Свобода – не шляпа

Нина Брагинская

Свобода – не шляпа

Собралась на марш миллионов 15 сентября, нацарапала толстым фломастером плакатик А3 неказистый: «Я-то не доживу, но и они тоже». И табуреточку складную приобрела в хозмаге: стоять тяжело. Но возьму лучше деревянную скамеечку, чтоб металлоискатель не орал. Однако в подтверждение лозунга разболелась, не удастся мне скромно отнести свое гражданское тело и присоединить его к массам, как хотелось. На большее я ведь не претендую. Что я могу сказать, когда все и так ясно? Все, кроме того, что делать, если по причинам, которые долго объяснять, покидать страну, где родился и прожил жизнь, не будешь.

«Здесь будет фашизм! Надо уезжать!» – «Значит, будем жить при фашизме, – сказала моя знакомая, – кто-то ведь должен с ним бороться? помогать тем, кого преследуют?» Мне нравятся ее слова.

Но кому я буду рассказывать про протестное движение? Знаю я не больше других, профессия «далекая от жизни», особых заслуг перед отечеством, придающих вес слову, нет, а возраст такой, что пора подумать о душе. Вот я и думаю.

Вскоре после 4 декабря после одного из семинаров в РГГУ за чаем меня почему-то спросили, что теперь делать? Речь шла – так я поняла – о положении дел в стране, где Путин победил. Я сказала: ну, начальству хоть иногда возражайте. Ответы были такие: а нас (в нашем институте, на нашем факультете, кафедре и т. д.) все устраивает. – Тогда, может быть, в масштабе университета не все? – Ну, РГГУ слишком большой.

Вот как?! РГГУ слишком большой, поэтому размышляем, что делать с Россией, с нашей крошкой… А впрочем, с чего это я взяла, что речь шла о ней, а не о себе самих, которых так жаль? Что за правительство такое! Что за народ! И что за оппозиция!.. Я видела в Сети ролик, где знакомый профессор с большим пылом кричал: «Россия будет свободной!» А «на работе» он очень-очень осторожен, аккуратен и тих. Мы знаем из прессы и по опыту, что активистов увольняют из частных фирм и с государственных предприятий. Одна из сотрудниц РГГУ, дерзко вступавшая в неравные стычки с ОМОНом, не смела носить белую ленточку на работе (я, впрочем, весь второй семестр эту ленточку носила беспрепятственно). Непосредственный начальник объяснил молодой женщине, что политическая активность допустима только вне стен университета. Конечно же, это не политическая, а гражданская активность… Ну что ж, по крайней мере, никто не гнал и на путинги. И на том земной поклон.

Зрелость и гомогенность ситуации такова, что пробу воды-воздуха можно брать почти везде. Вот не государственная, частная, но крупная и потому зависимая от властей кампания. Приходит начальник отдела и говорит: «Все на путинг, распоряжения начальства я даже не обсуждаю». Одна девушка отказывается, приводя отнюдь не политические, а иные мотивы. Все равно какие – день рождения сына, или лекция в вечернем учебном заведении, или подготовка к исповеди. Но она пойдет туда, а не сюда. Ей обещают увольнение, сотрудницы бурно ее осуждают. Она – все равно. Что далее? Сотрудницы, поняв, что она «все равно», потихоньку просят ее рассказать всем (кому? Богу?), что их заставили (не замечая, что ее не заставили). А теперь очень интересно, увольняют ли ее? Нет, ее не увольняют.

Переходя от казусов и личных наблюдений к дилетантской попытке анализа, я хочу предупредить читателя, что анализирую не «саму» объективную ситуацию, а ее представленность в стереотипных реакциях людей, в разлитых в воздухе, хотя разделяемых далеко не всеми настроениях. Однако и это может делаться научно, я же делаю это чисто интуитивно: «каждый слышит, как он дышит, как он дышит, так и пишет».

Ситуация выраженного невроза – вот какая зрелость нашей ситуации. Участники митингов идут посмотреться в зеркало: «сколько меня»? Требования к лидерам такие, что только сам требователь мог бы им для себя соответствовать. Истерично ведет себя большинство лидеров не только потому, что сама ситуация митинга требует иногда переходящего в визг крика, но и потому, что никто-никто не чует под собою страны.

