можно было совместить оба направления. Предпринимались отдельные попытки взглянуть на человеческие сообщества исторически, т. е. понять процессы возникновения, сохранения и отмирания социальных институтов как результат человеческих устремлений в одном направлении. После того как определенный алгоритм действий институционализировался, он становился нормой для большого количества людей. Поэтому они «выбирали» подобные действия, большей частью неосознанно, хотя бы и имелось множество людей, поступающих альтернативным образом. В то же самое время этот алгоритм действий никогда не бывает абсолютно стабильным, и каждое новое поколение сталкивается с действительностью, выглядящей иначе, чем в момент возникновения данного института. Так, например, за последние сто лет развитие семейных отношений понималось как институционализация семьи‑«ячейки», которая в то же время меняла свой облик от буржуазной патриархальной семьи конца XIX века до нынешней семьи с одним или двумя родителями, на которых в среднем приходится 1,6 ребенка. Институт семьи‑«ячейки», кстати имеющий долгую историю, — это «модель» для многих наших современников, и при этом очевиден тот факт, что в современной действительности многим людям все труднее устроить свою жизнь согласно этой модели.

Другое направление, пытаясь изучить взаимодействие между индивидом и обществом или действием и структурой, исследует повседневную жизнь людей, для чего конкретно формулируются правила игры. При этом социальные структуры не представляются чем‑то существующим над людьми и определяющим их поведение и поступки. Напротив, они принимаются как существующие в сознании людей, в привычках и повседневных обычаях, в рамках которых большинство людей предпочитает проживать свою жизнь. То есть получается, что мы, люди, конструируем социальные структуры, в которых существуем. Эти привычки и обычаи имеют определенную власть над нами, так что впоследствии они становятся объективными социальными институтами, начинающими в той или иной мере воздействовать на наши поступки. Поэтому социология может исходить из того, что является непосредственным результатом нашей повседневной жизни, наших способов проживания в обществе. Общество, по выражению Маркса, проделает «как абстракция, отчужденная от индивида». Но, продолжает он, личная и общественная жизнь человека не отделены друг1 от друга, на каком бы высоком уровне абстракции человек, в силу обстоятельств, ни проживал свою жизнь.

Социология включает в себя все эти точки зрения, традиции и связанные с ними теории. В этом смысле социология действительно является «хаосом фактов», как в свое время Макс Вебер определял общество. Обзор этого хаоса, однако, может оказать определенную помощь при создании или выделении каркаса предмета. Эта книга — попытка такого структурирования, попытка не первая и далеко не последняя. Воспринимать ее следует с определенной осторожностью, как и любые другие попытки структурирования, предпринимаемые для создания или открытия некоего порядка. Легко поверить, что постулаты, в буквальном смысле бросающиеся в глаза, столь же просты в действительности. Поэтому совсем несложно перепутать теорию действительности с реальной действительностью. Сегодня, например, многие считают, что теории Маркса оказались ошибочными, потому что успешные революции в странах Западной Европы так и не произошли. Однако у Маркса трудно найти какие‑либо гарантии, что революционерам всегда будут удаваться революции, и тем более у него нет утверждений о том, что революции происходят автоматически. Если бы он сам был уверен в этом или в том, что люди непременно будут счастливы, ему не было бы нужды вмешиваться в попытки раннего рабочего движения самоорганизоваться и принимать политические программы. Критики Маркса просто перепутали разные уровни абстракции и полагают, что Маркс трактовал процесс общественного развития механистически, а не диалектически.

Теории должны оставаться тем, чем они являются на самом деле, а именно — теориями. Они — результат размышления, в процессе которого считается найденным соответствие между умозрительной структурой и какой‑то частью действительности. Это соответствие, характерное для научных теорий, важно и для каждого человека, размышляющего о взаимоотношениях между его мыслями и окружающей действительностью. Нет такого человека, который считал бы свои мнения ошибочными, хотя наверняка любой из нас много раз имел повод усомниться в своей правоте. В этом смысле наука не отличается по какому‑либо качественному признаку от «ненаучного подхода». Быть человеком — значит уметь думать, и у большинства людей их повседневные представления вполне применимы в их повседневной жизни.

Вопрос о том, как социология соотносится с размышлениями простых людей, также является весьма спорным. Некоторые полагают, что социология должна базироваться на «обычных рассуждениях обычных людей» и что не следует использовать понятия, которые не могут выводиться из подобных рассуждений. Другие заявляют, что социология во имя науки должна отбросить повседневные представления, поскольку те основаны на ненаучных воззрениях. Однако такого рода воззрения все‑таки должны рассматриваться как одна из составляющих общества и поэтому могут представлять собой объект научного анализа. Можно, например, рассматривать таким образом доминирующий в обществе образ мыслей как выражение положения различных классов, как классовые идеологии. Эти идеологии усваиваются индивидами в процессе социализации, и поэтому они отражают объективное положение дел, в значительной степени определяющее их образ мыслей. Идеологии, между прочим, порождают у индивидов иллюзии, что их мысли — порождение их собственной мыслительной деятельности, в то время как в действительности они предопределяются общественной структурой.