А почему не чует-то? Никто не согласен узнать себя в отражении других глаз, как сюзерен видит себя господином в глазах вассала, а вассал признает себя слугой в глазах сюзерена. Один и тот же примерно социальный слой именовали кто «планктоном», кто «креативным классом», а потом оппонирующие точки зрения совместились и получился креативный планктон, веселые-рассерженные горожане! Это протестное большинство, только они и никто другой создает массовость московских митингов.

Благодаря особой налогово-финансовой политике в Москве сосредоточено большое количество людей, которые имеют некоторый достаток. Не собственность, а достаток. Те, кто неплохо зарабатывает в государственных или частных заведениях, наемные, салариат. Распределение достатка не отвечает традиционному советскому, потому что заработок заслуженного профессора уступает заработку кассира в супермаркете, но и профессор и кассир в Москве не находятся на каторге выживания или деградации. Сознательно ли ради того, чтобы близко к Кремлю было поменьше крайних, которые живут на лезвии, или так «само получилось», но Москва обласкана пенсионными и другими льготами и преимуществами, как это было и при советском режиме. Однако люди с достатком – это не буржуа, не владельцы мастерских, лавок, заводов и пароходов, а люди наемного труда. Поэтому они – свободные горожане на улице, но редко готовы «протестовать» или афишировать свои общие взгляды «на работе». Итак, участники московского протестного движения несколько раздвоены между улицей и «работой».

А для властей они нарушили закон отношения патрона и клиента: «Али я тебя не холил? не качал на коленках?» При советской власти прикормленные слои – генералы, народные артисты, академики и номенклатура – носили свои ордена и «заказы» с икрой за железным за занавесом и хорошо понимали: если что… А две плясуньи из Pussy Riot уже покинули страну. У нагулявших жирок современных москвичей нет и признательности властям за избавленье от бескормицы и возможность зарабатывать. Они мнят, что всем обязаны себе. Но и «репрессии» имеют непоследовательный, невротический характер, потому что этот слой создан политикой властей и предназначен быть вассалом. Вспомним предложения «отшлепать» панков-протестанток. С каких это пор государство «шлепает»? Это отец родной шлепает. Намекнули, особенно 6 мая, что можем и полоснуть. Так это ж вообще скандал в благородном семействе: реакция на попытку испортить праздник: «Я им покажу!». Это где вообще все происходит? В сериале? Не в сериале, потому головы разбиты реально и сроки грозят реальные. Потеря чувства реальности – еще один невротический синдром.

Говорят о том, что власть выбрала теперь своей опорой отсталые слои, прежде всего в провинции, чей консерватизм обращен к образу советского прошлого. Особый разряд поддержки властей – провинциальная молодежь, у которой нет перспектив, кроме социальных лифтов проправительственной пропаганды. Эта молодежь не впадает, похоже, в истерику, видя, что продвигает ее та самая сила, которая лишила депрессивные регионы других путей наверх – слишком увлечены они самим процессом выживания.

Почему так называемые «простые люди» (не все, конечно) поддерживают, более того, «любят» своих эксплуататоров и грабителей, об этом много и хорошо говорилось. Не мне об этом писать, да и неловко мне говорить о провинции, куда не езжу, только она ко мне… Ну, вот об этом и напишу. Что из регионов, с уверенной победой партии власти бегут, даже если там нет наводнения. Процитирую жителя из Тувы, где у «ЕР» отличные результаты: «Так что в Туве митингов нет... Есть только статистика... Выезжают больше, чем приезжают... Преступность растет, экономика разваливается...»[1]

Москвичей не любят, они и с жиру бесятся и вообще… Если раскрыть это «вообще», то «сам туда хочу». Купить три метра, прописаться на них (можно такое!) и получать московскую пенсию! Бегут в ненавистную Москву, становятся в Москве теми, кто с точки зрения москвичей «понаехал», и повышают этих москвичей достаток. Потому что за двадцать лет после приватизации жилья, похоронив, увы, родных и близких, москвичи унаследовали дорогостоящую недвижимость, которую с прибытком сдают «понаехавшим».

Итак, ситуация создает большие проблемы с модной штучкой – самоидентичностью. Власть многим кажется безумной, клоунской, то же говорят и об оппозиции. Поскольку, пока пишу, марш миллионов прошел, отмечу, что оторопела, когда корреспондентку спросили о туалетах первых протестных леди. Дефиле или гражданский протест? Самоидентичность светыизиванова и обывателя, который бранит все порядки, созданные нынешним режимом, но голосует за Путина, очень непроста. Даже националист у нас не мифологически монолитный, а весь в разнообразных комплексах и стремлении доказать и показать. А имперцы? «Хочу жить в империи, но среди русских». Когда у человека проблемы с образом себя, он легко впадает в истерику.

Истерикой и провокацией окрашено поведение властей, обывателей и оппозиционеров. Истерика не может быть очень долгой, это чувство общее – так долго быть не может. Все помнят: во время суда над Pussy Riot, особенно в день приговора, истерика особенно сгустила воздух.

Но для прогнозов и пророчеств взвинченность и потеря почвы всеми, кроме крайних (а их почва по определению – лезвие ножа), – время неподходящее.

И что же делать? Возвращаюсь я к вопросу, заданному мне в моей социальной среде – в университете. Я думаю, что в этой среде надо совершать поступки или говорить такие слова, которые являются перформативными, которые равны поступку. Социологи-политологи-журналисты-демографы-правозащитники и другие аналитики текущего момента, не примите на свой счет! Это не к вам обращено, это к университетскому народу. Поэтому дальше, пожалуй, многим читать не надо, я буду писать о просвещении, а точнее об РГГУ, и кого это касается, те читайте.

Может быть, дело и в возрасте, когда «поздно метаться» или пить минеральные воды, но «идентичность» моя меня не тревожит, при этом надеюсь, что не заподлицо совпадаю со статусом и должностью. Возможность получать зарплату за занятия тем, чем занималась всегда, я получила только после августа 1991 года и найду способ заниматься этим же, если меня выгонят с работы и лишат университетской аудитории. Хотя я вовсе к этому не стремлюсь. А менять я хочу именно университет. Не больше, но и не меньше. Называйте это «теорией малых дел», если хотите. Не такое уж и малое – столичный гуманитарный вуз, готовящий учителей, ученых, журналистов, тех, кто осмысливает происходящее и предъявляет нам наш образ. Но пусть и «малое», главное, чтобы дело, а не слова.

Напишу то, что давно считаю необходимым для нашего, а с соответствующими вариациями и других высших учебных заведений. И не так уж это ново – то, что я напишу. Я почти все это сказала, попросив слова на выборах нашего ректора пару лет тому назад. «Какие интересные мысли!» – сочли нужным заметить мне после этого некоторые начальствующие субъекты, но не сделали в этом направлении ничего, за одним исключением, о чем ниже.

Наш ректор, Ефим Иосифович Пивовар, не раз объявлял РГГУ территорией свободы. На деле это, конечно, не территория свободы, а такая территория, где главный администратор – не дракон огнедышащий, а в целом человек благонамеренный и занятый отчаянными попытками сохранить вуз от разнообразных драконов и не слишком их злить. Приходится то пешку сдать, то ферзя, иначе шах и мат.

Свободы, однако, нет, есть отсутствие «свирепства», как говаривал наш великий сатирик, и соответственно атмосферы страха. Но университет представляет собою административную вертикаль, это фрактал страны. Выбираемых руководителей среднего звена делается все меньше, все директора центров, институтов и прочая – назначаются приказом ректора. Выборных деканов, заведующих кафедрами, немного. И вообще выборность не в чести. Она не в чести у самих преподавателей и завкафов, они против этого. «Я создал эту кафедру (центр, институт), я на нее жизнь положил, на вас, инфантильных и капризных умников. И кем это вы намерены меня заменить? этим? этим? или, может быть, этим?» И правда создал, и правда есть заслуги, и правда заменить некем… Постойте! Как же так «некем»? Если за десять-пятнадцать-двадцать лет ты не создал себе смены, не подготовил тех, кому можно передать твое детище, то тем ли занимался? Да, надо добавить пару лет к прошедшим десятилетиям, чтобы занялся пристально именно этим – преемниками, не одним, а несколькими, из которых можно выбирать.

Территория свободы – conditio sine qua non для гуманитарной науки и гуманитарного образования. Может быть, это не очень внятно руководителям элитных вузов, стремящихся построить себя по западному образцу, но без академических свобод и со строгой административной вертикалью. Я думаю, что для точных и естественных дисциплин свобода – тоже далеко не десерт, однако при советской власти у гуманитарных и этих наук судьба была разной. Задачи обороны и немереные бюджеты советской военщины обеспечивали «послабления» математике, наукам о природе и инженерным. А для гуманитариев послабления ни к чему, они нужны только для обслуживания идеологии, тогда как зрелищная и музыкальная культура – чтобы пускать пыль в глаза миролюбивой части врага: «ракеты… балета», все помнят эту рифму. В изобразительном негастролирующем искусстве дело было много хуже. Ну, и спорт. Для мировой арены наши доблестные гладиаторы и шахматисты.