С этой точки зрения можно подойти и к самой социологии (или к другим институционализированным общественным наукам). В течение долгого времени в рамках различных научных дисциплин дискутировался вопрос: что такое наука и что такое идеология? Вопрос очень непростой, если учесть, что многие общественно‑научные теории построены на традициях, глубоко и тесно связанных с различными политическими идеологиями. То, что марксизм близко связан с социалистической идеологией, конечно же, хорошо известно, но то обстоятельство, что многие из наиболее укоренившихся в социологии представлений также построены на либеральных или консервативных идеологиях, осознается с большим трудом. Само мнение, что общество есть нечто большее, чем просто сумма индивидов, что это некая более высокая «сущность», по большей части унаследовано из раннего консервативного понимания общества. И напротив, представление об обществе, состоящем исключительно из отдельных индивидов, очень близко к либеральным воззрениям на общество. Можно даже утверждать, что социология в некотором роде выросла как попытка научно осмыслить различающиеся общественные и личные представления разных общественных групп. Поэтому дебаты в социологии представляют собой «наукообразную» дискуссию по вопросам, обсуждаемым также и в обществе.

Взаимоотношения между «идеологией» и «наукой» в социологии относятся к наиболее трудным для исследователя проблемам. Эта проблема весьма сложна, поскольку сам исследователь является общественным существом, которое социализировалось в обществе и в общественных идеологиях задолго до того, как стало исследователем. Вопрос в том, насколько в нем укоренились эти представления об обществе и как ему суметь вытряхнуть их из своего сознания, приступая к занятиям общественными науками. Дюркгейм советовал тем, кто хотел бы изучать общество, «избегать фетишизации предвзятых мнений». Однако в то же самое время исследователь должен иметь «предчувствие» того, что он собирается изучать, и это предчувствие зачастую обретается из собственного жизненного опыта исследователя. Поэтому некоторое количество «фундаментальных представлений», которые мы обсуждали в 4‑й главе, может скорее являться результатом осознанных, рациональных размышлений, лишь представляющихся наследством тех времен, когда исследователь описывал общество «ненаучно».

Такого рода трудности существуют потому, что исследователь часто является частью общества, которое изучает. Есть только два выхода из этого затруднительного положения — либо прекратить изучение общества, либо прекратить жить в нем. Но даже если прекратить изучение социологии, весьма полезно усвоить критический подход по отношению к обществу. Наверное, человек осознает, что многие из принятых им ранее понятий были заучены, когда они были частью традиционного «естественного подхода» по отношению к обществу. Отсюда проистекает стремление освободиться от определенных «отношений», провести экстернализацию в противовес ранее проводившейся интернализации. идей. Вероятно, основное преимущество социологии состоит именно в том, что можно научиться «видеть» общество и тем самым — самого себя как часть общества. Социология провоцирует критическое отношение к прописным истинам, включая и сам предмет, и все связанное с ним. Поэтому изучать общество, в сущности, можно, представляя факт своего проживания в обществе как особый вид отношений.

Предмет изучения вызывает постановку вопросов, которые прежде не задавались, однако нет полной уверенности в том, что на них существуют готовые однозначные ответы. Если находятся различные ответы, следует занять по отношению к ним выжидательную позицию, не нужно примыкать к догматической слепой вере в научность предмета. Чем сильнее верят в то, что социология изрекает истины в последней инстанции, тем больше общественная жизнь рискует получить эти истины в виде застывших идеологий. Поэтому вопрос о том, что является наукой, а что — идеологией, в социологии касается не только содержания различных теорий. Это в такой же мере вопрос о способе связи людей, которые работают в области социологии, со своим предметом. Можно относиться к обществу «научно», т. е. критико‑аналитически, и равным образом — «идеологически», т. е. без размышлений принимать различные мнения, не беспокоясь о том, насколько они соответствуют истинному положению дел. Соответствующим образом можно вести себя научно или идеологически по отношению к самому научному познанию общества. Научные теории общества должны применяться, а не только воспроизводиться или считаться истинными.

В этой книге мы различаем подходы к применению научных теорий, мы говорим, что их можно использовать при объяснении, понимании или изменении общества. Эти способы применения знаний не ограничены тем, что принято называть «наукой», — они есть у всех людей, которые живут и думают. Однако простейший способ воспользоваться знаниями — это все‑таки сохранять общество, по мере своего понимания постоянно воспроизводя общественные отношения в своих мыслях и действиях. Мы каждый день ходим в школу или на работу, остаемся дома или едем на дачу в выходные, строим планы на отпуск. Мы «знаем» расписание автобусов, мы «знаем», как следует вести себя при покупке продуктов, «знаем», каким образом надо заводить новое знакомство...