Остатки нашей математической и естественнонаучной традиции утекают из страны, а гуманитарные не так уж и утекают. Спрос на них невелик. Они прочнее привязаны к родному языку и воздуху своего отечества. Поэтому, как приходилось писать много лет тому назад, «там» гуманитарии интересны как носители языка и культуры изучаемой еще кое-где славистики. Специалисты по самим себе.

Надежд на разум властей нет. Но гопак слона в посудной лавке, который исполняет новый министр образования и науки, помимо битья посуды, опасен тем, что заставляет мечтать о сохранении жалкого status quo. Пора понять, что терять практически нечего, что выживание десятилетиями ничем не отличается от умирания, что от этого «ниже нуля» нужно начать замену административной вертикали той res publica студентов и их профессоров, о которой поем по традиции в «Gaudeamus». Все начальники научных и учебных подразделений должны неукоснительно сменяться, лучше через выборы, но главное - сменяться. За пару лет можно провести перевыборы всех этих структур. Пусть сперва испуганные преподаватели выберут тех, кто и так давно сидит на начальственном месте. Но не до смерти же, не до смерти надо досиживать!

Власть портит только кого-то? А лично меня ничуточки? Портит она всех, кроме святых, но мы не будем их учитывать, как и возможность чуда при постройке моста без расчетов нагрузок. Те, кто уже пробыл в начальниках более десяти лет, могут быть избраны на срок от года до трех на подготовку смены. И вот теперь вопрос к моим дорогим коллегам: вы сами знаете, что власть надо менять, но почему только верховную? Конечно, административные должности существенно выше оплачиваются. Встряхнитесь и будьте готовы отказаться от этих вполне оправданных денег, когда с вас снимут бремя руководства. Не доводите себя до состояния, когда ничего, кроме как «водить руками», делать уже неспособны. Эта административная реформа не затрагивает пожарников или ректорат, но она потребует изменения устава.

Нет «образовательному учреждению по выпуску специалистов»! Университет – не фабрика, не точка продажи образовательных гамбургеров, не пункт оказания образовательных услуг. Нет, нет и нет. Это ж храм науки. Однако Остапа понесло… Какой «храм»? На дворе Болонский процесс. Высшее образование массовое. Народ жаждет плохого и очень плохого образования и престижного диплома. Стало быть, на счет «храма» я приношу извинения, это взыграли пережитки прошлого. Давайте это будет чердак. Давайте настоящий университет будет не отдельно, а на чердаке современного, «болонского» вуза. Аскетичная и свободная жизнь на чердаке вуза, который готовит муниципальных менеджеров, специалистов по туризму и рекламе и массу других специалистов, которым по старым понятиям в храме науки делать нечего. Мы знаем, что университеты меняют свой облик во всем мире, они становятся массовыми, и математикой там занимаются, чтобы готовить не математиков, а банковских служащих. Этот процесс не остановить. Я только думаю, что он не должен поглотить все иное, а он поглощает. Даже самый скромный «храмовый комплекс» не может выжить ни в концлагере, ни в торговой компании. Они сильнее. Но он выше. Культура иерархична, тут ничего не поделаешь, гуманитарные исследования и образование «храмового» типа бесценны и в тугриках не пересчитываются. Это на самом деле все знают, но полагают, что вот этот вот Иван Иванович голосит о чистой науке, а сам просто бездельник и хочет жить за мой счет, а что я, если бы мне не приходилось (дальше длинный перечень того, что приходится), так тоже был бы Шопенгауэр…

Поэтому пусть образование и наука, отвечающие классическому идеалу, будут победнее и для немногих, а массовые – побогаче, это создаст равновесие. Я имею в виду, разумеется, просто зарплату, а не обеспечение научной работы и качественного образования книгами, подписками, экспедициями, конференциями и свободным временем для общения и размышления. Одни в свободное время бездельничают, другие думают. Как отличить? По согласию на жертвы достатком ради свободы творчества. Это нужно делать сейчас, чтобы нельзя было получать престижное образование «не парясь» и чтобы, наконец, у чистогана была бы хоть какая-то альтернатива. Конечно, равнение на Перельмана было бы ориентацией на чудо. Но все-таки, все-таки... Какой поднялся шум! Есть, оказывается, что-то интересней миллиона евро! Неужели?