Таким образом, все люди более или менее являются «знатоками» общества, даже если большинство из них об этом и не задумывается. Но в то же время многие люди, живущие в обществе, имеют совершенно другие способы отношений с бытием. Один, возможно, изучает античную историю в свое свободное время, чтобы лучше суметь понять настоящее. Другой ищет себя, к примеру, изучая психологические теории, надеясь лучше объяснить свое собственное поведение, и, наконец, третий записывается на специализированные курсы, чтобы попробовать изменить некие отношения у себя на работе. Кроме того, те же самые люди часто чередуют объяснение, понимание и изменение, сами того не осознавая. Точно так же зачастую не осознается, что множество согласованных поступков укрепляет более крупную общественную структуру. Однако не существует общественных структур, которые только воспроизводятся. Им также трудно избежать изменений, как и отдельному индивиду. Если жить вне истории и времени, наши действия, наверное, могли бы содействовать статическому поддержанию социальной структуры. Однако преобразования присущи как экзистенции общества, так и экзистенции индивида, как бы ни пытались абстрагироваться от этого психологические и социологические теории. Поэтому понятие «жить в обществе», в сущности, ничем качественно не отличается от понятия «исследовать общество».

Наука об обществе строится на жизни в обществе как субъекта (исследователя), так и объекта (людей). Научный подход к исследованию общества исходит из правил и методов, на которых основываются исследования в других дисциплинах. Эти правила, наверное, выявляются отчетливее, когда кто‑то нарушает их, соблюдая все‑таки при этом требования научности подхода. Точно так же, как любой ребенок должен социализироваться в обществе, начинающий социолог должен социализироваться в понятиях и правилах, действующих внутри данной дисциплины. Эти правила и взгляды неизменны в той же степени, в какой неизменным является общество. Баланс между приспособлением к этим правилам и нарушением их развивает социологию как науку (впрочем, то же можно сказать и об обществе).

Когда дети, говоря словами Тагора, «играют на берегу моря», они могут либо направиться в парк, либо направить свои лодочки в море. Стать социализированным, «принадлежащим обществу» означает поэтому изучение условий функционирования общества и возможностей нарушения его порядков. Научиться представлять общество в виде парка или моря означает начало социализации в социологическом подходе к обществу. Получит ли читатель пользу от этих образов — зависит, конечно, от его интересов, профессии или отношения к факту своего проживания в обществе. Несмотря на то что большинство людей сегодня просто действуют, все‑таки существует меньшинство, которое размышляет над тем, что это означает. Социология — та дисциплина, что строится на сознательном изучении данного факта.

Как эта небольшая книга, так и вся социология, основываются на допущении, что в действительности существует нечто называемое «обществом», и существует возможность его научного изучения. Однако, порой возникает подозрение, что «общество» это, возможно, и не существует, ведь оно, собственно говоря, неосязаемо. Мы можем наблюдать его проявления в человеческих поступках, в статистических данных или в изменении каких‑то привычных понятий. Воздействие общества подобно воздуху, окружающему нас: мы не видим его, но для поддержания своей жизни нуждаемся в нем. Вероятно, с каждым нашим «вдохом» мы «вдыхаем» общество, и точно так же, как воздух исчезает в наших легких, «исчезает» общество, когда мы «усваиваем» его, а затем действуем под его влиянием. Поэтому общество никогда не бывает таким, каким оно было мгновение назад. Однако для того, чтобы его можно было изучать, нам необходимо считать, что оно существует и что оно достаточно стабильно.

Этот текучий и невидимый феномен должен быть осмыслен, чтобы сделаться различимым. Поэтому, если есть желание изучить общество, необходимо научиться мыслить абстрактно. Во времена средневековья многие мыслители осмысливали современные им отношения с помощью религиозных понятий. Равным образом сегодня социолог может изучать нечто, используя научные понятия. Изучаться могут даже сходные отношения, хотя понятия претерпели изменения. Однако теперь большинство из нас полагает, что средневековые философы действовали «ненаучно». Те же философы в свое время могли, наверное, охарактеризовать исследования более ранних эпох как «нерелигиозные». И возможно, в далеком будущем научные объяснения станут рассматриваться как не отвечающее новой эпистемологической парадигме. История меняет наши воззрения, а современная наука также совершается в истории, как бы ни было абстрактно это понятие и какие бы «истинные» законы ни намеревались мы найти. Макс Вебер хорошо сформулировал это, когда указывал на относительность наших представлений, в том числе и наиболее фундаментальных:

«В век специализации работа в области наук о культуре будет заключаться в том, что, выделив путем постановки проблемы определенный материал и установив свои методические принципы, исследователь будет затем рассматривать обработку этого материала как самоцель, не проверяя более познавательную ценность отдельных фактов посредством сознательного отнесения их к последним идеям и не размышляя вообще о том что вычленение изучаемых фактов ими обусловлено. Так и должно быть. Однако наступит момент, когда краски станут иными — возникнет неуверенность в значении бессознательно применяемых точек зрения, в сумерках будет утерян путь. Свет, озарявший важные проблемы культуры, рассеется вдали. Тогда и наука изменит свою позицию и свой понятийный аппарат с тем чтобы взирать на поток событий с вершин человеческой мысли Она последует за теми созвездиями, которые только и могут придать ее работе смысл и направить ее по должному пути.

...Растет опять могучее желанье

Лететь за ним и пить его сиянье,

Ночь видеть позади и день перед собой,

И небо в вышине, и волны под ногами».

( Холодковского)