Храмовый комплекс на чердаке нуждается в республике студентов и преподавателей на всех этажах. Альтернативу нам тоже предлагали: монарх-меценат, который содержит интеллектуальную элиту и защищает ее от плебса. Такой идеал рисовался многим моим коллегам. И если говорить об РГГУ, то слышанные мной пожелания сводятся к пожеланию иметь хорошего начальника. Доброго и щедрого. Но любой «хороший начальник» не вечен, а место для огнедышащего дракона на вершине административной вертикали готово. Ученый совет состоит почти исключительно из подчиненных ректора, поэтому слова о том, что это высший орган власти, ничего не значат. В Ученом совете должны быть независимые и сильные фигуры. Не в личном, но в социальном плане. Поэтому для административной реформы, которую я предлагаю незамедлительно провести, надо, чтобы в Ученый совет вошли только люди, имеющие за собой голоса своих подчиненных, а назначаемые ректором администраторы, например проректоры, голосовать не должны.

А кроме того, давайте вводить tenure. Все работают по контракту максимум на пять лет. В контракте оговорены условия досрочного расторжения контракта, но никак не оговорены условия его продления.. Такие наемные работники не могут составлять республику ученых. Три контракта по пять лет – и tenure, а в каких-то особых случаях, когда известный ученый переходит в РГГУ, то и сразу.

Обещала сказать, чтó из моих пожеланий новоизбранному тогда ректору как-то все же осуществилось. Я пеняла, что не выполнено обещание, данное при избрании на первый срок: создать возможность любому члену университетского сообщества обратиться по важному для всех вопросу к коллегам и ко всему университету. Многолетние размышления о том, как бы это сделать, приняли практический вид, когда в ноябре 2011 года возник конфликт в связи с внезапным существенным снижением зарплат профессорско-преподавательского состава. Когда разница в оплате труда низов и верхов десятикартная и более, упомянутая выше республика ученых существовать не может. Корпорация может, оперный театр может, а университет погибнет от этого одного. Чтобы скрепить трещины, пообщали денег в будущем и создали «коммуникативные площадки».

Однако идея дать «трибуну» народу превратилась во встречи желающих с руководством, на которых разъяснялось видение всей ситуации глазами руководства. И хотя голос «народа» все-таки был здесь слышен, но скоро на встречах начальства стало больше, чем народа. И объяснение очень простое. Нарушение субординации противоречит административной вертикали. А что такое прийти на встречу с ректором или проректором? Это значит обратиться к высшей инстанции через голову своего непосредственного начальника. «Непосредственные» этого не хотели и сумели донести свою точку зрения до подчиненных. «Площадки» скукожились.

Восстановление университетских свобод – вещь реальная и возможная прямо сейчас. Мы имеем дело все-таки не с дикарями, с университетом, народом в целом неплохим, как-никак образованным, книжки все читали и что-то такое помнят про честь, например. Ну, или смогут вспомнить. Вот как я вижу протестное движение. На рабочем месте. Ну, и напоследок о детях. О молодом поколении, о тех, кто не понимает, что движет моими сверстниками. Как хорошо, что не понимают! О не понимайте! Я-то, увы, все понимаю. То, чему противостоишь, оставляет на тебе свой отпечаток. Нынешние молодые-зеленые непременно через пятнадцать-двадцать лет будут профессорами и руководителями в нашем РГГУ. Так всегда бывает, правда? Потому не о себе надо, о них.

Резюмирую. На рабочем месте не ерзать, не мириться с идиотизмом как нормой жизни.

Провести постепенный разбор вертикали, чтобы чрез два-три года иметь:

1. Максимальное число выборных начальников. Сроки пребывания у руля ограничиваются, но возвращение на такой же срок не возбраняется.

2. Ввести наравне с контрактной формой tenure.

3. В Ученый совет могут баллотироваться избираемые руководители (в том числе студенческие и аспирантские представители) и обладатели tenure.

Все это исполнимо, все это в наших силах и в силах нашей администрации, была бы воля. Надо торопиться!

Или прочтут это когда-нибудь в столетней пыли и вздохнут: «Они тогда еще надеялись…».

СВОБОДА – ЭТО УСЛОВИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ ОБРАЗОВАНИЯ, А НЕ КРАСИВАЯ ШЛЯПА НА УМНОЙ ГОЛОВЕ.

Август –сентябрь 2012.

[1] http://www. *****/society/54500.html